- -
- 100%
- +
Пoстучитесь в грoбы и спрoсите у мертвецoв,
не хoтят ли oни воскреснуть, и oни
oтрицaтельнo пoкaчaют гoлoвaми.
( Артур Шопенгауэр)
Лиха беда начало
( Пословица)
Давным-давно, когда Земля была еще совсем юной, маленькой и плоской, и не успели еще устать три могучих слона, держащих ее на своих спинах, и не уплыла еще из-под их ног громадная морская черепаха, чтобы сгинуть безвозвратно в пучине бесконечного океана, жила себе страна под названием Амиран.
Страны – они как люди. А люди – они как птицы. А птицы – они как рыбы, летающие там, в глубине. В общем – все одинаково, вверху ли, внизу, или на той плоскости, что разделяет верх и низ, и на которой выпало жить нам с вами. Все одинаково, и утомительное разнообразие подробностей не делает нас чем-то исключительным. И что есть – было, и что было – будет, и страна под названием Амиран в чем-то очень напоминает то, в чем живешь ты здесь и сейчас.
Короче, была некогда такая страна, Амиран. А столицей там был город, называвшийся Мирандой, и правил в той стране государь по имени Бенедикт, а по отчеству Эдуардович. И жили в том государстве люди, называвшие себя миране. И были это люди как люди, славились рассудительностью, хладнокровием и склонностью к трезвому расчету. Были миране замечательными дельцами, отличными инженерами, великолепными финансистами и трезвыми политиками.
Это они – миране – подарили всем людям доброй воли такие изречения, как: «человек человеку – потенциальный клиент и покупатель» и «делу – время, потехе – все остальное».
Это миранские ученые сделали эпохальное открытие, что мир наш существует в пяти измерениях, которые суть: длина, ширина, высота, время и конвертируемая валюта. Но и до этого открытия Амиран развивался во всех этих направлениях.
И, надо сказать, делал это весьма успешно.
Вот такой была эта страна к началу описываемых дальше событий. А почему была? А вот об этом и речь.
Это ж только присказка. Сказка – впереди!
1
Царь Амирана Бенедикт Эдуардович, Великий Князь Заоколобуженский, Владыка Заозерья, Приозерья, Черного Болота и Пустых дворов, Великий герцог Холопинско-Урюпинский, хан Зангаданский и законный суверен прочих некогда добровольно присоединившихся стран и территорий, пожизненный Председатель Большого Государственного Совета, Президент Амиранской Академии наук и изящных художеств, Почетный Главнокомандующий сидел у себя в кабинете на втором этаже и в маленькое настольное зеркало разглядывал прыщик на своем августейшем носу.
Прыщик появился два дня назад. С чем было связано его появление Бенедикт не знал. Да и не это его волновало.
Вот уже вторую неделю не находил он себе спокойного угла во дворце.
Завтра должно было состояться бракосочетание его дочери Принципии. Царевна, или, как сейчас стало модно говорить – принцесса, Принципия бракосочеталась с Геркуланием Эрогенским.
Бенедикт Эдуардович плохо знал Эрогению, зато хорошо – самого жениха, этого долговязого, черноволосого, патлатого Геркулания, достойного сына своего папочки – в молодости отчаянного повесы и бузотера.
Об этих эрогенцах спокон веку ходила дурная слава, поскольку жили они там, на своем острове в основном за счет морского разбоя. Женщины, правда, от них всегда были без ума.
Сейчас-то, конечно, пиратство как государственная политика отошло в прошлое, но…
Эдуардыч вздохнул, тряхнул маленьким золотым колокольчиком и крикнул:
– Варвара Горгоновна!..
Массивная дверь неслышно отворилась и в кабинет, тяжело переставляя ноги, вошла столь же массивная секретарша.
Царь взглянул на нее, приветливо улыбнулся и, как всегда, испытал острое сожаление, что некогда взял к себе на службу эту уродину. Когда-то, когда все они, в том числе и его жена, были молоды, это было оправдано, так как уберегало молодую и вечно беременную царицу от приступов ревности. Теперь же, особенно после того, как Лолиточка, бедная девочка, отошла в мир иной, это казалось ненужным самоистязанием. Но и Варвару было жалко, да и работала она хорошо – и за страх, и за совесть.
Пока Варвара ковыляла к монаршему столу, улыбка на лице Бенедикта успела испариться, сменившись гримасой раздражения и недовольства.
– Что это? – хмуро спросил он секретаршу, протягивая ей листок бумаги.
Варвара, не доходя до стола, боязливо протянула руку и кончиками сарделечных пальцев с наманикюренными ногтями взяла ее.
– Список записавшихся на прием, Ваше Величество, – робко проблеяла она, взглянув на содержимое злополучной бумаги.
– Я вижу, что список. На какое число?..
– На… На завтрашнее, Ваше Величество. – Голос Варвары упал до шепота. Слез в нем еще не было, но какая-то сырость уже чувствовалась.
– Вот то-то и оно, что на завтрашнее, – продолжал сурово, не обращая ни на что внимания, царь Бенедикт, – а завтра у нас что? Что у нас завтра?! Свадьба! Что же мне теперь, свадьбу отменить? Или, может, тебя сюда посадить, чтобы ты их сама принимала? Что молчишь?!.
– Виновата, Ваше Величество, – прошептала близкая к обмороку Варвара, чувствуя, как холодеет лоб и подгибаются и без того слабые колени.
– Кто там у нас? Дай-ка сюда! – Он нетерпеливо приподнялся и, протянув через весь стол свою сухую длинную руку, цепкими узловатыми пальцами вырвал список из застывшей в воздухе руки секретарши.
– Ни на кого нельзя положиться! – Ворчливо бурчал он, опуская зад в кресло и надевая очки. – Все самому приходится делать. Скоро дойдет до того, что сам бриться начну и белье гладить… Та-ак, кто же тут у нас? Вольдемар Гунгутский… Опять!.. Вот же!.. Говорил же я с ним уже. Шустрило Пасюк… Или Пасюк Шустрило? – Он взглянул на Варвару. Она молча пожала плечами. – Пасюк, министерство юстиции, небось, опять на министра жаловаться будет. Дальше… Абрахам Буцман, ювелир, – это не тот ли Абрам, у которого в прошлом году Лолиточка серьги покупала? Ну-ну… Так, Залидзе, коммерсант, господи!.. Ну ни одного порядочного человека! А это еще кто? Пафнутий Ф. Харитонидус, маг. Мага мне еще тут не хватало.
И я согласовал этот список? Наверное, пьян был. В общем, Варвара, сама с ними разбирайся, рассовывай по другим приемным дням, предупреждай, делай, что хочешь, и чтобы я больше!..
Он в страшном раздражении бросил список на пол. Варвара, скрипнув сочленениями, подняла его и начала тихо пятиться к двери, плохо видя перед собой сквозь грозящие покатиться по щекам слезы.
***
Не успела еще захлопнуться дверь и в воздухе еще висел аромат Варвариных духов, как за спиной Бенедикта, скрипнув, повернулся вокруг своей оси массивный резной книжный шкаф, и в образовавшийся проем проскользнуло странное существо.
Немногие во дворце знали о существовании этой потайной двери. Царь знал, начальник охраны, еще несколько человек… Придворный шут Куртифляс был в их числе.
Бенедикт повернул голову на скрип и теперь наблюдал, как, одетый в свой обычный, невообразимо пестрый костюм, с головой, увенчанной красным колпаком с четырьмя рожками, заканчивающимися бубенчиками, шут на четвереньках приближается к нему.
Должно быть, Куртифляс изображал какое-то животное: может быть собаку, может быть пантеру, но больше всего он был похож на обезьяну – бабуина, расхаживающего по своей клетке перед хохочущей публикой.
Улыбка взошла на суровое лицо монарха.
Куртифляс, нещадно виляя задом, приближался. В зубах он нес какой-то клочок бумаги. Добравшись до стола, он сел на корточки, по-прежнему держа бумажку зубами, и презабавно поднял руки до середины груди. Видимо, он все же изображал собаку, и сейчас эта собака «служила».
Бенедикт прыснул со смеху, прикрывшись ладонью, и ласково погладил шута по голове, как гладят собачку, удачно выполнившую команду. Затем он взял из зубов Куртифляса послание и прочел:
«Папочка, Ваше Величество, я с Марго поехала на последнюю, самую генеральную примерку. К обеду не жди и не теряй.
Целую. Принц.»
– Они уже уехали? – Спросил Бенедикт.
Куртифляс молча энергично закивал головой в знак согласия.
Бенедикт покинул кресло и теперь, разминая ноги, прохаживался по своему кабинету – от стола к входной двери и обратно. Шут продолжал сидеть на корточках, поворачиваясь вслед за хозяином. Хороший такой песик, умный и преданный.
Бенедикт подошел к нему и ласково потрепал по плечу.
– Ну ладно! Вставай, вставай. Полно дурака-то валять. Мы ж тут одни…
Шут не торопясь, как бы нехотя и очень грациозно поднялся во весь свой немалый рост, медленным шагом, заложив руки за спину, прошелся вдоль стоящей у стены шеренги стульев, внимательно, склонив голову набок, глядя на них и как бы выбирая. Ни один из них, видимо, ему не понравился. Он обескуражено повертел головой, оглядывая скудно обставленный кабинет, не имеющий достойного его зада кресла и, видимо сделав свой выбор из того, что предлагалось, так же неторопливо направился к столу и, удовлетворенно вздохнув, погрузился в царское кресло, небрежно закинув ногу за ногу.
Бенедикт, продолжавший мерить шагами пространство кабинета, усмехнулся.
– Что, нравится?
– Я бы на твоем месте поставил кресло помягче. Царю не пристало иметь мозоли на заднице.
– Да я пробовал, – вполне серьезно сказал Бенедикт, – не понравилось. После обеда в сон тянет. А дела-то не ждут… Ладно, – добавил он, останавливаясь перед Куртифлясом, – давай, что там у тебя?..
– Да так, чепуха всякая, – протянул Куртифляс, томно откинув голову и глядя в высокий потолок, украшенный лепниной, – вся-акая ерунда… Две горничные вчера вечером подрались. Сегодня, с синяками и царапинами, чтобы не позориться, отправлены на кухню. Кстати о кухне, Дормидонт по-прежнему приворовывает. Вчера опять три языка упер.
– Да бог с ними, с языками, – заметил государь, – Дормидонт – это повар! Перед ним сам Гельмондон так себе, поваришка. Такого повара сыскать еще надо, тем более сейчас, перед свадьбой. Ты мне скажи, как там Ратомир? С этой, как ее… не встречался?
– На конюшню бегал. Но Розки там сегодня не было. Ее папаша так ее обработал, что она не то, что сидеть, стоять не может.
– Ладно, поболит и пройдет. Если это запустить, дальше больней будет. Что там про Геркулания слышно?
– Этот целыми днями на охоте пропадает. Со своими. Можно подумать, что он сюда охотиться приехал, – обиженным тоном добавил шут, – у себя дичи мало!
– У себя уж он, поди, всю перебил.
Бенедикту надоело стоять и он присел на краешек стола, поближе к Куртифлясу.
–Ну, что еще? Говори, не тяни.
– Урлах вчера скандал устроил.
– Урлах? – Удивился царь.
– Урлах, Ваше Величество, Урлах. Сердеция его опять в опочивальню не пустила, так он с горя напился в бильярдной.
– Один, что ли?
– Ну, немножко я ему составил компанию, а так, в основном, один. В уединении… вот, а потом его на подвиги потянуло, на сексуальные, в розовый флигель, к фрейлинам. Одна, молоденькая, Люсинда, в окошко от него выскочила. Хорошо, что второй этаж, не высоко. Да внизу еще клумба мягкая. Так он, представьте, хотел за ней с балкона прыгать, да штанами за ограждение зацепился…
Бенедикт представил себе эту картину – вот это самое непотребство, о котором повествовал шут, и его разобрал смех. Он хохотал все громче и громче по мере того, как Куртифляс живописал, оснащая все новыми подробностями, эту невероятную сцену грехопадения всегда такого тихого, робкого Урлаха – короля Ледерландии и мужа четвертой дочки царя – Сердеции.
С навернувшимися от смеха слезами на глазах дослушал его величество историю злоключений несчастного зятя и, когда того, наконец, выловили из фонтана и мокрого, чуть не захлебнувшегося, отнесли спать в его комнату, он почувствовал себя отдохнувшим, посвежевшим и даже помолодевшим.
2
Случалось ли вам видеть карету? Я имею в виду настоящую карету с узорной затейливой резьбой и рельефными гербами на дверцах. Сверкающую, стремительную, с хрустальными фонарями и застекленными окнами, колеса которой обуты в ребристый каучук, а нутро обито натуральной кожей? Не бричку, не тарантас, не шарабан и не общественный омнибус, прости, Господи? Не видели? Ну, и правильно! Откуда бы, если ездить в настоящей карете – это привилегия монархов. А часто ли их встретишь сегодня? И, тем не менее…
Карета, запряженная четверкой лошадей, выехала из ворот дворца, сопровождаемая любопытными взглядами солдат дворцовой стражи, и, резко повернув направо, отчего Принципию бросило на сидевшую рядом мягкую Марго, покатила по мощеной мостовой вдоль ограды парка. Два конных гвардейца скакали рядом, представляя собой как почетный эскорт, так и охрану. Ну, так, на всякий случай.
Не прошло и получаса, как, быстро миновав неказистые предместья, экипаж въехал в город. Принципия отдернула занавеску и выглянула в окно.
Освещенная ласковым весенним солнцем Миранда прощалась с ней, выставляя напоказ знакомые панорамы улиц и площадей. Прощай, Миранда! Огромный, прекрасный, таинственный мир, знакомый больше по рассказам фрейлин, пересудам прислуги, да таким вот, иногда случавшимся вылазкам из дворца. Бог знает, когда теперь снова попадет она в этот город, рядом с которым прошла вся ее жизнь.
Марго сидела неподвижно и важно, полная осознания ответственности за порученное ей дело. Даже восторженные восклицания молодой царевны, то и дело пытавшейся привлечь ее внимание к различным занятным пустякам, мелькавшим там, снаружи, не могли оторвать ее от глубокого переживания чувства собственной значимости. Царевна еще так молода и так легкомысленна, а окружающий мир тем и опасен, что кажется таким забавным, милым и безобидным. И недаром, конечно, именно ее, Марго, из всех прочих фрейлин выбрали и приставили беречь и охранять молодую царевну и невесту заморского принца.
Наконец, они приехали. У дверей двухэтажного особняка, отступившего несколько дальше вглубь квартала, чем окружавшие его дома, стояла хозяйка самого модного в нынешнем сезоне салона – мадам де Селявиль. Она помогла Принципии сойти на землю и повела их с Марго в примерочную.
Принципия здесь была уже раз пять. Теперь это был завершающий визит. Наряд, ее подвенечный наряд, был готов. Сейчас она его наденет и, если все будет, как должно быть, то это произведение портняжного искусства привезут во дворец, чтобы завтра она могла предстать перед алтарем во всем его сказочном великолепии.
Вы скажете – не царское это дело, самой мотаться черт-те куда на примерки. И будете, безусловно, правы. Но, в то же время, и вырваться хоть иногда из надоевших, пусть и роскошных, но привычных до оскомины, стен дворца, это так здорово. А, собственно, почему бы и нет? Вот и у Бенедикта не нашлось сколько-нибудь внятных возражений, когда Принципия потребовала отпустить ее в город. Пусть прокатится. Дать ей пару гвардейцев и опытную фрейлину в сопровождение, и все будет в порядке. Вот так и пошло. И никаких проблем. Ну, до сих пор, по крайней мере.
В примерочной – большой зале на первом этаже, уставленной зеркалами, золочеными резными креслицами, скамеечками, пуфиками и всякой прочей разнообразной мелочью, их уже ждали.
Старшая портниха и две служанки держали на руках нечто, напоминающее туман и водопад одновременно. Искрящийся водопад в тумане брызг.
– С вашего разрешения мадам фрейлина мы пройдем в малую примерочную. Там принцессе будет удобнее переодеваться. Я ей помогу. Люси, – обратилась де Селявиль теперь уже к портнихе, забирая у нее то, что та держала в руках, – я это возьму, а вы пока угостите мадам кофе и предложите ей наши последние заграничные журналы, может быть мадам – теперь она уже улыбалась Марго, – выберет что-нибудь и для себя.
Хозяйка салона, Принципия и две служанки скрылись за дверью на лестницу, ведущую на второй этаж, где располагалась так называемая малая примерочная, предназначенная для совсем уж важных и дорогих клиентов. Марго проводила их внимательным взглядом. Портниха, пышная, белокурая женщина лет сорока, тронула ее за рукав и пригласила:
– Прошу, мадам…
***
Малая примерочная в заведении мадам де Селявиль являла собой нечто совершенно фантастическое. Три стены этой, небольшой, в общем-то, комнаты – три стены, за исключением той, в которой была дверь, через которую и вошли Принципия и хозяйка салона, являли собой сплошные, от пола до потолка, зеркала. Сделав несколько шагов вглубь, Принципия обнаружила себя стоящей в центре бесконечного пространства, где не было ничего, и только она сама в немыслимом количестве копий-отражений заполняла его, совершая синхронные движения, отчего все это напоминало какой-то, увиденный в бредовом сне, танец. Еще там стояла кушетка, куда служанки аккуратно сложили шелк и кружева, после чего с легким поклоном удалились.
– Давайте, я вам помогу раздеться, дорогая, – говорила между тем Селявиль, стоя позади Принципии и разглядывая ее отражение, – сейчас развяжем эти шнурочки…
Принцесса стояла сама перед собой, глядя на себя и ощущая сзади прикосновения пальцев знаменитой модельерши. Прикосновения были легкими и нервными, они странно волновали ее. Глаза мадам де Селявиль, отраженные в зеркале, незнакомо и тревожно блестели.
Платье начало падать к ногам Принципии, обнажая ее шею, плечи, руки.
– Сейчас, эти крючочки…
Голос хозяйки салона стал хрипловат и она как будто слегка запыхалась. Голой спиной Принципия ощутила прикосновение двух твердых бугорков. Она вздрогнула, будто это прикосновение обожгло ее. Пальцы Селявиль бегали по ее обнажавшемуся телу. Принцесса подняла глаза и встретила взгляд раздевавшей ее женщины. Взгляд метнулся в сторону, на бледных щеках хозяйки расцвели два алых пятна.
– Что с вами, мадам? – Прошептала Принципия, которой стало немного не по себе. Этот взгляд… Никто никогда не смотрел на нее так. Разве что… И Принципия почувствовала, как кровь приливает к ее щекам. Она боялась взглянуть на свое отражение, чтобы не увидеть, как краснеет.
– Что вы, что вы, душенька… – бормотала сзади мадам, – просто вы так хороши! Особенно вот так. – И она легким движением сняла с нее лифчик, – я даже не знаю, не испортит ли вас мое платье.
Принципия стыдливо прикрыла ладонями обнажившуюся грудь. Сердце ее стучало громко и часто. Этот стук отдавался у нее в висках, и она испугалась, что модельерша тоже услышит его.
Но обе они услышали другой звук.
Что-то негромко и музыкально щелкнуло и отражение впереди куда-то поплыло, как будто бы закружилась голова. Зеркало медленно поворачивалось.
Пальцы де Селявиль вдруг сделались твердыми и холодными, они теперь цепко держали принцессу за плечи.
С тихим – Ах! – Принципия увидела как из образовавшегося темного проема в комнату шагнул Геркуланий. В глазах ее потемнело и она почувствовала, что опрокидывается куда-то назад, что сейчас упадет, и что не в силах сделать ничего, чтобы предотвратить это падение, но в этот миг крепкие руки сомкнулись у нее за спиной и она, почувствовав опору, облегченно и благодарно перевела дух.
С деликатным стуком захлопнулась сзади дверь.
– Наконец-то мы одни. – Прошептал ей в ухо Геркуланий.
Прижимая ее к себе, он целовал ее лицо, медленно подбираясь к губам.
– Герк, что ты делаешь? Не надо, Герк… – шептала она отворачиваясь.
Ни разу еще не были они так близки. Между ним и ею сейчас была только тонкая черная рубашка, сквозь ткань которой Принципия чувствовала твердые бугры и выступы его тела.
– Я не могу без тебя, – обжигал ее горячий шепот Геркулания, – я хочу тебя! Еще день, целый день!.. Я не выдержу.
– Давай подождем, – шептала она в ответ, – ну давай! Ведь только до завтра, только до…
Но тут губы его, наконец, нашли ее рот, а правая рука ласково, но непреклонно, убрав слабую защиту, легла на грудь, целиком вобрав ее в себя.
Токи могучей силы исходили от Геркулания, растворяя в себе, парализуя ее волю и сознание.
– Неужели сейчас? – мелькнуло у нее в голове. – Вот прямо сейчас? Тут? Господи!..
А его рука тем временем, спустившись с холмика груди, опускалась все ниже и ниже, прижимая ее все плотнее к этому молодому, красивому, сильному мужчине, который, в конце-концов, все равно завтра станет ее мужем и все это случится…
Она уже ощущала его всего, и даже то, что ее так пугало, о чем ей шепотом рассказывали молодые фрейлины. От этих рассказов осталось ощущение чего-то страшного, грубого – орудие пытки, пронзающее и рвущее плоть, и сквозь кровь и боль несущее почти преступное наслаждение.
Она почувствовала, как закружилась голова, он падала. Он ронял ее, медленно ронял и последнее, что она в силах была еще сделать, это шепнуть почти беззвучно:
– Герк… платье! Убери… платье…
***
Марго, фрейлина ее высочества, позвякивая ложечкой, размешивала сахар в вот уже третьей чашке кофе, которым потчевала ее гостеприимная Люси.
Они сидели в удобных мягких креслах возле круглого столика, на котором кроме чашек и вазочек в живописном беспорядке были разбросаны глянцевые, яркие журналы. Один такой журнал лежал раскрытый у Марго на коленях.
Люси оказалась великолепной собеседницей и с живым интересом слушала дворцовые байки и сплетни. Она горячо и искренне сочувствовала Марго, представавшей в этих рассказах жертвой клеветы и несправедливости. Негодовала вместе с нею. Смеялась, когда Марго говорила о чем-либо смешном и, между делом, вставляла на редкость умные и верные замечания, обнаруживая удивительное совпадение в мнениях с самой рассказчицей.
– Вы не представляете, Люси, – говорила с придыханием Марго, глядя в широко раскрытые, прозрачные глаза собеседницы, – двор, он только издали кажется веселым и праздничным: ах, какие милые дамы!.. ах, какие кавалеры! – на самом деле там сплошная грязь и интриги, интриги и интриги!
Она опустила глаза и тяжело вздохнула.
– Там любой готов перегрызть вам глотку. Вы думаете, там можно вот так, как мы с вами, с кем-нибудь поговорить? Ни боже мой! Тут же донесут и растрезвонят.
Откинувшись в изнеможении на спинку кресла, Марго сделала большой глоток, и кофе, булькнув, покатился по ее пищеводу. Она достала платок и, встряхнув его, промокнула себе кожу на лице по обе стороны крупного, воинственного носа. Затем подумала и высморкалась.
Почему-то сегодня примерка затягивалась. Видно, что-то было не так. Вечная история – в последний момент что-то приходится переделывать, или доделывать, или еще что-нибудь… Да бывает ли когда-нибудь, чтобы все шло гладко? Наверное, такого вообще не бывает.
Но, все-таки, что же там случилось?
– Что-то они долго сегодня, – ставя чашку на столик, произнесла Марго.
– Да? Разве? – откликнулась Люси. – Вы так интересно рассказывали, что я забыла про время. Ах, мадам, вы просто не представляете, как редко приходится общаться с людьми вроде вас – по-настоящему умными и интеллигентными.
– Ах, ну что вы!.. Однако же, пойти посмотреть?..
Марго, тяжко вздохнув, поднялась. Кресло нехотя выпустило ее из своих объятий. Она шагнула к двери, задев бедром и чуть не опрокинув столик, когда Люси, вдруг спохватившись, произнесла вполголоса:
– Да, кстати, чуть не забыла… Вот тут как раз то, что вы искали, по-моему. Мне кажется, это для вас…
Марго развернулась и, шагнув обратно, склонилась над Люси, сидевшей с журналом на коленях.
– Ах, действительно, какая прелесть. – Проворковала она. – Ну-ка, дайте, я посмотрю…
3
Зачем птицы сбиваются в стаи? Зачем рыбы ходят косяками? Зачем бизоны громадным стадом, видным, говорят, даже из космоса, несутся по прерии? Ведь и небо, и океан так велики и свободны – лети, плыви куда угодно! Да и прерия обширна, и травы в ней сколько хочешь, зачем же ее вытаптывать миллионами копыт?
Вот и люди так же. Стоит им попасть в незнакомую, непривычную обстановку, тянутся друг к дружке, норовят скучковаться, сбиться если не в толпу, то хотя бы в компанию.
***
Ближе к вечеру в бильярдной собрались все. Ну, почти все…
– Разбивай. – Предложил Шварцебаппер Геркуланию, подавая ему кий.
Геркуланий молча смерил взглядом коренастую, плотную фигуру партнера, усмехнулся, подбросил в руке кий, как бы примериваясь к его тяжести, резко встал в стойку, широко расставив длинные ноги и, почти не целясь, резким ударом развалил пирамиду.
Он не любил эту игру. Ему смешно было смотреть, как игроки с важным, сосредоточенным видом ходят вокруг стола. Ему противно было долго и тщательно прицеливаться, мысленно выверяя углы отскока. Карты и шахматы он не любил, впрочем, тоже.
Шварцебаппер, воспользовавшись небрежностью противника, уже забил два шара подряд и теперь, виляя туда-сюда крепким задом, выцеливал третий. Шары заходили у него легко, со смачным звуком. После каждого удачного попадания он распрямлялся и, ухмыляясь, бил себя кулаком по раскрытой ладони другой руки. Таким образом он выражал свой восторг по поводу удачной игры.