- -
- 100%
- +
Если кто и может пролить свет на эту загадку природы, не считая, конечно, самих хулиганов, бандитов и пьяниц, то это полицейские. Но они, разумеется, скажут, что этого тоже не знают, но зато они знают в каком районе можно патрулировать спокойно и без страха, а в какой можно идти только предварительно застраховавшись и написав завещание.
Район в обрамлении Большой и Малой Гончарных улиц, Дубовой аллеи и проспекта Эдуарда Девятого считался районом тихим, спокойным и благопристойным. Патрулирование тут, особенно в хорошую погоду, было делом приятным, безопасным и напоминало прогулку перед сном.
Четверо полицейских: сержант, капрал и двое рядовых – Петров и Сидоров, не спеша шли по Малой Гончарной. Ходить по улицам – это была их работа. Им за это платили, вот они и шли.
Сегодня, правда, было не до благодушного созерцания пробуждающейся природы и добротной архитектуры в стиле конца прошлого века. Сегодня наряды были усилены и призваны проявлять бдительность. Сегодня в город вошли части дворцовой охраны, а этих головорезов зря срывать с места не будут.
Сегодня в городе пропали наследник и еще какой-то король, кажется жених царевой дочки. Где их искать, и что с ними делать, если вдруг найдешь, было неясно. Зато понятна была обычная в таких случаях команда: хватать всех подозрительных.
Подозрительный пока попался только один. Он пытался влезть в форточку и это у него не получалось. Выяснилось, что он потерял ключи от собственной квартиры. Ему помогли. Тощий Сидоров без труда проник через форточку в помещение и открыл входную дверь. Обрадованный хозяин достал бутылку и четверым патрульным пришлось, уступая его напору, нарушить устав.
Сидоров пил, потому что это именно он был главным героем приключения. Сержант пил, потому, что он был тут главный. Капрал пил, потому что ему разрешил сержант. А Петров, ну, Петров – потому, что все пили. А он что – дурак отказываться?
Теперь им было хорошо. Погода стояла великолепная. Район у них был спокойный. Хотелось чего-то: не то еще выпить, не то спеть, не то совершить подвиг… Но пить было нечего, петь нельзя, а что касается подвигов…
– Тихо! – Скомандовал сержант.
Все замерли. Капрал хотел встать смирно – пятки вместе, носки врозь, руки по швам – но его качнуло, и он решил не выпендриваться.
Но тихо было и вокруг. Ничто не нарушало покоя приличного квартала. Добрые люди, населявшие его, давно уже спали, а если и не спали, то все равно старались не шуметь.
– Пошли. – Скомандовал сержант.
– А вот интересно, – подал голос Сидоров, – а вот если этого жениха так и не найдут, свадьбу отменят?
– Да ты что? Спятил? – Возразил капрал, и сержант посмотрел на него с неудовольствием, потому что хотел возразить сам.
– Как же можно отменить, – продолжал капрал, – если гости уже собрались и невеста готова? И вообще, это государственное мероприятие. Тут не жених важен, а это… – он пошевелил пальцами, – политика, понял?
– Ага. А как же без жениха-то?
– Да черт с ним, с женихом! – Встрял все-таки сержант. – Другого найдут. Тебе же говорят, политика!..
Глупый, тощий Сидоров в политике не понимал ни черта. Поэтому он сокрушенно вздохнул, и посмотрел вдаль. Там, вдали, кто-то быстрыми шагами пересекал мостовую, попадая тем самым как раз в зону их патрулирования. Сидоров вытянул руку и указательным перстом указал в сторону нарушителя.
– Во! Во!.. – Сказал он. – Смотри-ка!..
Все посмотрели и сержант, взяв в губы свисток, оглушительно свистнул.
Фигура стала поспешно удаляться, стремясь во мрак. Она вела себя подозрительно, и полицейский патруль кинулся в погоню.
***
Пафнутий Харитонидус услышал за спиной протяжную трель полицейского свистка и оглянулся вокруг. Вокруг не было ни души, если не считать маячивших в отдалении полицейских. Похоже, что свистели ему. Пафнутий на секунду замер, потом, решив, что проще уйти, чем полночи, а то и до утра объяснять в участке причины нахождения в данный час в данном месте и доказывать отсутствие дурных намерений, повернулся и двинулся прочь. Он быстро миновал освещенное место и в укрытии ночной темноты свернул в первый же попавшийся проулок.
Пафнутий, как это часто с ним бывало в последнее время, засиделся в аптеке, где он зарабатывал на жизнь в скромной должности ученика провизора. Хотя, вообще-то, он был маг, или, как их называют в народе, волшебник. Магом он был самым натуральным, хоть и без диплома. А диплома у него не было по вполне не зависимым от него обстоятельствам. Просто так уж получилось, что как раз в прошлом году, когда он должен был закончить Высшие магические курсы в родном Кранахе, курсы эти были скоропостижно закрыты. Местный епископ, недавно назначенный на эту должность, решив, видимо, показать всему миру, что не зря ест свой хлеб с постным маслом, объявил крестовый поход против магов, волшебников, ведьм и колдунов во всех их бесовских обличиях и проявлениях. Началась настоящая травля, закончившаяся тем, что толпа разгромила и сожгла здание курсов. Заодно сожгли и директора, а вместе с ним и еще нескольких профессоров – выдающихся знатоков эзотерики и оккультизма. Учеников, слава богу, не тронули. Удалось спастись и некоторым преподавателям.
Одному из них помог уйти от гнева разъяренной толпы сам Харитонидус на пару со своим приятелем и соседом по общежитию, Брютом, любимым учеником профессора. Потом Пафнутий ушел в Амиран, к своему дяде, аптекарю, а Брют, насколько это было известно Пафнутию, остался с учителем. Учитель, Валей бен Салех, могучий темнокожий колдун из далеких южных провинций, хранитель древней мудрости своего почти исчезнувшего народа, очень тяжело переживал случившееся. Он, помнится, плакал и кричал, рвал на себе мантию и остатки седых волос. Он посылал нешуточные проклятия на головы неблагодарного и невежественного народа и тех, кто этот народ подстрекал. Он каялся и клялся больше никогда не заниматься магическим искусством, пропади оно пропадом. В общем, он был вполне себе неадекватен, и спасти его – это был тяжкий труд.
Но спасти учителя тогда все же удалось. В благодарность за это бен Салех, отойдя немного и вернув себе душевное равновесие, подарил Пафнутию при расставании толстую тетрадь, в которой, как он сказал, было собрано кое что из сокровенных знаний его народа, и чем он, вообще-то не имел права, да и не собирался делиться со своими учениками в рамках учебной программы. Почитав потом то, что содержалось на страницах этой тетради, Пафнутий ужаснулся. Это и правда была темнейшая, просто-таки почти черная, магия. И он, конечно же, не собирался экспериментировать с описанными там ритуалами, зельями и заклятиями. Был момент, когда он даже хотел сжечь проклятую тетрадь во избежание соблазна, но потом все же передумал. Пусть будет… Но заглядывать туда он зарекся. Хотя и помнил, что там имеется.
В настоящий момент Пафнутий пробирался домой, если можно так назвать койку в общежитии, в комнате, где стояли еще три такие же койки и проживали еще три молодых, полных весенних соков, дебила. На что-нибудь лучшее у Пафнутия просто не было денег, а ночевать в аптеке запрещал дядюшка Маркус.
И вот, наконец, завтра – уже завтра, а, может быть, и сегодня, ведь вроде бы уже перевалило за полночь, с этим позорным существованием будет покончено! Да, не так просто засиживался в аптеке молодой маг. Не порошки он готовил для завтрашних немногочисленных покупателей. Была у него идея. И вот завтра, вернее уже сегодня, эта идея должна была принести свои долгожданные плоды. Он верил в это. Иначе зачем вообще жить, если нет надежды. Сегодня днем его примет сам Его Величество царь Амирана Бенедикт! И все решится. Дайте только сейчас ему, Пафнутию, добраться до своей продавленной койки. Ему надо выспаться, ему надо завтра иметь свежую голову и, черт побери! – свежий вид.
А тут эти менты! Как некстати!
А полицейские не отставали. Они знали этот район, Пафнутий – нет.
Он пытался уйти, сворачивая в проулки, проезды и подворотни, каждый раз рискуя оказаться в западне. Но пока что ему везло, если не считать того, что топот ног сзади не ослабевал.
Пафнутий начал уже задыхаться. Сидячая работа давала мало возможностей для тренировки ног и дыхательного аппарата. Он почувствовал, как закололо в правом боку. Надо было куда-то спрятаться. Дальше он бежать просто не сможет. Они догонят его, повалят на землю, будут бить, порвут единственный приличный костюм, и в чем же он тогда завтра…
Ах, боже мой! И надо же, чтобы это случилось именно сейчас!
Пафнутий свернул за угол. Это был уже пятый или шестой угол, за который он заворачивал. Он сбился со счета.
И опять это был маленький дворик, в который выходили парадные двери домов, освещаемые фонариками. Во дворике росли какие-то чахлые деревца, стояли скамейки, баки с мусором и не было ничего, ровно ничего такого, что сошло бы за укрытие для несчастного беглеца.
Он подбежал к одной из дверей и подергал за массивную бронзовую ручку. Бесполезно! Дверь была заперта, как и полагается. Все они были заперты. Там, за ними, за их надежной защитой спали честные, порядочные граждане. И никто не откроет, даже если постучать, напрасно и пытаться. Но что же тогда делать?!
Силы покидали Пафнутия. Все бесполезно! Его все равно догонят, и чем дольше за ним будут гнаться, тем злее будут потом бить.
И тогда Пафнутий решился на то, на что ни за что не решился бы в других обстоятельствах: он решил попробовать применить то, чему его учили на курсах. То, из-за чего таких как он жгли на кострах, из-за чего ему самому пришлось бежать на чужбину и начинать жизнь заново.
Ладно, хуже, кажется, все равно не будет. И потом, разве завтра он… Однако, об этом после! А пока…
Он спрятался за мусорными баками, понимая, как ненадежна их защита, но надеясь выиграть хотя бы минуту. Надо было перевести дух и хоть немного сосредоточиться. Как ни странно, нужная формула сама пришла ему в голову, будто только и ждала, когда понадобится. Он произнес ее и закрыл глаза. Он чувствовал, как утихает сердце, как деревенеет и сморщивается кожа, он уходил ногами вниз, а головой тянулся к далекой, холодной звезде.
***
Сержант с капралом, Петров и Сидоров вошли в азарт погони. Не было сомнений, что этот тип, ловко шныряющий проходными дворами и, видимо, отлично ориентирующийся в здешних лабиринтах – опасный преступник. Может быть, он даже как-то связан с пропажей наследника и тогда, конечно, их всех ждет почетная награда, а кое-кого даже и повышение по службе.
Этот ловкий прохвост старался их запутать, но они тоже были не лыком шиты, и всякий раз правильно угадывали направление его движения.
Самое паршивое, это если он спрячется где-нибудь в доме. Что, если у него есть ключ и он шмыгнет в дверь и успеет закрыть ее до того, как они увидят, куда он делся? Не зря же он петляет по дворам, значит, тут у него где-то его укрытие, его звериное логово.
И они снова ускоряли бег.
И вот, наконец…
– Ага!.. – Прохрипел сержант, на ходу вытирая рукавом мокрый лоб.
– Ага! – Торжествующе откликнулся капрал, поправляя на ходу кивер.
– Ага!! – Мысленно возликовал Петров, а Сидоров еще ничего не понял, потому, что отстал на несколько метров.
Этот негодяй, наконец, сам загнал себя в ловушку. А может, и не сам, а может, это они… Ну, конечно же, это они, своими правильными действиями вынудили его забежать в этот глухой замкнутый дворик, из которого – это они точно знали – не было другого выхода.
Они разбежались в разные стороны, ища, где он затаился, и снова сошлись, глядя друг на друга и растерянно оглядываясь по сторонам.
Дворик был пуст. Тут негде было спрятаться. Двери были заперты. Пустое пространство несколько разнообразили скамейки, врытые в землю возле дверей, несколько чахлых деревьев, мусорные баки и, сразу за ними, огромный дуб, высоко, почти до третьего этажа, поднявший свою крону.
Сержант изумленно глянул на это дерево. Странно… Вроде тут ничего такого не было. Он ничего не сказал, боясь, что его заподозрят в потере памяти. Остальные промолчали тоже. И только Сидоров, новичок в здешних местах, мог позволить себе бестактность подойти к дубу и погладить его по толстой, покрытой трещинами коре со словами:
– Ну, ништяк себе вымахал!..
***
Они ушли, ругаясь и отплевываясь. Двор опустел и только один Пафнутий долго еще стоял, чувствуя, как трепещут листья на легком ветерке и как мощно тянутся соки к ним под толстой корой.
Лохматый дворовый пес долго обнюхивал его ствол, а потом поднял заднюю лапу и помочился.
3
Задача была проста и понятна. Цель близка и видна, как на ладони. Подводили ноги. Они бежали нехотя и как бы через силу, хотя Ратомир и пытался, пытался до изнеможения, заставить их двигаться чуть-чуть быстрее.
Ноги не поспевали за сердцем. Оно шло вразнос и готово было взорваться фонтаном кипящей крови. Бутылка скользила в потной ладони и Ратомир испугался, что он не добросит ее с того места, которое они наметили.
Тем местом был лежащий на земле обломок доски с торчащим из нее ржавым гвоздем. Собственно говоря, этот гвоздь стал заметен только сейчас, когда Ратомир приблизился к нему. Это был действительно большой, ржавый и погнутый гвоздь. Теперь он стал осью, вокруг которой могла повернуться жизнь.
***
– Видишь эту доску? – Спросил его Геркуланий.
Ратомир молча кивнул.
– Ты должен будешь быстро, как можешь быстро, добежать до этой доски – запомни, до доски, ни позже, ни раньше… значит, добежишь до доски и с ходу… Ты гранату кидал когда-нибудь? Нет? Ну, ладно… С ходу, не думая и не целясь, швыряешь бутылку в голову во-он того, видишь? Да, в желтом таком… Он ближе всех стоит. И все. И сразу – назад. Только еще быстрее. В подворотню вбежишь – только вбегай посередине, там чисто, а то ты еще на ящики наткнешься, понял?.. Вбежишь, и беги дальше, на улицу, не останавливайся. Там меня подождешь, а я тут их сам… Ну, как, сможешь?
Ратомир попытался проглотить комок, закупоривший горло, и сказать:
– Да! – Но только молча кивнул головой.
– Молодец! – Выдохнул Геркуланий. – Ну, давай.
– Сейчас? – Вырвалось у Ратомира.
Тяжелая рука Геркулания легла ему на спину и помогла переступить черту, сделать шаг…
***
Он бежал, преодолевая густой кисель пространства и смертную слабость собственных мышц и суставов. Он бежал и смотрел на этот обломок доски – грязный, неровный, с остатками коры и заусенцами, торчащими в месте слома, он смотрел на этот приближающийся гвоздь, а когда до него оставалось совсем немного, начал отводить правое плечо и руку с метательным снарядом, назад. Он размахивался, готовясь бросить и, наконец, когда уже точно было пора, поднял глаза и увидел взгляд этого, стоящего впереди. На мгновенье взгляды их скрестились, и Ратомир увидел – первый раз в жизни – страх в глазах этого типа.
Это был страх перед ним, и он понял это мгновенно, без слов и рассуждений, и этот страх вдруг преобразил его. Это было непередаваемо: как бывает, когда долго-долго не можешь вдохнуть, а потом вдруг в твои легкие врывается воздух. Тело стало легким и послушным. Мир вокруг вновь обрел четкость, и рука надежно сжимала скользкое стекло, готовая к броску.
Тот же, в желтой рубахе, расстегнутой до живота, стоял и смотрел и ничего не мог сделать, уже ничего, и только руки его медленно ползли вдоль тела вверх в жалкой попытке успеть защитить голову.
Ратомир кинул и на долю секунды замер, чтобы увидеть результат. Тот все-таки успел поднять одну руку, и бутылка горлышком ударилась об нее, но это не смогло остановить ее неудержимый полет, и толстым массивным дном она врезалась ему куда-то в мякоть лица.
Дальше Ратомир смотреть не стал. Он сделал то, что должен был сделать. Он смог! И развернувшись на легких, пружинящих ногах, он бросился назад, слыша сзади хриплый рев и топот догоняющих ног.
***
Геркуланий с замирающим сердцем смотрел на этот опасный номер. Ратомир бежал быстро, но как-то неуверенно и потому неуклюже, странной, вихляющей походкой.
Ему было страшно. Геркуланий понимал это. Как понимал и то, насколько оправдан был этот страх. Но он знал и другое: знал, что сейчас наступает может быть главный момент в жизни этого полумальчика. Сейчас решается – станет он мужчиной, или так и останется недоразвившимся слюнявым слизняком, маменькиным сыночком.
Кто-то должен был сделать это. Видно, кроме него, Геркулания, больше было некому. Ничего, когда-нибудь потом ему скажут спасибо. Может быть… А пока…
Не глазами даже, а заострившимся чутьем, голым раскаленным нервом Геркуланий увидел, почувствовал какое-то мгновенное изменение, произошедшее там, на той самой черте, на которую выходил, чтобы переступить ее, Ратомир. Он увидел, как тот размахивается, готовясь к броску и, еще за долю секунды до самого броска, понял, что цель будет поражена, и что они уже победили.
Он смотрел, как бежит Ратомир, теперь уже сюда, и это был другой бег, другой Ратомир, и это была, независимо от того, как там все сложится дальше – выигранная битва. Главная цель была достигнута. Оставались мелочи, вроде этих пятерых.
***
Ратомир пролетел мимо него легко и бесшумно. Геркуланий подобрался и, когда следом в темный проем ворвалась бегущая фигура, сделал то, что и собирался. Он сильным толчком уронил штабель на пол и тот с грохотом рухнул прямо за спиной того, что ворвался сюда первым. Тот инстинктивно затормозил и оглянулся, и тут же получил хирургически точный удар ножом чуть пониже груди.
Геркуланий не мог позволить себе тратить время на лишние движения. Следом уже летел и падал, споткнувшись о баррикаду из ящиков, второй, и, не успел он еще достигнуть земли, как свирепое жало поразило и его.
Оба они умерли мгновенно, не издав ни крика, ни стона. Они не спугнули третьего, упавшего под ноги четвертого.
Оставался еще один удар, и еще одна маленькая победа будет сдана в архив.
Но пятый не появлялся, и не слышно было ни топота ног, ни тяжелого дыхания. Геркуланий выглянул. Посреди двора, широко расставив ноги, стоял тот самый, что говорил с ним там, в кабаке. Видимо, он был самый умный или самый опытный, а может быть и то и другое одновременно.
Он не смог остановить товарищей, кинувшихся в западню, но у него хватило ума не лезть туда самому, и теперь он стоял и ждал, готовый сразиться насмерть. Но уже на своих условиях.
Это понравилось Геркуланию. Он уважал достойных противников. Может быть, он мог бы даже подружиться с этим человеком, но не сейчас.
Сейчас между ними легла кровь, и просто так разойтись они уже не могли.
4
Принципия бесцельно брела по какому-то бесконечному коридору, тускло освещенному настенными канделябрами. Неясная тревога гнала ее все дальше и дальше и, словно находясь в каком-то полусне, она забывала о том, где она только что была, с удивлением обнаруживая себя уже в ином и совершенно незнакомом месте.
***
Весь вечер провела она у себя в комнате. Она не понимала, что с ней. Это было похоже на лихорадку. Ее начинало знобить и она куталась в одеяло, потом пот прошибал ее и она устремлялась к окну и, распахнув его настежь, жадно пила прохладный вечерний ветер.
Ей было стыдно и больно. Ей было легко и радостно. Она снова и снова переживала про себя произошедшее и чувствовала на себе руки и губы Герка, ощущала малейшие подробности и детали их стремительного соития.
Какого невероятного труда стоило ей, оставшись тогда одной, держать себя в руках и вести себя так, как если бы ничего, кроме примерки и не произошло. Каких нечеловеческих усилий стоило выдержать обратную дорогу, когда каждое слово, каждый взгляд Марго говорил ей, что ее тайна раскрыта и по ней ясно видно, чем она только что занималась.
Оставшись, наконец, одна, она в изнеможении рухнула на кровать и, наверное, с час лежала как кукла, без мыслей и движений, в блаженном полузабытьи восстанавливая истраченные силы.
Принципия знала о предстоящем ужине и загодя стала готовить себя к нему. Надо было привести в порядок не только глаза и прическу, но и сердце, и мысли.
– Я люблю его. – Шептала она, сидя перед зеркалом.
– Я люблю его… – откликалось ее отражение в темной глубине напротив.
– И он любит меня, – шептали ее губы, – а значит…
– А значит, нет в том греха, – говорили ей глаза, смотрящие на нее.
– Мне было хорошо, – признавалась она той, что смотрела на нее с той стороны.
– Но это было только потому, что это был он, – утешала ее та, – только с ним…
– И ни с кем другим, – кивала Принципия. – Никогда…
– Никогда!
***
Она была готова. Сейчас они встретятся с ним. В большом освещенном зале, за одним столом. Еще не рядом, это будет завтра, а пока по разные стороны, окруженные родственниками. Они будут смотреть друг на друга и улыбаться. Это ничего, это можно, ведь они – жених и невеста. Все, наконец, утряслось. Все разрешилось, и теперь все будет хорошо. Всегда будет хорошо. Как им было хорошо сегодня.
Сейчас ее позовут, сейчас…
Она взглянула на часы.
– Пора. – Сказали ей стрелки.
– Пора. – Сказало ей ее отражение и кивнуло головой на прощанье.
Принципия прошлась по комнате. Что же не идут? Точность – вежливость королей, а ее отец был вежлив. Что же не идут?
Она села. Снова встала. Нетерпение охватило ее. Что же там?.. Скорее бы уж! Как они выдержат это испытание? Не выдадут ли друг друга? Ведь теперь у них, кроме любви, есть еще и общая тайна.
– Нет-нет, нет, – подумала Принципия, – ни за что не пойду! Неприлично. Надо подождать. Пусть позовут. Что, в самом деле?..
И она снова решительно села.
– А что, если что-то случилось, а я не знаю?
– Я на минутку, – сказала она себе, – я только гляну…
В малой столовой, куда она спустилась, встретив по дороге несколько спешащих куда-то лакеев с заполошными и растерянными лицами, было пусто. Стоял накрытый стол, вдоль него нервно прохаживался метрдотель в белых печатках. На хорах настраивал инструменты маленький оркестр.
Тоскливо и протяжно прозвенела струна и Принципия захлопнула дверь. Во всем этом было что-то не то. И ей стало не по себе.
Поднимаясь по лестнице, она встретила Сердецию. Сестра, похоже, спешила куда-то и, кажется, была чем-то взволнована.
– Постой, – тронула ее за рукав Принципия, – подожди, что случилось? Ты не знаешь?
– Ах, это ты, цыпленочек? – Сердеция потрепала ее по щеке. – Ужин ненадолго отложили. Ничего страшного. Иди к себе.
–А что случилось?
– Ах, да что могло случиться? Ну, я не знаю, может, что-то подгорело на кухне. Ну, пустяки какие-то. Ты не волнуйся. Иди к себе, отдыхай, нас позовут.
Сердеция выпалила это все одним духом и снова потрепала Принципию по щеке – ласковый такой жест, успокоительный. Только какой-то нервный немного. Суетливый. И рука холодная…
– Иди, иди!.. – Повторила Сердеция, словно прогоняла. Похоже, она действительно торопилась.
– Куда все спешат? – Подумала Принципия, поднимаясь по лестнице. – А мне вот, кажется, спешить совершенно некуда.
И опять она осталась в своей комнате, наедине с собой и своими мыслями.
– Прощай, моя миленькая комнатка, – тихо сказала она, – завтра я уже буду на корабле. Сегодня последнюю ночь мы проведем вместе.
– Прощай, – сказала она, присаживаясь на кровать и гладя подушку, – прощай, моя мягкая! Какие сны ты мне подаришь на прощанье?
Она прилегла, стараясь не помять платье. Как хорошо, что сегодня еще можно одеться попроще. Без этих топорщащихся крахмальных нижних юбок. Сегодня она еще девочка и ей позволителен этот скромный наряд. И, кстати, эти нижние юбки уже выходят из моды.
Что же, все-таки, случилось? Почему отложили начало ужина? Почему все бродят, как неприкаянные?
Тревога сменилась каким-то сонным оцепенением, тишина царила вокруг, ветерок врывался в окно, шевеля занавески и помешивая воздух в комнате, как чай ложечкой в стакане…
Ветерок принес с собой где-то недавно слышанный звук. Тревожный и тоскливый – звук лопнувшей струны. Этот звук вошел в нее, и вибрация заполнила ее, как легкий газ заполняет оболочку воздушного шара. Он заполнил ее и она легко, будто став невесомой, поднялась на ноги.
Ветерок дунул ей в спину и распахнул дверь, и вынес ее из комнаты в пустой, полутемный коридор, где знобящим сквозняком гуляла тревога.
Она спускалась по лестнице, а навстречу ей то и дело попадались ее сестры.
– Принципия! – Строго сказала ей Софронея. – Когда ты научишься себя вести? Ну, куда ты идешь? Ты должна понять, наконец, что государственные интересы выше личных.
– А что случилось? Почему все идут наверх?
– Ничего особенного. Возникли временные трудности. Все проблемы будут разрешены, но требуется наше присутствие наверху. – Софронея показала пальцем вверх. – Наше место там. Пойдем!
И Софронея продолжила свой путь, гордо неся свое августейшее величие.