- -
- 100%
- +
А что такое «известная нам природа»? Бесконечно малый кусочек бесконечно огромного мира, который мы называем вселенной. И если где-то случится нечто, нарушившее привычный для нас ход событий, мы, разумеется, воспримем это как чудо.
Представьте себе, что вы суслик, живущий в норке в степи, а неподалеку от вашей норки есть насыпь, а на насыпи – рельсы. И вот по этим рельсам каждый день в одно и то же время проносится нечто огромное, шумное, воняющее, но привычное и неизменное. Ну, мы-то с вами знаем, что это поезд. И что этот поезд двигается по расписанию. А для суслика это явление природы, бывшее всегда, сколько он себя помнит. Это часть его жизни, столь же обязательная, как восход и закат солнца. И вот, в один прекрасный день, это нечто не прогрохотало в положенное время. Представьте себе, что солнце не взошло, или, напротив, не зашло за горизонт, а осталось висеть в небе, как забытый воздушный шарик, болтающийся под потолком ресторанного зала после праздничного банкета. Что это для суслика, как не чудо? А это просто в пяти километрах от его норки пьяный тракторист, переезжая пути в неположенном месте, повредил полотно. Ничего, скоро приедет ремонтная бригада, пути починят, тракториста посадят и все войдет в привычную колею. Но память об этом чуде, или, если угодно и как-то привычнее, необъяснимом явлении, останется в памяти суслика так долго, как он вообще в состоянии что-нибудь запомнить.
Я никого ни к чему не призываю, и никого ничему не хочу научить, но, как сказал философ Дидро: «Чудеса – там, где в них верят, и чем больше верят, тем чаще они случаются». Вот и все.
А значит – подождем. Все еще впереди, все еще только начинается!
Потому что, как очень верно сказал один известный Амиранский политический деятель: «Никогда такого не было, и вот опять»…
1
Время шло. Ожидание утомило собравшихся. Силуэты на экране ширм продолжали свой непонятный ритуальный танец. Там, за ними, происходило нечто очень значительное, от исхода чего зависит судьба отнюдь не только того, вокруг кого сейчас колдовали тени.
Смолкли шепотки. Печально опустил голову Ратомир, вспомнив, как там, в том злополучном кабаке, Геркуланий говорил ему: «Я хочу, чтобы ты знал, что я по-настоящему люблю ее». И он говорил это ему, Ратомиру, искренне. Он доверился ему, как другу. Стоило ли это всего того, что произошло потом? А Принципия? Слышала ли она от него такие слова?
Ратомир повернул голову и взглянул на сестру.
Принципия стояла, прижавшись к отцу, уткнув лицо ему в грудь. Она не смотрела туда, куда были обращены взгляды всех присутствующих. Надежда, пришедшая вместе с лекарями и вернувшая, было ей силы и желание жить, потихоньку, капля за каплей, минута за минутой, покидала ее. Ей вновь было трудно стоять, и она искала опоры в надежной фигуре отца.
Бенедикт стоял прямо. Немигающие глаза на высоко поднятой голове смотрели туда, где сейчас, как представлялось ему, шла борьба со смертью. В том, что эта борьба будет проиграна, Бенедикт не сомневался. Он понял, что Геркуланий обречен, сразу, как только увидел его тут. И сейчас он думал не о том, выживет ли несостоявшийся зять или нет. Он думал о том, что будет потом, завтра, послезавтра… Кому-то же надо думать обо всем этом. Тело нужно будет забальзамировать и, обложенное льдом, отправить в Эрогению. Нужно ли будет дожидаться тех, кто приедет за ним оттуда? Или лучше поспешить? И кому ехать в качестве сопровождающего? Поехать самому? Уж очень все скверно. Ведь не своей смертью помер молодой король. Могут ли там, в Эрогении, счесть его, Бенедикта, виновным в его гибели? И кто встретит его там? Кто займет престол? А если там начнется смута? Стоит ли соваться туда в такой момент? Не лучше ли подождать?
Похожие мысли сейчас – резво, перепрыгивая одна через другую, -носились в прекрасной голове Сердеции. Крепко, до боли, вцепившись в руку супруга, стояла она, вглядываясь туда, где, скрытое от посторонних глаз, рождалось будущее. Ее будущее. Всякое рождение сопровождается болью и кровью. Она, хоть и не рожала пока сама, знала это. Первая кровь уже пролилась. Будет и еще, куда ж денешься! Крови бояться – короны не видать! А корона Эрогении должна достаться ей. Ну, номинально, конечно, вот этому – она взглянула на снулую рожу Урлаха, – но только номинально, и то, только до тех пор, пока он…
А Урлах устал. Ну, сколько можно? Ночь уже к концу подходит, а он еще не ложился. Сердеция вот чего-то жмется. Чего это вдруг? Может быть, она пожелает разделить с ним ложе? Но ему-то сейчас, как раз, больше всего хочется спать. И чего это она его сегодня все про его предков да родню расспрашивала? Вроде, никогда это ее не интересовало. А, впрочем, ладно… лень обо всем этом думать. Отложим на завтра.
И король Ледерландии Урлах, напрягшись, подавил непроизвольный зевок. Все же он был король, а положение обязывает.
В отличие от Ледерландского, Арбокорский король был бодр. Съеденное мясо притупило голод, так что – жить было можно! Судьба Геркулания не особо волновала Шварцебаппера. Выживет – выживет, помрет – ну и… Плохо было, что намеченная на завтра свадьба уже точно не состоится. Но зато, если помрет, что, похоже, отнюдь не исключено, будут поминки. Хоронить-то, конечно, повезут на родину, но и здесь тоже… Кстати, можно будет присоединиться к траурному кортежу. Там, у них, в этой Эрогении, вин не делают, но зато там делают кое-что покрепче, и, говорят, очень даже ничего. Пиво, опять же, у них там хорошее. Не как в Арбокоре, конечно, – с Арбокорским какое сравнится?! – но тоже, вроде, пить можно.
Вот и попробуем. – Думал Шварцебаппер.
Какие мысли копошились под роскошным тюрбаном Ахинейского султана, или, скажем, прятались за узкими смотровыми щелями наследника Ахалдакии, угадать бы никто не смог, да, по правде говоря, никто и не пытался.
Куртифляс, спокойный и собранный, ждал развязки. Он был готов к любому повороту. Ратомир оказался жив и здоров, значит непосредственно Амирану пока что ничего такого, о чем он думал недавно, не угрожает, а что до прочих… Ну, с Эрогенией, конечно, испортятся отношения. Да плевать! Что им эта маленькая островная страна? Какие-то права на нее могут быть у того же Урлаха. Ну, как говорится, бог ему навстречу и попутного ветра в задницу. Где Ледерландия, и где Эрогения? Ему что, разорваться? Значит, кто-то там будет представлять его фигуру. Кто? Да ясно, кто! Вон она стоит. И станет она там, в стране мореходов, владычицей морскою. Да не жалко! И ей хорошо, и Урлаху как-то полегчает, а нам так и вовсе нет до этого никакого дела.
***
Тени, гулявшие по полотну ширм, вдруг замерли и вроде как удлинились. Вытянулись по вертикали. Видимо, священнодействовавшие там жрецы и их подручные прекратили, наконец, свое ползанье на коленках вокруг распростертого перед ними тела, и выпрямились во весь рост. Никто еще не успел понять смысл произошедшей метаморфозы, как стенки бутафорского храма раздвинулись, и оттуда вышла фигура главного лекаря – Панкратия.
– Священника! – глухим голосом уставшего человека возгласил он.
И это был приговор.
2
Свернуты были ненужные больше ширмы. Свернуты и унесены, как унесены были и все эти многочисленные и бесполезные лекарские атрибуты и принадлежности. Молча убрались за ними и сами лекари. Убрались, понурив головы, признав свое поражение. Отдребезжал жидковатый тенорок епископа, долго, в сопровождении своей многочисленной свиты, творившего положенный в таких случаях обряд над умирающим. Епископ спешил, но все же не успел. Не дождался конца обряда Геркуланий. Пришлось епископу прервать молитву и сухими пальцами закрыть ему глаза. А потом начать снова – начать то, что положено творить над уже бездыханным телом.
Подавленные скорбным величием всего этого, в общем-то обычного, но все же редко наблюдаемого в повседневной жизни, события, зрители собрались расходиться. Все кончено, и чего уж тут…
Куртифляс, возможно, менее других подавленный и впечатленный, а потому не потерявший своей обычной наблюдательности, заметил, как тащит Сердеция своего муженька куда-то на периферию сцены, куда-то за кулисы. Зачем? Это было очень любопытно. Уж явно не для того, чтобы уложить утомленного любимого супруга баиньки, составив ему компанию. Интересно…
Но, как бы ни любопытствовал Куртифляс, узнать содержание беседы царственных супругов ему было не суждено. Сердеция позаботилась о конфиденциальности. Оглянувшись по сторонам, и не узрев рядом ничьих любопытных ушей, она поставила Урлаха напротив себя и, глядя ему в глаза сказала:
– Дорогой, сейчас, когда случилось это несчастье, нам надо подумать о том, что делать дальше.
– М-м-м?.. – Вопросительно промычал супруг.
Дальше надо было идти, наконец, в опочивальню, это же ясно. Что делать с телом несчастного усопшего – об этом есть, кому позаботиться.
– Мы не простые смертные, – продолжала тем временем неугомонная Сердеция, – мы обязаны думать о будущем. О наших народах, вверенных нам богом. Ты согласен со мной?
Урлах кивнул. А что тут возразишь?
– Умер не просто король несчастной Эрогении, умер твой брат.
Брови Урлаха поползли вверх. Это что еще за…
– Ну, дорогой, ты что?! Ты же сын сестры отца этого Геркулания. Ты же сам мне об этом говорил.
– А-а… Ну-у…
– Здесь, по крайней мере, ты его ближайший родственник. Да и не только здесь, надо полагать. Кто, кроме тебя, может претендовать на престол в этой Эрогении? Кто, если не ты? И когда, если не сейчас? Вот прямо сейчас ты должен, пока все не расползлись, пойти и попрощаться с братом. И чтобы всем стало ясно, что ты – его брат! Ни у кого не должно остаться никаких сомнений. Брат! Понятно?
Урлах остолбенело уставился на жену. Ничего себе, заявочки! Брат, тоже…
– Да какой он мне брат? – Начал он. – Да я его и не знал почти что. Так, встречались пару раз, по случаю. Считай, даже и не говорили-то ни о чем.
Ну, что за дурак! – Сердеции хотелось завопить во весь голос. Хотелось схватиться обеими руками за его начавшие облезать на затылке патлы и драть их, драть, пока там совсем ничего не останется! Но она только выпустила сквозь стиснутые зубы скопившийся воздух и отвела взгляд в сторону от этой противной рожи.
Народ в основном еще стоял, но чьи-то спины уже маячили у выхода из вестибюля. Шут этот гороховый стоял и внимательно смотрел в их сторону. Чего уставился?..
Надо было торопиться.
– Слушай, от тебя теперь зависит судьба целой страны, целого народа. Если ты не заявишь сейчас – смело и бескомпромиссно – свои права на Эрогению, там начнется свара. Гражданская война, ты понял? Ты этого хочешь?!
Нет, этого Урлах, конечно, не хотел. Хотя, по большому счету, ему и было наплевать. Никогда он об этой Эрогении, пропади она пропадом, не думал, и даром она ему не нужна, ему вон своей Ледерландии за глаза…
А Сердеция тем временем продолжала, и то, что она только что сказала, оказывается, были еще цветочки.
– Значит, ты сейчас пойдешь и попрощаешься с братом. Скажешь маленькую речь, чтобы всем стало ясно, что ты скорбишь, но что судьба народа Эрогении тебе не чужда. Что ты не оставишь народ своего брата в беде, ты понял? – Не оставишь! Что ты готов в этот скорбный час взвалить на себя все заботы и о брате, и о стране, оставшейся без монарха.
Она перевела дух и снова яростно и твердо уставилась в по-коровьи осоловелые очи супруга. Этого идиота, которого так трудно, почти невозможно, расшевелить.
– А потом ты пойдешь к этим, эрогенцам, свите Геркулания. И скажешь им то же самое. Ты должен возглавить все хлопоты, связанные с погребением. Я тебе помогу, конечно. Мы его забальзамируем и отвезем туда, в Эрогению. Там организуем похороны. Есть такая примета: кто организует похоронный обряд, тот потом и занимает престол.
Да-а, – понял несчастный Урлах, – выспаться сегодня не удастся.
***
Ну, вот и все. Умер Геркуланий, король Эрогении, умер… Мысли об этом и вокруг этого крутились в головах всех, собравшихся в этот час в вестибюле дворца. Мысли – у кого ясные, у кого бессвязные, у кого и вовсе бестолковые – о мимолетности жизни и бренности всего сущего. Но, наверное, ни у кого не было такой каши в голове, как у притулившегося к колонне в дальнем углу Пафнутия.
– Ну, что?.. – Думал маг. – Вот оно… или – сейчас, или – никогда!..
Надо было решаться. Другого такого шанса не будет. Нигде и никогда. Но он никак не мог. Сердце колотилось, будто он уже пробежал парочку миль, или, как здесь говорят, верст. А он и одного шага не сделал. Туда… Где лежал, все еще окруженный скорбящими этот, которого он тащил. Тащил и защищал. И вот он теперь умер. А у него, у Пафнутия появился шанс. И Пафнутий снова пытался вытолкнуть свое, ставшее таким тяжелым и неуклюжим, тело. Вытолкнуть к этим… А ведь там сам государь! Что, вот так просто взять и подойти?..
А народ тем временем зашевелился. Кто-то уже направился к выходу. Еще немного, и все разойдутся. Останутся одни слуги. И что тогда? А ему куда деваться? Выгонят отсюда – обратно уже будет не попасть.
Вдруг наметившееся было центробежное движение сменилось на центростремительное. Двое – мужчина и женщина, явно не из дворцовой обслуги, пошли туда, куда так хотел попасть Пафнутий. Хотел, но боялся. А они шли. Они не боялись. Они явно имели право.
Пафнутий посмотрел на них внимательнее. Они шли рука об руку. Женщина была молода и красива. Мужчина был повыше и постарше ее. И, похоже, это она вела его, а не наоборот. Вид у влекомого был бледен, глаза растерянно бегали по сторонам, ноги шаркали подошвами по мрамору – им явно не хотелось идти туда, куда они шли. Наверное, так выглядел бы сам Пафнутий, если бы решился все-таки пойти туда, куда хотел.
Они дошли до границы круга, образованного стоящими вокруг мертвого тела. Женщина остановилась и, как показалось Пафнутию, подтолкнула своего спутника в спину. Он запнулся и сделал шаг вперед, туда, к лежащему, выходя за пределы этой, сама собой образовавшейся, границы. Чем тут же обратил на себя внимание окружающих. Потом он, видимо по инерции, сделал еще один шаг. И вот тут уже всем стало ясно, что это не случайность, и не просто так.
Ясно это стало и Пафнутию. И интересно. Незаметно для самого себя он двинулся туда. Просто, чтобы лучше видеть и слышать. Но, тем не менее, двинулся. И, кстати, не он один. Другим тоже стало любопытно.
***
Урлах остановился и растерянно огляделся вокруг. Все смотрели на него. А где же Сердеция?.. А, вот она, тоже смотрит, и слегка улыбается, и кивает ему незаметно – подбадривает. Ну, что же…
– Э-э… – Начал Урлах. – Господа!..
Горло перехватило и он закашлялся. Ну, – подбодрил он себя, – смелее! Это же мой брат. Да, мой брат!
– Это же мой брат, господа. Я хочу сказать… Мне так жаль… Я буду, это… Я возьму на себя все эти… расходы. Я хотел сказать – заботы…
***
– Что он там бормочет? – Бенедикт нахмурился и сурово уставился на зятя, которому вдруг пришла в голову блажь о чем-то тут поведать городу и миру.
– Папа, что ему надо?! – Принципия вдруг напряглась и отлепилась от него. – Чего он хочет?
Урлах услышал и вздрогнул. Этот голос – почти крик – сбил его с мысли, и он снова замолчал, испуганно уставившись на Принципию и Бенедикта.
В наступившей тишине явственно прозвучал голос Бенедикта.
– Это он намекает, дорогая, что престол Эрогении должен остаться за ним. Торопится немного. Хотя, в общем-то, он прав.
***
Горе лишило Принципию сил. Нахлынувшая ярость эти силы вернула, да еще с процентами. Она шагнула к оторопевшему Урлаху, сверля его горящими глазами.
– А ну, пошел вон! – разрезал тишину ее резкий, высокий голос. – Иди отсюда, шакал!
От неожиданности Урлах сделал шаг назад. Напрасно. Как раз позади него в этот позорный для него момент оказалось распростертое на полу тело. Он оступился и неловко упал спиной на мягко принявшего его Геркулания. Это уже было чересчур. Урлах завозился и, стараясь не опираться на мертвое тело, кое-как поднял свое, тоже чуть живое. Низко опустив голову, не глядя ни вокруг, ни перед собой, а только себе под ноги, но и там ничего не видя, Урлах прошел через расступившуюся толпу и пошел куда-то. Куда-то туда…
Он не оборачивался, и поэтому не видел того взгляда, которым его провожала супруга. В этом, хотя бы, ему повезло.
***
Принципия осталась одна. На самом деле одна – не было во всем свете того, кто мог бы разделить с ней ее горе. Но ей было все равно. Никто ей и не был нужен. А тот, кто был, лежал перед ней, уже бессильный защитить ее и утешить. И она опустилась перед ним на колени. А потом еще ниже. Прижалась к уже начавшему остывать телу. А потом приподнялась и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь, а так – и всем, и никому. Может быть, богу…
– Он мой! Никому не отдам. Это мой муж. Ясно?!
Ну, это она, конечно, поторопилась, – отрешенно подумал Бенедикт, взирая на происходящее, – мужем, слава богу, он еще не стал. Вот если бы стал, было бы куда хуже. Пришлось бы отстаивать ее права на престол в этой дурацкой Эрогении, пропади она пропадом! Ненужная возня ради ненужной страны. А куда денешься? Окружающие не поймут…
Да, в такой ситуации бестолковая и вредная суета была бы неизбежна. Возможно, война. А войны Бенедикт не хотел категорически. Бенедикт, вообще, был монархом новой формации. Еще только вступив в должность и отрешась от забав молодости, он огляделся окрест и ахнул. Перед ним, а теперь – под ним, лежала громадная территория, слабо заселенная, вся состоящая из плохо пришитых гнилыми нитками лоскутов не мытьем, так катаньем присоединенных его предками – как раз-таки любителями помахать мечом и шпагой. Страна нищая, дикая, косная и невежественная. С ней надо было что-то делать. И он делал. Он мостил дороги, он осушал болота на юге и обводнял пустыни на востоке, он основывал университеты. И на все это уходило пропасть денег. Деньги утекали, как вода в песок все тех же пустынь, а пустыни оставались все так же пусты, и дороги, ведущие в никуда, зарастали травой и колючими кустами. Даже разбойникам там поживиться было нечем.
А тут бы еще и Эрогения!.. Ну уж, не надо.
***
Сам не заметив, как, Пафнутий оказался среди людей, окруживших эту импровизированную сцену, на которой происходили все эти нелепые и невероятные события. Захваченный зрелищем, он даже как-то забыл о собственных проблемах.
Ах, эта принцесса, как она была прекрасна в своем горе!
Вот, – думал Пафнутий, глядя на нее, – вот человек, который меня не оттолкнет. Она уцепится за меня, как утопающий, а этот, Ратомир, подтвердит, что я – тот, за кого себя выдаю. Впечатлил же его мой нехитрый фокус с огнем там, на улице. Ему же невдомек, что это ерунда, которая под силу даже начинающему.
Ну, что же, – решился, наконец, Пафнутий, – тогда пошли.
3
– И это – король!.. – Усмехаясь про себя, думал Куртифляс, провожая глазами удаляющегося куда-то прочь незадачливого Урлаха. – Бедная Недерландия.
А, впрочем, черт его знает, – продолжал он рассуждать на давно волновавшую его тему, – может быть, при таком вот короле и хорошо жить? Слабый король, беззубая власть – делай, что хочешь! Ну, нет! Был бы я королем…
Но тут какое-то движение, возникшее где-то сбоку, почти вне поля зрения отвлекло его от рассуждений, имевших, безусловно, важное государственное значение. Куртифляс обернулся. Ага, так и есть. Похоже, этот изрядно затянувшийся спектакль продолжается. На сцену несколько неуклюже, расталкивая стоящих на пути, пробирался новый персонаж.
Куртифляс стоял в стороне от толпы, искренне полагая, что все, что могло случиться, уже случилось. Все равно сейчас все разойдутся, ну, так и ему, в общем-то, делать тут больше нечего. Поэтому он не сумел разглядеть того, кто решил зачем-то продолжить веселье. Мелькнула спина, облаченная в какую-то простецкую темную куртку и голова со светлыми растрепанными волосами.
Куртифлясу стало любопытно, и он шагнул вперед, туда, где, кажется, назревало какое-то событие.
***
– Вот это да!.. – Вот уж чего Ратомир не ожидал от своей всегда такой скромной, застенчивой сестры, так это вот такого урагана, такого вулкана – ну, а как еще назвать и с чем сравнить то, что она только что выкинула? Бедный Урлах, он тоже не ожидал, идиот… Нашел, тоже, время заявить о своем родстве с покойным.
А потом она бросилась к своему жениху, и в ее словах, ее голосе, ее позе было столько искреннего горя и отчаянья, что у Ратомира на глаза навернулись слезы. И сквозь эти слезы он увидел как к Принципии шагнул кто-то и сперва склонился над ней, а потом и вовсе присел рядом. Ратомир проморгался и обнаружил, что этот нахал не кто иной, как тот самый, с которым они тащили Геркулания. Этот маг, как его там зовут?.. Что-то смешное и нелепое, как и он сам – а-а, Пафнутий!
Похоже на то, что все, происходящее этой ночью, настолько выбило всех присутствующих из колеи, что никто не отреагировал должным образом. Никто не бросился на наглеца, не защитил от него юную царевну, изумленно поднявшую голову на этого, непонятно кого, вдруг оказавшегося рядом, бесцеремонно взявшего ее за руку и негромко спросившего:
– А хотите, он снова станет живым?
***
Несмотря на свой преклонный возраст, царь Бенедикт отнюдь еще не был дряхл. Стоя ближе других, он прекрасно расслышал эти негромко сказанные слова, произнесенные непонятно откуда взявшимся незнакомцем. То, что он услышал, было невероятно. Невероятно по своей беспардонной наглости и одновременно – по идиотизму. Этот тип что, сошел с ума? Или это он, Бенедикт ослышался? Он оглянулся, но это не добавило ему понимания. Вялое тупое любопытство написано было на лицах? – да нет, скорее мордах, окружавших его людей. На разворачивающееся зрелище тупо уставились бараньи, коровьи, свиные – какие угодно! Но не человеческие глаза. Им, этим всем, было все равно.
Бенедикт тряхнул головой, отгоняя морок, и шагнул вперед. Крепкой, отнюдь не старческой рукой, он схватил негодяя за шиворот и заставил подняться во весь рост.
– Кто это такой? – громко, так что слышно было по всему вестибюлю, вопросил он.
К нему со всех сторон, расталкивая придворных и гостей, спешили гвардейцы дворцовой стражи.
Ратомир стоял рядом и поэтому успел быстрее. Он шагнул к отцу и встал напротив, положив руку на плечо мерзавца. Мерзавец стоял, испуганно хлопая глазами и, похоже, пытался что-то сказать. Правда, безуспешно.
– Папа, этот человек помогал мне. Он был со мной там… – Ратомир махнул рукой в неопределенном направлении. – Мы с ним тащили Геркулания пока не встретили стражу.
Из-за всего произошедшего Бенедикту до сих пор было недосуг выяснить подробности и причины этой свалившейся на него беды. Обо всем этом можно было поговорить и завтра. Так он считал. Но эти подробности нашли его здесь и сейчас. Он знал только, что Геркулания и Ратомира доставил во дворец отряд стражи. Один из тех, что были посланы на их поиски. Больше он пока не знал ничего. А тут, оказывается, вот что!.. Ратомир тащил, с этим… Этот-то откуда взялся? Какое он имеет отношение к гибели Геркулания? И почему, наконец, он позволяет себе такие шутки?!
– Кто он? Откуда взялся? – Теперь вопросы были посланы не в пространство. Теперь Бенедикт адресовался непосредственно к сыну.
– Его зовут Пафнутий. Он шел по улице. Я попросил его помочь. Вот и все. А вообще он – маг.
– Кто?
– Маг. Волшебник. – Видя удивленное и недоверчивое выражение на лице отца, Ратомир добавил:
– Я тоже сперва не поверил. Но он доказал. Он спас нас всех, причем именно с помощью магии.
Бенедикт отпустил, наконец, воротник этого, как оказалось, вовсе даже и не негодяя, а человека, спасшего его сына, и отступил на шаг, внимательно осматривая то, что перед ним было.
Перед ним был довольно высокий мужчина, одетый так, как одеваются горожане среднего достатка, с непокрытой головой, на которой росли не слишком длинные и не слишком густые, светлые и растрепанные волосы. Абсолютно ничего примечательного. Да еще и Пафнутий!
Стража, оттеснив прочих, сомкнулась вокруг них кольцом. Вот, кстати…
– Это же вы привезли Геркулания?
– Так точно! – Рявкнул Аркан.
– А этот был с вами? – Кивнул Бенедикт на Пафнутия.
– Так точно!
– А зачем вы его привезли с собой во дворец?
– Распоряжение наследника.
– Зачем? – Теперь вопрос был адресован Ратомиру.
– Папа, ну, он же помог нам. И спас к тому же, я же говорил. Не бросать же его было. Надо же его было как-то отблагодарить.
– Отблагодарить, говоришь? Хм-м…
За этой любопытной беседой Бенедикт не заметил, как, оставив жениха, поднялась и встала рядом Принципия.
Слова Пафнутия, обращенные к ней там, внизу, не сразу дошли до нее. А когда она поняла их смысл, то первой мыслью было, что кто-то над ней издевается. Но она не успела среагировать. Отец оказался быстрее. И ей оставалось выслушивать теперь то, что вокруг нее говорилось. Слова Ратомира о том, что этот человек – маг, перевернули ее отношение к услышанному вначале. Может быть, это была не издевка? И сразу же дикая, отчаянная надежда, прорвав все шлюзы благоразумия и образования, хлынула в нее, заполнив целиком, вернув силы и заставив лихорадочно биться сердце.