Мысли из-под фуражки
- -
- 100%
- +
Оставалась чепуха: перетащить всё добро из лаборатории в подвал.
Был приятный майский день. Я повесил белый халат на крючок, вытащил из закромов полевую форму и принялся разгребать микробиологические завалы. Лаборантка Людмила Сергеевна замерла со шваброй наизготовку. Начмед с тоской смотрел на меня из окна. Он бы меня проклял, но в следующем месяце должна была пройти эпидемиологическая проверка медроты. А кто её должен был проводить? Правильно – ваш покорный слуга.
Часа три я грохотал ящиками и коробками с бесполезной чепухой. Подсобка оголялась, стыдливо показывая стены, не крашенные со времён маршала Жукова. Наконец остался только термостат. Я подошёл с одного угла, со второго, попробовал приподнять. Нет, точно одному не справиться. Надо звать подмогу. Звоню начмеду в медроту.
– Товарищ майор, разрешите несколько офицеров в помощь. Надо термостат вынести.
– Ты что, лейтенант, совсем офигел? То ему угол на складе под бактериологическое оружие, то ему хирургов, чтобы это оружие таскать. Нам что тут, по-твоему, больше делать нечего?
Судя по крикам из ординаторской «Куда, б…, с козырей ходишь?!» дел у докторов действительно было по горло.
– Товарищ майор, я один термостат никак не вынесу. А Людмила Сергеевна уже дама в возрасте, ей противопоказаны тяжёлоатлетические упражнения. Давайте людей, или я на вас её натравлю.
Майор скрипнул зубами и прислал сразу человек пять бойцов из выздоравливающих. Солдаты вошли в лабораторию, зябко кутаясь в рыжие халаты и с опаской поглядывая по сторонам. Без особой нужды они старались даже ручек дверей не касаться. Странные, у меня же тут не КВД.
Со всех сторон мы взялись за злосчастный термостат. Закряхтели, приподняли! Тяжёлый, зараза! Может, в нём золото партии спрятано?
С матюками и стонами тащим термостат к выходу. А он, гад, в двери не пролазит! Пытаюсь открыть вторую створку. А на ней все защёлки давно двадцатью слоями краски закрашены. Выламываю нафиг створку, на головы осыпаются окаменевшие куски краски, протаскиваем шкаф. На ступеньках он падает на ногу одному из бойцов, и солдат мгновенно из выздоравливающего пациента терапевтического отделения превращается в свежего страдальца из хирургии. Острым углом шкафа заезжаем второму в живот, тот сгибается в три погибели и стонет. Но своего груза не бросает. Молодой, наверное. «Дед» бы давно бросил.
Наконец дотащили. Подпёрли термостатом подвальную стену. Теперь она переживёт даже прямое попадание авиабомбы. Отпускаю солдат обратно в медроту, а сам впервые осматриваю термостат со всех сторон. Его задняя стенка как обратная сторона Луны. Такая же в прошлом недоступная и изрытая кратерами. А что это за крышечка внизу?
Любопытство меня когда-нибудь погубит. С хрустом отворачиваю крышечку и на пол подвала начинает хлестать вонючая ржавая вода. Оказывается, между двойными стенами термостата ещё с каких-то мохнатых годов оставалась вода. Испаряться ей было некуда: всё закрыто. А не булькала потому, что залита была по самую крышку. А это лишних килограммов сто. Вода вылилась, образовав на бетоне огромную ароматную лужу. И я с трудом, но поднял термостат за один угол.
Простите меня, бойцы. Я, честное слово, не знал.
Незаменимые людиРабота микробиологической лаборатории в армии скучна и однообразна. Кандидаты в повара и хлеборезы выдают однотипные, как солдаты на плацу, колонии кишечной палочки. «Умирающие от дизентерии» «косари» тоже не отличаются оригинальностью в микробиологическом плане. Одно развлечение – подарки из медроты в виде ангин. Тут в скучные ряды кишечной палочки вторгаются стафилококки и стрептококки, которых можно всласть потравить в антибиотикограмме и разложить на красочном ряде сахаров.
Никаких тебе таинственных случаев, никаких загадок. Рутина.
А тут приходит ко мне серьёзная дама, повар отдалённой подконтрольной части.
– Товарищ старший лейтенант, я для прохождения комиссии.
– Здравствуйте, проходите.
Лаборантка Людмила Сергеевна берёт у посетительницы все необходимые смывы. Сеем на чашки Петри, ждём урожая.
Наутро разглядываю ровные колонии кишечной палочки и замечаю по самому краю несколько подозрительных мелких колоний. Так, что это у нас?
Приходит повариха. Радостная такая. С шоколадкой.
– Извините, – говорю. – Но пока я вынужден отстранить вас от приготовления пищи. Посев выявил несколько подозрительных колоний. Необходимо провести диагностику. Вы как себя чувствуете?
– Отлично я себя чувствую, – у повара мгновенно портится настроение. – Подпишите мне санитарную книжку. Отродясь ничем не болела.
– Мария Ивановна, – стараюсь говорить максимально спокойно и доходчиво. – Я не могу допустить вас к котлу. Мало ли что у вас высеялось.
Повар недовольно бурчит, но я настаиваю на своём и отправляю её на повторный осмотр к терапевту медроты. Тот звонит через час.
– Да здорова твоя повариха. Чего ты паникуешь? Никакой клиники, стул в порядке. А на что хоть подозрение?
– Если бы я знал, – вздыхаю я. – Микробиология – очень медленная наука.
– Параноик ты, Пашка, – по-приятельски говорит терапевт. – Делать тебе в лаборатории нечего, вот ты и дуреешь.
– Может, и так, – снова вздыхаю я.
И погружаюсь в справочники.
На третий день исследований мои подозрения свелись к иерсиниозу. Для точной диагностики, конечно, необходимо использовать не только бактериологические методы, но и серологию с иммунодиагностикой, но у меня в ведомстве таких современных методов отродясь не было. Вопрос серьёзный, надо решать. Еду в гражданскую санстанцию с шоколадкой, и девочки, колдуя с агглютинацией при мне, подтверждают поставленный диагноз. Иерсиниоз, чтоб его.
Откуда взялась столь специфическая инфекция в нашей части, можно только гадать. Распространению иерсиниоза способствуют грызуны. А уж мышей на продскладе каждой части – навалом. Иерсиниоз называют болезнью холодильников, так что могли привезти откуда-то с новой партией продуктов. И ещё варианта три.
Инфекция, казалось бы, не особо страшная. Не дизентерия же. Организм здоровых людей часто сам справляется с вредоносной палочкой. Но тут случай особый: повар для полсотни солдат. И хоть нет у неё клинических проявлений – рисковать не стоит.
Звоню в часть. Диктую медику получившиеся результаты. Медик, старший прапорщик, начинает паниковать.
– Да как же это так? А чем это грозит?
За мной прилетает на личном автомобиле замкомандира, чуть ли не с мигалками летим спасать мир.
Провожу мероприятия. Вместе с прапорщиком начпро-дом устраиваем геноцид мышиного населения, полдесятка солдат обрабатывают дезсредствами склад и столовую, перетряхиваем запасы продуктов. Делаю сотню смывов с посуды, столов, стен, пола, картошки и свёклы. Ближе к вечеру собираю личный состав в столовой. Читаю длинную лекцию про иерсиниоз. Спрашиваю: поняли? Кивают.
– Точно поняли?
– Обижаете, товарищ старший лейтенант.
Консилиум терапевта и инфекциониста назначает лечение несчастной поварихе. Та пьёт лекарства и тихо проклинает меня.
Проходит пару недель. И радостная повариха снова появляется на пороге лаборатории. Рядом с ней – сияющий старший прапорщик, медик части.
– Пролечили? – спрашиваю я.
– Так точно, товарищ старший лейтенант. К повторному анализу готовы.
Наутро в чашке Петри ровные розоватые колонии кишечной палочки. Подлого иерсиниоза нет и в помине. За результатами приезжает медик.
– А где ваша повариха? – спрашиваю я.
– Так с самого утра уже у котла. Надо солдат готовить к полевому выходу.
– Подождали бы результатов анализа, – ворчу я.
– Но ведь всё в порядке? – беспокоится медик.
– А если бы не в порядке?
– Тогда совсем плохо бы было. Ивановна у нас в части – незаменимый человек. Других поваров в нашу глухомань днём с огнём не затащишь.
– Но вы же на время её лечения кого-то нашли?
Медик подозрительно молчит, разглядывает носки сапог.
Ну не могли же они…
– Так, коллега, а кто у вас в части последнюю неделю еду готовил?
– Так она и готовила, – отчаянно признаётся прапорщик. – Больше же некому. Другого повара не нашли. Да вы не переживайте, товарищ старший лейтенант. Мы для профилактики все руки мыли.
Ругался матом и проверял 84 человека на иерсиниоз. Но это уже совсем другая история.
Несчастные случаи
Я же не хотелНи для кого не секрет, что несчастные случаи вообще случаются. И в армии, несмотря на царящую там видимость порядка, они тоже не редкость. Потому что в замкнутом пространстве сотни молодых парней, вчерашних подростков, водят тяжёлую технику, стреляют из настоящего оружия, орудуют острыми колюще-режущими предметами. И калечат друг друга, а то и убивают, потому что среди них обязательно попадаются три-четыре идиота.
Из-за идиотизма одного такого индивидуума и произошла следующая история.
Тихим майским вечером в наряд на КПП подконтрольной мне части заступил рядовой Новиков. Рядовой уже успел отслужить почти год, искренне считал себя «дедом» и, как пишется в официальных документах, не раз, «используя мнимое умственное и физическое превосходство, вступал с сослуживцами в неуставные взаимоотношения». Домой рядовому Новикову искренне не хотелось, потому что до армии жил он в частном секторе небольшого городка на окраине родины, интеллектом не отличался, и в лучшем случае ожидало его родное ПТУ, в котором учились отец и дед, а потом завод. А хотелось ему совсем другого. И главное – быстро и без особых усилий.
В размышлениях о способах быстрого обогащения медленно проходил вечер. Дежурный офицер что-то раздражённо черкал в многочисленных бумажках. Рядовой Новиков скучал. Иначе как скукой своё дальнейшее поведение он объяснить не мог.
На свою беду мимо КПП проходил по каким-то надобностям рядовой Верес. Рядовой Верес служил только полгода, и поэтому не раз подвергался придиркам со стороны рядового Новикова. Увидев потенциальную жертву, Новиков воспрянул духом и решил стрельнуть у первогодка сигарету. Сначала хотел к нему вежливо обратиться, типа «Эй, ты – иди сюда!». Но потом покосился на офицера и решил не поднимать шума. А потому привлёк внимание Вереса довольно оригинальным способом: достал из ножен положенный дежурному штык-нож и метнул его в сторону солдата-первогодка.
Как потом рассказывал следователям перепуганный Новиков, он думал, что штык-нож упадёт у ног Вереса или, что ещё смешнее, ткнётся рукояткой в спину пробегающего солдата. По закону подлости, броску Новикова позавидовал бы сам индеец Чингачгук. Штык-нож крутанулся в воздухе и с хрустом вошёл в спину Вереса.
Спасибо производителям штык-ножей к автоматам Калашникова за то, что они не затачивают свои творения до остроты самурайских мечей. Лезвие пробило насквозь лопатку солдата-первогодка, проскользнуло между рёбрами и остановилось в считанных миллиметрах от правого лёгкого. Верес вскрикнул и упал.
Новиков сразу и не понял, что произошло. Он неспешно подошёл к лежащему сослуживцу, ткнул его ногой и произнёс что-то типа:
– Ну, б…, вставай, чего разлёгся?
Но тут из КПП, привлечённый вскриком, выглянул офицер. Дальше – шум, маты, медрота на ушах, вырванные из дома хирурги.
Верес, конечно же, выжил. И, если не считать дырки в правой лопатке, почти не пострадал. А вот Новикову пришлось оставить свои мечты о быстром обогащении и на несколько лет оказаться в очень неприятном месте.
Причём после оглашения приговора Новиков искренне возмутился:
– За что?! Я же не хотел.
Танки леса не боятсяСледующий случай можно отнести тоже как к несчастным случаям, так и к разгильдяйству и нарушению техники безопасности.
Сентябрьским утром на танковом полигоне проходили занятия по вождению тяжёлой техники. Рядовой Петров находился на месте механика-водителя, по радио им руководил инструктор старшина Иванов. Вспомните своё первое вождение в автошколе. Трясутся руки, спина мокрая, от каждого встречного автомобиля учащается пульс. А теперь представьте, что вы не за рулём малолитражки с относительно вежливым платным инструктором, который подстраховывает вас дополнительной педалью тормоза, а в многотонной стальной коробке с непонятными рычагами, ограниченным обзором и с матерящимся старшиной в шлемофоне. Паника, страх, спутанное сознание.
– Поехали! – заорал старшина.
Танк дёрнулся, взревел и медленно покатился по взрыхлённому полю.
– Ровнее держи!
Танк дёрнулся, пошёл криво и начал неумолимо приближаться к кромке леса.
– Куда, б…? – не хуже танка взревел инструктор. – Направо давай!
От испуга рядовой Петров, видимо, перепутал, где право, а где лево. И танк развернулся, врубился в ряды стройных сосен и проехал метров двадцать, словно спички, ломая смолистые стволы.
– Стой, б.! – истошно заорал старшина.
Петров команду услышал, но снова не понял. И танк сначала встал как вкопанный, а потом рванул из леса задним ходом.
В конце концов, танк – не «Шкода-Фабиа». Ему эти сосны не страшны, даже царапин на корпусе не оставили. Но по случаю поздней сентябрьской жары танкисты допустили страшное нарушение техники безопасности. А именно – для вентиляции был открыт запасной люк под сидением механика-водителя. Именно в этот открытый люк при движении назад и угодил расщеплённый пень сосны. Рядового Петрова впечатало в потолок, и танк остановился.
Солдата доставали целый день и частями. Наутро в мед-роту приехал его отец – какой-то милицейский начальник. По рассказам, сын хотел после школы поступать в вуз, но Петров-старший настоял на том, чтобы он сначала отслужил в армии. Вот и отслужил.
Старшину Иванова долго таскали по разбирательствам, но, к счастью для него, имелись запись переговоров и многочисленные свидетели. Ограничились увольнением из армии, да он и сам после происшествия не горел желанием остаться.
Месяца три офицеры лазили проверять, закрыты ли люки. А потом всем надоело.
Записки «пиджака»
Хлеборез«Пиджак» (армейск.) – офицер, попавший в армию после гражданского вуза.
Небольшое отступление. В конце 2000-х после окончания медицинского университета автор призвался в ВС РБ и служил в санитарно-эпидемиологической лаборатории крупнейшей в стране воинской части.
В армии меня не любили. Во-первых, я был проверяющий, а проверяющих вообще мало кто любит. Во-вторых, в части, где располагалась моя лаборатория, я никому не подчинялся, чем вызывал раздражение местного командования. Моё командование сидело в столице, а в Борисове я был засланный казачок. В-третьих, я был «пиджак». «Пиджак» такой, что вообще, вот до мозга костей, такой, что не знал, какой рукой честь отдавать и как следует пришивать погоны. В-четвёртых, из-за своей пиджаковости я над военными смеялся. Ну вот не могли мои мозги за эти два года повернуться так, чтобы я понимал все их приколы.
К примеру, привозят ко мне солдатика. Солдатик готовится на повара или хлебореза в части, которая через четыре дня «в леса» уходит, в войнушку играть. Я должен солдатика проверить, дабы не возбудил он в стройных рядах наших Вооружённых Сил какую-нибудь кишечную инфекцию.
Сею я анализы солдатика, и появляются в чашке Петри какие-то подозрительные белесоватые колонии. То ли кишечная палочка извращается, то ли что-то непонятное. Надо анализ дальше проводить. На среду обогащения пересеивать, на биохимический ряд ставить. А солдатику на должность пока дорога закрыта. До выяснения.
Пишу в карте: «Проверить», и всё такое. Объясняю бойцу, почему доктор не пускает его к вкусно пахнущему котлу с борщом и толстым ломтям чёрного хлеба. Солдатик грустнеет и уходит. Через две минуты в лабораторию прибегает подполковник, командир части, из которой прибыл источник подозрительных бактерий.
– Товарищ лейтенант, что за фигня?!
– Здравствуйте.
– Нам через три дня в лес, а вы мне повара не пускаете! – даже не запнувшись, продолжает подполковник.
С подполковниками надо разговаривать вежливо и максимально понятно:
– Во-первых, вы сами виноваты, что бойца так поздно привели. Во-вторых, весьма может быть, что ваш боец является носителем непонятной кишечной инфекции. И определить я её могу через пару дней. Быстрее бактерии не растут, как бы я ни старался. Существуют, конечно, современные экспресс-методы, но в доверенной мне лаборатории оборудование исключительно классическое, поэтому работаем на уровне Пастера и Боткина. И допустить вашего бойца в повара или хлеборезы, пока всё не будет ясно, я не могу.
– Твою мать, лейтенант! – понижает меня в звании подполковник. – Ты мне весь график занятий срываешь!
– А какие тут занятия? – говорю я. – Если у вас половина части обосрётся из-за этого хлебореза, виноват кто будет? Я буду виноват.
– Пиши, что ты ничего не нашёл!
– Так я же нашёл!
– А ты пиши, что не нашёл, – с нажимом, как тупому, объясняет военный.
– Не могу, товарищ подполковник.
– Я тебе приказываю!
– Не могу, товарищ подполковник. Я клятву Гиппократа давал.
И тут подполковника начинает колбасить. Потому что не привык он к неподчинению младших по званию. Орёт он, кулаком по столу и косяку двери стучит. Так стучит, что штукатурка сыплется и пробирки жалобно дребезжат. Сидит перед ним старший лейтенант в белом халате поверх погон, и имел этот лейтенант этого подполковника. Потому что у него, видите ли, клятва какому-то Гиппократу! Кто был по званию этот Гиппократ?! Небось, такой же «пиджак»?!
А начальство этого старшего лейтенанта в Минске сидит. А там такие страшные звери, что лучше с ними не связываться.
Любой нормальный человек что бы сделал? Взял бы тихонечко этого солдата и сводил бы его в лес или заменил бы, к чёртовой матери, ведь время ещё есть. Я бы в жизни об этом не узнал. Но подполковнику надо, чтобы всё было правильно, по Уставу, и до точки. А ещё ему надо ответственность на кого-то переложить. Поэтому он орёт ещё минут сорок. Я – ни в какую. Тогда он убегает в медроту и приволакивает с собой майора-начмеда.
Начмед мне тоже не начальник. И мой упёртый скверный характер уже знает. Но делать-то что-то надо. И они вдвоём начинают на меня орать. Причём начмед орёт и одновременно подмигивает мне обоими глазами, мол, не принимай меня всерьёз, я только для этого подполковника стараюсь.
И ведь есть же выход. Медленно, по буквам, объясняю это багровому подполковнику. Возьмите вы другого солдата. У вас в подразделении их несколько сотен. Если своих не хватает, одолжите у начмеда. А не хотите другого, свет клином сошёлся на рядовом Иванове, так отправьте анализ в гражданскую лабораторию. Там есть экспресс-тесты. Как раз за пару дней выясним, что за чужеродные твари живут в кишечнике доблестного повара.
Но подполковник живёт по схеме. И мои варианты ему почему-то не нравятся.
– Сука! – орёт подполковник. И убегает в гневе. За ним уходит начмед.
Через два дня на пороге лаборатории появляется тот же самый боец-повар. Вид у него бледный и замученный.
– Товарищ старший лейтенант, – жалобно блеет он и протягивает карту. – Переделайте анализ, пожалуйста. Нам завтра в лес идти.
– Признавайся, что с тобой делали, – суровею я.
Солдат отрицательно мотает головой.
– Таблетками кормили?
Солдат всхлипывает и кивает.
Понятно. Какой-то урод посоветовал подполковнику напичкать солдата антибиотиками. Мол, от антибиотиков всё живое сдохнет, и вредный доктор допустит солдата в повара. Ну, что делать? Сею солдата повторно. Наутро в чашке Петри сиротливые две колонии. Типичные для кишечной палочки. Это какими же дозами пичкали бедного повара!
Подполковник ходит гордый. Всё равно сделал по-своему. А через неделю из леса привозят двадцать бойцов с кишечной инфекцией. Нет, солдат-бедолага тут ни при чём. Просто они ему в помощники подкинули ещё двоих. А один из них – носитель.
Подполковник пытался задним числом подделать анализы. Хрен получилось. У меня лаборантка Людмила Сергеевна – сорок лет в армии. Она такие вещи за километр чуяла.
Но выговор мне всё равно объявили. Для профилактики.
Кодовые цифрыБыла у нас в части так и непонятая мною традиция. Приблизительно раз или два в день на моём столе начинал трезвонить военный телефон. Такой классический, чёрный, с крутящимся диском. И грубоватый мужской голос произносил какие-то непонятные цифры. Полагалось встать по стойке смирно, представиться и бодрым серьёзным голосом повторить за голосом эти цифры. Я при этом очень старался не ржать. И лаборантка Людмила Сергеевна, как истинный ветеран ВС, бросала на меня укоризненные взгляды и грозила шваброй. В конце содержательного диалога с телефоном полагалось оглушительно рявкнуть: «Старший лейтенант медицинской службы Иванов информацию принял», – положить трубку и тут же забыть. На том конце провода успокаивались, и дальше всё было в порядке.
Я поначалу спросил у начальника СЭЛ, старшего лейтенанта Юрика, который служил в части больше меня на две недели, поэтому был «дедом»:
– Что это за цифры и для чего нужны?
Юрик оторвался от «Косынки» на гудящем рабочем компьютере и махнул рукой:
– Забей.
Ну я и забил.
А через полгода к нам в лабораторию с какой-то оказией свалилась подполковник Маша. Маша – это была отдельная история. Во-первых, у неё была очень военная фамилия – Батян. Почти батяня-комбат. Во-вторых, она была целый подполковник медслужбы. В-третьих, она была блондинка, со всеми вытекающими. То есть загар от солярия, фитнес, маникюр, тонкие сигареты, и при этом подполковник медслужбы: мать-перемать, ходите строем. Не знаю, как это сочетается.
И вот сидит эта Маша, разбирает бумажки и разговаривает с нами. Мы уже три часа проверяем отчёты. Два раза сходили за кофе (если вы понимаете, о чём я) и восемь раз покурили. Так что настроение у Маши боевое.
И тут тренькает военный телефон. Поднимаю трубку:
– Старший лейтенант Иванов. СЭЛ!
И грозный голос начинает диктовать мне таинственные цифры кода Да Винчи. А тут Маша тянет меня за рукав:
– А вот тут у тебя что?! – и наманикюренным пальчиком в какую-то строку отчёта тычет.
Я отвлекаюсь на Машу, потому что целый подполковник рядом.
Грозный голос, видимо, обиделся на моё невнимание. И заревел на всю ивановскую:
– Товарищ лейтенант! Что вы там, б…, делаете?! Я вам серьёзную информацию передаю, а вы там с девочками хихикаете?!
И Маша это услышала. А так как она была не просто подполковником, а подполковником-блондинкой, то очень болезненно относилась к подобным вещам. Рывком выхватила у меня трубку:
– Имя?! Звание?! С тобой, мудак, не хихикает, а разговаривает подполковник медицинской службы Батян!
И понесла, и понесла. Я уж насколько подкован в филологическом плане, но и то в блокнотик записывал.
Нам после этого неделю не звонили.
ПостроениеНа утреннее построение я ходил редко. Во-первых, это была всё-таки не моя часть. Я же был в ней засланный казачок, помните? А во-вторых, меня никто не заставлял. А если не заставляют – зачем делать?
Но как-то пришли ко мне в лабораторию коллеги-медики из медроты. Я с ними ещё в универе учился, поэтому общались неформально. И говорят мне:
– А пошли, Паша, постоишь с нами.
– Да нафиг надо, – говорю им. – Холодно.
– Да пошли, интересно же тебе, «пиджаку», армейским воздухом подышать.
– Ну пошли.
Мы и пошли.
Очень скоро я пожалел о своём согласии. Конец октября, мелкий снежок вперемежку с дождиком. Раннее утро, стоим, как придурки, на плацу, ждём командира. А я вообще идиот, потому что поддался на эту авантюру. Холодно до одури. За спиной кто-то втихаря курит. Тянет противным сигаретным дымком.
Приходит командир. Курильщики проглотили окурки, не иначе.
– Товарищи офицеры!.. – и начинает речь толкать.
Стоим.
– Кто там ржёт в задних рядах?! Медики, небось?!
Стоим.
Командир видит мою фуражку и багровеет.
– Это кто там не по форме одет, мать вашу?! Выйти из строя.
А форма у меня была другая. В части, где располагалась лаборатория, такую форму носили только как парадную. То есть китель, брюки со стрелками, фуражка. Вокруг меня одни «пятнистые» в кепках, один я в фуражке. Белая ворона.
Нас, сэловцев, за эту форму даже за глаза эсэсовцами называли. Ещё и функции у нас были карательные. Эсэсовцы и есть.
– Вы что там, не слышали?! Выйти из строя!
И вот тут у меня случился конфуз. Я же не умею выходить из строя. Меня никто не учил. А медики ржут и выталкивают меня вперёд. Выхожу так, отбиваясь.
– Лейтенант Иванов!
И половина построения уже ржёт. Потому что «пиджак». Не так стоит, не так говорит. Суки! Я вам ещё вспомню!
– А-а, сэловец, – грустнеет командир. – Ну ладно. Стать в строй.