Рабыня Темного Властелина

— Мойся. Мыло — там. Полотенце — там. Быстро.

Мыло оказалось куском чего-то серо-коричневого, пахнущего дёгтем и травами. Полотенце — грубая холстина. Вода — обжигающе горячая.

Гризельда осталась в дверях. Не смотрела — стояла спиной. Оркский такт. Или не такт — а просто безразличие: голое тело человеческой рабыни её не интересовало ни в каком смысле.

Я сняла мешок, который считался моей одеждой. Разделась при чужой женщине без всякого стеснения — потому что после двух недель в подземелье стеснение осталось где-то в прошлой жизни, вместе с офисом на Тверской и кофемашиной за сто двадцать тысяч.

Влезла в чан.

И ахнула.

Не от боли — от ощущения. Горячая вода. Настоящая горячая вода, которая обволакивает тело, смывает грязь, снимает боль с мышц, распаривает засохшую кровь на спине.

Я закрыла глаза.

На секунду — только на одну секунду — я забыла, где я. Забыла про Кайруса, Ноктуррис, Светлый Альянс. Забыла про чужое тело, чужой мир, чужое имя.

Просто — горячая вода. И тишина.

Потом я вспомнила. Открыла глаза. Взяла мыло. Начала мыться — быстро, эффективно, потому что времени мало и Владыка ждёт.

Я мыла лицо и думала: интересно, какое оно теперь? Я не видела своего лица две недели. Не было зеркала. И не будет, наверное. В Ноктуррисе зеркала — роскошь.

Пальцы прошлись по щеке. Тонкая кожа. Острые скулы — тело истощённое, ясно. Нос — прямой, короткий. Губы — тонкие. Глаза... глаза я не могла ощупать, но они, я помнила, тёмно-зелёные. Кайрус их видел вчера. Все они видели. Только я — не видела.

Волосы. Мокрые, спутанные, тёмные. Длина — до плеч, обрезаны неровно. Пахнут — теперь, после мыла — дёгтем и травами.

Кто ты была, — подумала я, обращаясь к телу, которое было теперь моим. — Как тебя звали? Где твоя мама? Кто тебя бил?

Тело не отвечало. Тело — просто мылось.

Я закончила. Вылезла из чана. Полотенце — грубое, царапучее — обожгло разгорячённую кожу. Гризельда всё это время стояла спиной, теперь повернулась.

Посмотрела на меня.

И тут я поняла, что она видит меня — впервые. Без грязи, без крови, без соломы. Просто — тело.

Её взгляд задержался на трёх рубцах на спине — свежих, розовых. На кольцевых ссадинах от кандалов. На синяках, которых я даже не помнила, откуда они. На выступающих рёбрах — тело две недели ело один раз в день.

Её лицо не изменилось. Ни жалости, ни отвращения. Просто — оценка. Как у ветеринара.

— Одевайся, — сказала она. Указала на угол.

В углу лежала одежда.

Не мешок. Настоящая одежда. Простое тёмное платье из плотной ткани, длинное, с рукавами. Мягкие тканевые туфли. И — самое поразительное — чистое нижнее бельё. Что-то вроде рубашки и коротких штанов, из светлой льняной ткани.

Я замерла.

— Откуда? — спросила я.

— Владыка приказал. Одеть тебя. Не по-рабски. Ты теперь — при нём. Нельзя, чтобы приходила к его столу в лохмотьях.

Я одевалась молча. Платье — по фигуре, но чуть велико: тело слишком тощее. Туфли — по размеру. Пояс — тканевый, простой.

Впервые за две недели — я не раба по виду.

Кандалы на запястьях остались. Гризельда посмотрела на них.

— Владыка сказал — снять, когда доверие. Не раньше.

— Разумно, — сказала я.

Гризельда моргнула. Ещё раз. Внимательно посмотрела на меня.

— Ты странная, — сказала она.

— Я знаю.

Она хмыкнула. Опять — не смех, а что-то среднее между фырканьем и удовлетворением.

— Пошли.

Мы шли по коридорам замка, и я смотрела.

Вчера — по дороге в тронный зал — я тоже смотрела, но иначе. Тогда я собирала информацию для выживания. Теперь — для работы.

Замок был огромен. И разрушен.

Не буквально. Стены стояли, потолки не обвалились. Но всё — везде, куда падал взгляд — было в состоянии медленного разложения. Штукатурка отваливалась кусками. Плитка на полу — местами вздыбилась, местами провалилась. Гобелены на стенах — выцветшие, изъеденные молью, с большими прорехами.

Я насчитала минимум сорок серьёзных дефектов только на пути от бани до кабинета Кайруса. Каждый дефект — деньги. Каждый дефект — символ. Замок — визитная карточка правителя. Такой замок кричит: «Хозяин не справляется».

По коридорам ходили существа. Стражники — орки, зевающие после ночной смены. Гоблины — с ведрами, тряпками, дощечками. Один демон — низкий лорд, судя по одежде, — прошёл мимо нас, скользнул по мне взглядом, дёрнул уголком губ. Не поздоровался с Гризельдой, она с ним — тоже. Классовые различия.

Все они смотрели на меня. Быстро, украдкой. И в каждом взгляде — информация уже разлетелась. Ночью, пока я спала, слух прошёл по замку: человеческая рабыня решила бунт в Брухе, вернулась живая, спит в комнате, а не в подземелье.

Меня ждали. Меня обсуждали. Меня классифицировали.

Хорошо. Пусть.

Гризельда шла впереди — крупная, уверенная, с ключами, которые звенели на поясе. Ключей было много — штук двадцать, разного размера. Начальница рабов. Тюремщица. Хозяйка ключей.

— Гризельда, — сказала я тихо. — Сколько ты здесь?

Она не повернула головы.

— Долго.

— Сколько?

— Восемьдесят три года.

Я споткнулась. Не буквально — ноги пошли дальше. Но внутри — споткнулась.

Восемьдесят три года. Она работала здесь восемьдесят три года. Дольше, чем большинство людей живут.

— Ты видела прежнего Владыку? — спросила я.

— Да. Он меня и купил. Мне было двадцать. Он — умер тридцать лет спустя. Владыкой стал сын. Молодой. Я думала — не выдержит. Ошиблась.

— В хорошем смысле или в плохом?

Она наконец повернула голову. Посмотрела на меня через плечо.

— В обоих.

Мы дошли до тяжёлой деревянной двери, окованной чёрным металлом. Гризельда остановилась. Постучала — три раза, размеренно.

— Войди, — раздался голос изнутри. Тот самый — низкий, ровный, с шёпотом-который-был-громче-крика.

Гризельда посмотрела на меня. В её умных глазах — что-то новое. Не жалость. Не сочувствие. Предупреждение.

— Одна вещь, — сказала она тихо. — Он не любит длинные вступления. Не любит лесть. Не любит, когда ходят вокруг. Говори — что видишь. Прямо. Он — уважает прямоту. И — не улыбайся ему. Он это не так поймёт.

— Как поймёт?

— Как приглашение. Оскал — приветствие. Улыбка — предложение.

Я кивнула. Гризельда открыла дверь.

Я вошла.

Кабинет Кайруса был откровением.

Тронный зал — театр. Показуха. Место, где Владыка играет Владыку. Кабинет — реальность. Место, где Владыка работает.

И реальность была ужасающей.

Комната большая — метров восемь на десять. Три стены — сплошные полки с книгами, свитками, картами. Четвёртая — окно во всю стену, за которым — крыши замка и дальше вулканическое плато под красным небом. У окна — огромный стол из чёрного дерева. На столе — хаос.

Не «беспорядок». Хаос.

Свитки, книги, карты — в стопках, россыпях, разложенные, свёрнутые, полусвёрнутые. Между бумагами — чернильницы, перья, восковые печати, оружие (кинжал в ножнах, странного вида металлический жезл, короткий меч на подставке). На краю стола — тарелка с чем-то полусъеденным — я предположила, что вчерашним, судя по цвету. Рядом — три пустых кубка и один полный, из которого шёл пар.

За столом — Кайрус.

Он сидел не в кресле — на низкой деревянной табуретке, слишком маленькой для его роста, так что колени торчали вверх. Локти — на столе. Пальцы — в волосах. Волосы — растрёпанные, влажные, будто он только что окунул голову в воду. На нём был не вчерашний камзол, а простая тёмная рубашка с закатанными рукавами. Рукава закатаны — я увидела его предплечья.

Шрамы.

Много. Много, много шрамов. Белые, розовые, старые, свежие. Пересекающие друг друга. Некоторые — длинные, ровные линии от клинка. Некоторые — рваные, зубчатые — от когтей или зубов. Один — на левом предплечье — свежий, красноватый, с корочкой. Прошлая неделя, не больше.

Триста лет войны. И вся эта война — на его коже.

Он поднял голову. Посмотрел на меня.

Утром, при дневном свете, я увидела его иначе, чем вчера. Не «Тёмный Властелин на Троне». Просто — измученный мужчина в кабинете, заваленном работой. Тени под глазами — глубже, чем вчера. Или мне так показалось при факелах. Седина на висках — заметнее.

Он выглядел на все свои триста двенадцать. Не внешне — внутренне.

— Оставь, — сказал он Гризельде.

Она поклонилась — низко, коротко — и вышла. Дверь закрылась.

Тишина.

Кайрус смотрел на меня. Я смотрела на него.

Он оценивал: помылась, одета, стоит прямо, кандалы на месте.

Я оценивала: не спал, много пил (кубки), не ел (тарелка не тронута сегодня), работал всю ночь (свечи оплавлены до огарков).

Мы оба закончили оценивать примерно одновременно.

— Садись, — сказал он.

Указал на табуретку по другую сторону стола. Точно такую же, как его. Не «кресло для просителя». Не «низкий стул». Такую же. Равную.

Я села.

— Ешь, — сказал он.

Пододвинул ко мне тарелку. На тарелке — не вчерашнее. Свежее: хлеб — тёмный, плотный, с зёрнами. Сыр — жёлтый, острого вида. Мясо — жареное, тонко нарезанное. Фрукты — что-то похожее на яблоки, только тёмно-фиолетовые.

Настоящая еда.

Я замерла.

— Ешь, — повторил он. — У тебя дрожат руки.

Он был прав. Руки — чужие руки — дрожали. От голода, от волнения, от адреналина. Тело две недели ело серую кашу один раз в день. Тело было в шаге от того, чтобы отказать.

Но — не при клиенте.

— Владыка, — сказала я, — благодарю. Но я не ем в присутствии...

Я запнулась. Не «в присутствии людей». Он — не человек. Не «в присутствии тех, кто выше». Он — Владыка, здесь все выше меня.

— ...в присутствии тех, кто не ест сам, — закончила я.

Пауза.

Кайрус смотрел на меня. Долго. Медленно.

Потом — молча — взял с тарелки кусок хлеба. Отломил. Положил в рот. Прожевал. Проглотил.

Не отводя от меня глаз.

Демонстрация. Он ест. Значит, могу и я. Он сделал первый шаг — что для демона было эквивалентом... я даже не знала чему. Обнажения шеи, наверное. Или чего-то в этом роде.

Демоны не едят при других. Я это узнала от стражников. Еда — уязвимость. Демон ест только с теми, кому доверяет. Или с теми, кого не боится.

Ни того, ни другого он ко мне не должен был чувствовать.

Но он ел. При мне. Со мной.

Я взяла хлеб. Отломила маленький кусок. Положила в рот.

Хлеб был невероятный.

Не «вкусный». Я не могу сказать, был ли он вкусным — мой вкус был искажён двумя неделями серой каши. Но он был настоящий. Тёплый. Плотный. Питательный. Как еда, а не как пытка едой.

Я жевала. Он смотрел. Потом взял ещё кусок сам. Съел. Я взяла сыр. Съела. Он — мясо. Я — фрукт. Тёмно-фиолетовое яблоко оказалось кислым, вяжущим, но живым — я почувствовала, как сок обжигает горло.

Мы ели молча. Две минуты. Три. Пять.

И в этой тишине — было что-то интимное, чего я не ожидала. Что-то, для чего у меня не было названия.

Потом он положил недоеденное мясо на тарелку. Вытер пальцы о салфетку (салфетка! была салфетка!) и сказал:

— Достаточно. Работаем.

Я тоже отложила еду. Хотя могла бы съесть в пять раз больше — тело кричало о том, чтобы съесть всё, что на столе, и просить добавки. Но профессионализм — прежде всего. Я вытерла руки.

— Владыка, — сказала я, — мне нужны условия работы.

— Условия.

— Да. Три.

Он поднял брови. Микрожест. Означал, я думаю, что-то среднее между «продолжай» и «интересно».

— Первое, — сказала я. — Мне нужен доступ. К записям Шника. К отчётам лордов. К переписке с заставами. К картам. К любой информации, которую я запрошу. Без доступа я работаю вслепую.

— Дано.

— Второе. Мне нужны полномочия. Не ваши. Просто — уровня. Чтобы, когда я задаю вопрос лорду или казначею или командиру, они отвечали, а не отсылали к вам. Иначе каждое согласование займёт три недели, и мы не успеем.

Он кивнул. Один раз. Коротко.

— Дано. Ты будешь говорить моим голосом. По вопросам, которые я тебе делегирую.

— Спасибо. Третье.

Пауза. Я подобралась. Это было самое сложное.

— Мне нужно, чтобы никто — никто — не смел меня трогать. Ни лорд, ни стражник, ни кто угодно. Кроме вас. Если я — ваша собственность, как вы сказали вчера, то моя неприкосновенность — тоже. Если кто-то поднимет на меня руку, будет считаться, что он поднял руку на ваше имущество.

Тишина.

Долгая. Тяжёлая.

Кайрус смотрел на меня. И его глаза — впервые за всё время, что я его видела — изменились.

Не в цвете. Не в форме. В интенсивности. Как будто кто-то повернул регулятор яркости. Зрачки — сузились. Взгляд — стал тяжёлым, тяжелее вчерашнего в тронном зале.

Я поняла — не сразу, а через секунду — что я сказала.

Я сказала: моя неприкосновенность.

Я — рабыня. У рабов нет неприкосновенности. У рабов есть хозяин. Хозяин распоряжается ими как имуществом. Хозяин может дать, забрать, продать, наказать. Хозяин может использовать. По-разному. В том числе — тем, о чём я не хотела думать вчера ночью, лёжа на кровати в тёмном закутке.

Я не спросила — «Владыка, обещаете, что не будете». Я сказала — так, будто это уже решено, будто это часть договора, будто он уже согласился.

Классический приём. Ассумпция. Предположение как факт.

Но с ним это было не приём. Это была ставка. Огромная. И он это понимал.

Он мог оскорбиться. Мог возмутиться. Мог напомнить мне, кто я и кто он. Мог сказать: «Ты — моя. Я делаю с тобой, что хочу. Твоё дело — работать».

Мог. И — не сказал.

Он молчал. Я молчала. Секунду. Две. Пять.

Потом он произнёс — тихо, ровно, без интонации:

— Никто.

— Никто, — повторила я.

— Даже я.

Я моргнула. Раз. Два.

Он продолжил:

— Я не трогаю тех, кто не хочет. Никогда не трогал. Триста лет. Меня обвиняют во многом, рабыня. В этом — не имеют права. И не будут.

Тишина.

В его голосе — под ровным тоном — было что-то. Не гнев. Не оскорбление. Отвращение. К самому предположению. К тому миру, где это предположение приходится обсуждать. К тому факту, что я — женщина, попавшая в ситуацию, где такой вопрос закономерен.

И — что-то ещё. Глубже. Старее. Личное.

Я не стала спрашивать. Не сейчас. Может, никогда.

— Благодарю, — сказала я. — Тогда условия приняты. Приступим?

Он кивнул.

Я села прямее.

— Владыка, у нас шесть месяцев. Может, меньше — Светлый Альянс не будет ждать нас. За эти шесть месяцев мы должны сделать три вещи. Первое — деньги. Второе — армия. Третье — легитимность. В таком порядке. Потому что без денег нельзя кормить армию, а без армии нельзя удержать легитимность. Классическая пирамида.

Кайрус слушал. Не перебивал. Локти на столе, пальцы сплетены. Взгляд — сфокусированный.

— Начнём с денег. Ваша казна пуста, потому что налоговая система разрушена. Лорды не платят, потому что могут не платить. Это — вопрос не морали, а механизма. Нет механизма — нет платежей. Мораль работает у святых. У остальных работает механизм. Я предлагаю ввести стандартный налог. Пятнадцать процентов от дохода лорда.

— Они не согласятся.

— Согласятся. Потому что сейчас они платят непредсказуемо — иногда двадцать процентов, иногда пять, иногда ноль, но всегда под угрозой того, что вы придёте с армией и заберёте всё. Мы предложим им сделку: гарантированные пятнадцать процентов, в обмен на гарантию, что вы не приходите с армией. Для них — предсказуемость. Для нас — гарантированный поток.

Кайрус наклонил голову. Тот самый жест на один градус.

— Они всё равно будут прятать доходы.

— Будут. Поэтому — второе. Аудит. У Шника есть талант к цифрам, но нет полномочий. Дадим полномочия. Пусть проверяет отчёты лордов. Пусть сравнивает с реальными объёмами добычи, торговли, налоговых баз. Нашёл расхождение — штраф. Штраф — не «казнить», а денежный. Тройной размер недоплаты. Лорду выгоднее платить честно, чем воровать.

— Штрафы. — Кайрус повторил слово, будто пробуя на вкус. — Не казни. Штрафы.

— Владыка, казни — дорого. Каждая казнь — минус лорд, минус налогоплательщик, минус ресурсы на подавление сопротивления его родни. Штраф — плюс деньги, минус ноль. Штрафовать выгоднее, чем казнить. Всегда.

Он молчал. Обдумывал.

— Продолжай.

— Третье. Шахты. У вас девять шахт, работает одна. Восемь стоят — не потому что руды нет, а потому что нет управления. Введём государственную корпорацию — шахты работают, добыча идёт напрямую в казну, а лорды получают процент как акционеры. Не владельцы — акционеры. Разница огромная: акционер заинтересован в прибыли, а не в контроле. Лорд, который владеет шахтой, ворует. Лорд, который получает процент, следит, чтобы не воровали другие.

— «Акционер», — повторил Кайрус.

— Аналогов у вас нет. Придётся создать понятие.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом — впервые за всё утро — сделал нечто.

Он усмехнулся.

Не улыбкой — Гризельда предупреждала, улыбка = приглашение. Просто уголок губ — левый — дёрнулся вверх на миллиметр. Микроусмешка. Демоническая. Едва заметная.

Но я заметила.

— Ты говоришь так, — сказал он, — будто у тебя опыт.

— Владыка, у меня двадцать лет опыта в этом. В моём мире.

— И там ты была... кем?

Хороший вопрос. Прямой. Он слушал меня всё утро — и вычислил главное: я говорю как специалист. Не как случайная рабыня. Как человек, который занимается этим профессионально.

— Я решала кризисы, — сказала я. — Политические, экономические, репутационные. Ко мне приходили правители, чьи государства разваливались. Владельцы предприятий на грани банкротства. Люди с уничтоженной репутацией. Я делала так, чтобы государства не разваливались. Предприятия — не банкротились. Репутация — восстанавливалась. За это мне платили. Много. Я была лучшей в своём деле.

— Была.

Я посмотрела на него. На его тени под глазами. На седину на висках. На шрамы на предплечьях.

— Была, — согласилась я. — Умерла от переработки. Двадцать третьего ноября, в три часа сорок семь минут. Сердце остановилось. Я сидела за столом и не отправила клиенту письмо. Проснулась — здесь.

Молчание.

Кайрус не выразил ни удивления, ни сомнения, ни насмешки. Как будто «умерла и очнулась в другом мире» — обычная биографическая деталь. Как «родилась в Екатеринбурге» или «окончила университет».

Демоны, видимо, привыкли к странным вещам.

— И ты хочешь, — сказал он медленно, — вернуться? Домой?

Вопрос был не праздный. Я почувствовала — за ним стояла цена. Цена сделки. То, что я попрошу за свою работу.

Дома нет, — подумала я. — Дом — это Тверская, кофемашина, тридцать три года без семьи, без детей, без ничего, кроме дедлайнов. Дом — это офис, где я умерла. Дом — это мама, которая не знает, что я умерла, потому что мы полгода не разговаривали, потому что я не звонила, потому что дедлайн. Дом — это пустота, обёрнутая в брендированный шёлк.

Но здесь — тоже не дом. Здесь — задача. Огромная, невозможная, интересная задача.

Задача, пока — не дом. Никогда не дом. Но пока — задача.

— Да, — сказала я. — Хочу вернуться. Через полгода. Когда работа сделана.

Он смотрел на меня. Долго. Медленно.

Потом кивнул.

— Договор, — сказал он. — Полгода. Ты работаешь — я слушаю. Ты — моё имущество, но с неприкосновенностью. Ты действуешь моим голосом по вопросам, которые я делегирую. Ты получаешь доступ ко всему, что запрашиваешь. Через полгода — если работа сделана — ты идёшь домой.

— Как? — спросила я.

— Что «как»?

— Как я иду домой? У меня нет пути. Я попала сюда случайно. У меня нет магии, чтобы вернуться.

Пауза. Кайрус — впервые за утро — отвёл глаза. Посмотрел в окно. За окном — красное небо, вулканы, чёрные скалы.

— В этом мире, — сказал он тихо, — есть способы. Древние. Опасные. Дорогие. Я найду. Это — моя часть сделки.

— Владыка, — сказала я, — вы уверены, что это возможно?

Он повернулся ко мне.

— Нет, — сказал он честно. — Но если сделка невозможна с моей стороны — она невозможна с твоей. Мы оба ставим на может быть. Я — на то, что ты спасёшь империю. Ты — на то, что я верну тебя домой. Если ты сможешь — я сделаю всё, чтобы смочь я. Это — единственный договор, который я могу тебе предложить.

Я смотрела на него.

Триста двенадцать лет. Сорок семь трупов. Империя, которая разваливается. Ни одного союзника. Ни одного человека — простите, ни одного существа — которому он мог бы доверять.

И он смотрел на меня — рабыню, человеческую, слабую, чужую — и предлагал сделку. Ставку. Оба вслепую. Оба в отчаянии.

— Договорились, — сказала я. Подняла руку — правую, в кандалах. — Как это скрепляется у вас? У орков — плевок. У демонов?

Он посмотрел на мою руку. Потом — на свою.

— У демонов, — сказал он, — договор скрепляется словом. Слово Владыки — печать сильнее любой магии. Я сказал — значит, сделано. Ты сказала — я услышал. Договор заключён.

— Как формально, — сказала я. — В моём мире мы подписываем бумаги. Иногда в трёх экземплярах.

— В моём мире, — сказал Кайрус, — подписи можно подделать. Слово — нельзя.

— Разумно.

Пауза.

— Тогда — за работу?

— За работу.

Мы работали до вечера.

Не в переносном смысле — буквально. Часов десять подряд. Он показал мне карты — политические, экономические, ресурсные. Я их изучала. Показал отчёты лордов — за последние двадцать лет. Я находила расхождения — с помощью Шника, которого он вызвал через час после начала.

Шник влетел в кабинет с дощечкой, поклонился Кайрусу, увидел меня — за одним столом с Владыкой, в человеческой одежде, но с кандалами — и замер.

Потом поклонился мне.

Отдельно, глубоко, официально.

— Госпожа советница, — сказал он.

Я посмотрела на Кайруса. Кайрус — на Шника. Потом — на меня. Один уголок губ — левый, снова левый — дёрнулся на миллиметр.

Он не поправил Шника.

Значит — «советница» — теперь мой титул.

Формальный. Официальный. Демонический.

Пока.

Мы работали втроём — я, Кайрус, Шник. Гризельда приносила еду и питьё в течение дня, молча, эффективно. Один раз Кайрус вызвал Гроша — тот пришёл, послушал наш разговор об армии, минут двадцать хмурился, потом согласился с моим предложением о новой системе снабжения и ушёл, не сказав мне ни слова. Что для орка, вероятно, было высшей формой одобрения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.