Секундант одиннадцатого

Обман всплыл спустя полгода, когда «Эксмо» опубликовало очередной роман-жвачку, несущая конструкция которого – плагиат основной сюжетной линии его текста, модифицированной на свой лад.

Автор-терпила попытался было воззвать к рацио, предложив «Эксмо» компромисс: его роман из корзины отправляют в печать, он же – о воровстве издательства помалкивает. И овцы целы, и волки сыты. В общем, всем будет счастье.

И, разумеется, самой попыткой переговоров попутал адрес. Ибо экономический уникум нулевых – воровской капитализм России – даже понятийного устава не имел. Вместо оного – хаос примитивнейших инстинктов.

Кто-кто? Алекс Куршин? Пусть сначала докажет, что он свой роман не украл. Таковой была реакция издательства на сетевой хайп, инициированный Алексом. Вот и вся правовая семантика.

Алекс стал вчитываться в московскую реляцию, испытывая нестыковку чувств и целей. Намерение «Эксмо» опубликовать на бумаге все его романы, с одной стороны, адекватной компенсацией за сотворенную ими гнусность, нареченную ими эксцессом исполнителя, будто бы служило. Но с другой, вопиюще противоречило практике нравственных джунглей, укоренившихся во всех мало-мальски значимых стратах России. Ведь по тому «кодексу» искреннее признание вины властным или экономически влиятельным субъектом было равносильно даже не слабости, а предательству интересов правящей камарильи. Нельзя было не учитывать и жесточайший кризис отрасли книгопечатания в эру Интернета, как и низкую приоритетность жанра, в котором он творил – историческая остросюжетная проза, ограниченного рынка сбыта.

Сколько бы он не жаждал увековечивания своего имени (притом что в электронном формате его книги были уже изданы), всерьез расценивать это предложение – за гранью фантастики – Алекс не мог. Между тем нечто подсказывало: контакт «Эксмо» как-то вплетен в контекст его недавних злоключений, иначе не объяснить. Скорее всего, через пару дней все проясниться.

Ясность наступила гораздо раньше, уже утром – новое сообщение. Но не от «Эксмо», с которым пусть шапочно, но прежде он был знаком, а от литературного и кинематографического агентства «Пегас» с репутацией «смотрящего» в мире российского сочинительства и кино.

Письмо деловито на загляденье: ксерокопии доверенностей от «Эксмо» и крупнейшей кинокомпании «Триикс Медиа», уполномочивающих «Пегас» заключить два отдельных соглашения. Первое – на публикацию трех романов Алекса Куршина издательством «Эксмо». Второе – на приобретение «Триикс Медиа» прав на экранизацию всех произведений автора и заказ киносценариев по ним. Общий гонорар: двести тысяч долларов. Немного по меркам Голливуда, но целое состояние для безвестного сочинителя, творящего на русском.

Ну и, наконец, в последних строках разгадка этой ярмарки щедрости: для согласования сценариев с продюсером и их увязки с режиссурой переселиться на год в Москву. Если предложение устраивает, то юрист «Пегаса» завтра к вечеру прибудет в Израиль с текстами соглашений.

Бинго! При нулевых шансах на успех Синдикат все же раскопал предложение, от которого невозможно было отказаться. Сколько же понадобилось поднапрячь умов, чтобы нащупать слабость, свойственную крайне узкому сегменту творческих личностей?

Ничто на этом свете не могло склонить Алекса рискнуть собственной безопасностью, как провокатор славы, оказалось, недремлющий. Предлагались бы одни деньги, стойкое неприятие страны правового нигилизма у Алекса не изменилось бы. Даже столь нетривиальные и по западным меркам, как двести тысяч долларов.

Дом Алекс построил и дерево посадил, обрел даже узнаваемость у тысяч читателей как публицист. Но те достижения были несопоставимы с известностью, которую сулит один-единственный художественный фильм, добротно сделанный. Его же сюжеты жутко кинематографичны, своей драматургией буквально просились на экран.

А еще недавно он был убежден, что при жизни картин по своим сюжетам он не увидит. Хотя бы потому, что, объявив акцию недоверия «Эксмо», он угодил в черный список российского книжного бизнеса, а кинематографического и подавно, в чем убеждался не раз. После же своей смерти, он полагал, таких шансов не могло быть и в теории – слишком велика конкуренция в отрасли, ежедневно пополняемой десятками сюжетов. Разве что объявится очередной хваткий плагиатор и растолкает прочих…

Между тем оферта Синдиката кардинально меняла его миссию на Земле, переводя ее в качественно новую нишу – интеллектуальных сливок общества, путь та перспектива – на фоне российского бесправия – под знаком вопроса и, не исключено, на кону его физическая жизнь.

Но только ради этого – позолоты славы, шанса, предоставляемого единожды – стоит рискнуть!

Алекс примеривался к проблеме долго, обсасывая ее сущности. В какой-то момент он понял, что идея, ладно изложенная «Эксмо» и «Пегасом», столь же виртуальна, как и способ ее доставки. Из двухсот тысяч долларов он, возможно, что-нибудь да получит, но, вполне вероятно, не приблизится к сокровенной мечте ни на шаг. Ведь кинопроизводство – сложный и капризный механизм, чувствительный к огромному числу факторов, главный из которых – бюджет. Стало быть, без банковских гарантий финансирования, соглашение о производстве фильма стоит не больше, чем истраченная на него бумага. И пока вторая сторона не представит аккредитив от первоклассного банка хотя бы на две трети бюджета, то говорить, по большому счету, не о чем.

Ответ Алекса мог изумить даже теневых воротил кинобизнеса: «Ваше предложение выдержано в жанре рождественской сказки и страдает от дефицита реализма. Между тем автор вполне приземлен, в связи с чем склонен взять на себя инициативу. Соглашение о трех экранизациях – прожект, рассчитанный на экономических простофиль. Оттого предлагаю ограничиться лишь одной экранизацией, зато обеспечить ей должную финансовую поддержку, как то: аккредитив от первоклассного банка, обеспечивающий ее бюджет. Кроме того, интерес автора к соглашению окрепнет, если второй стороной станет государственная кинокомпания, в частности «Мосфильм». По гонорару замечаний нет, единственная коррекция – полсуммы авансируется. Понадобится аккредитив и для обеспечения публикации моих романов, включающий затраты на рекламу. Если предложенные правки устроят, автор готов перебраться в Москву».

На этом переписка оборвалась, словно российская оферта – очередная провокация по слому воли объекта, по аналогии с израильской псевдорекламой об отмывке капиталов. Но спустя неделю Алекс уже жалел, что переборщил с гарантиями кинопроизводства. Одно дело разумно отбиваться от чего-то мутного, без дна и берегов, другое – требовать депонирования миллионов долларов на кинопроект, у которого даже нет сценария. Знание им предмета при этом – на уровне здравого смысла, как известно, с реалиями отрасли не всегда совместимого.

Но на дурочку мог и проскочить, если бы не выделывался…

Тут Алекса проняло, кто за его разработкой стоит и какой у того объекта к нему интерес. Шокировало ли открытие? От крутизны интересанта, да, дыхание перехватило, но в глубине души он догадывался об интересанте давно. Можно сказать с тех пор, когда прочертил схему своей осады в Тонон-ле-бен. И только сейчас до него дошел смысл его безрассудного отказа Карлу, едва тот озвучил географические координаты подряда – Россия. Безусловно, по своей воле он туда ни ногой, пока нынешний режим диктует будущее России. Но та власть все же не столь безнадежна, чтобы не выслушать предложение. Стало быть, дело было вовсе не в стране как таковой, а в подспудной догадке, насколько высока и, стало быть, опасна властная ступенька интересанта.

Теперь у мелькнувшей кометой «киноэпопеи» совершенно иной контекст. Выставленный им якобы «Пегасу» счет не то чтобы неприемлем – с материей события не согласуется. На том «этаже» гарантии не выдаются, он сам гарантия всему и вся, пусть с множеством оговорок и условностей. А чего там не приемлют, так это заносчивости и раскатанной губы. Верно, в их околотке припекло и, весьма похоже, кому-то в голову, но позволить себя иметь рядовому сочинителю автократический режим не может. Хотя бы из соображений престижа.

Нужно было что-то предпринять, причем любое решение казалось плохим или убыточным. Промолчать или пустить процесс на самотек – чревато, ведь слоны дико злопамятны. Но и сменить тональность – оборонительную на просительную – равно путешествию в Каноссу. Ладно, напишу. Предупреждал ведь, что возьму на себя инициативу…

Письмо Алекса будто «Пегасу» на сей раз вышло коротким: «Повышенное внимание к моей персоне подточило у сторон чувство реализма, о чем я, собственно, писал. Расклад же таков, что вопрос компенсаций и зачетов вторичен, отложим до более внятных времен. Зато первостепенен эскиз сути взаимодействия. Не проделав этого, будем толочь воду в ступе еще долго. Тем самым, напрашиваются переговоры о предмете сотрудничества через компетентного переговорщика. В ближайшие сутки готов его принять».

Озабоченность Алекса обрела взаимопонимание. Ровно через сутки – сообщение от неизвестного адресата с пометкой «Смотри вложение». В нем билет на вечерний рейс в Берлин и оплаченная бронь гостиничного номера, оба – на имя Алекса Куршина. При этом ни контактного номера, ни слова пояснений.

Между тем каких-либо подвохов или ловушек в том отклике Алекс не нашел, вникнув, что для тех или иных дискуссий для начала следует физически соприкоснуться. Как иначе? Через IP, дважды продырявленный, прицениваться? И стал собираться в дорогу, причем основательно, словно на сезонную вахту. До рейса – шесть часов.

С трудом уговорил Виктора, сына, доставить в аэропорт, не приоткрывая стержня проблемы при этом. Тот долго упирался, не понимая, ради чего должен бросить работу, но, будто уловив неординарность момента, согласился. Но, услышав, что до извоза должен подняться в квартиру, дался диву.

Большой чемодан в прихожей Виктора и вовсе изумил. Ведь в частых вылазках отца в Европу ручная кладь – логистическая норма. Тут же чемодан под завязку, не сдвинуть…

– Ты снова вляпался, – сокрушалось чадо, – новая история? В загуле отметелил кого-то? За бугром думаешь отсидеться?

– Не, не то… – возразил Алекс. – Другой масштаб.

– Неужели нечто круче, чем твой летний фортель, когда в салоне твоего авто пустые бутылки и вусмерть пьяные собутыльники, а полотделения полиции рвет и мечет тебя развести? Дабы признался в нетрезвом вождении… Забыл их предупреждение? Держать ментов за лохов у твоего отца больше не выйдет… – воспроизводил очередную серию отцовской одиссеи сын. Порой казалось, еще до рождения Алекса запрограммированной.

– Тормози, – оборвал повествовательный задор чада Алекс, похоже, передаваемый по наследству. – Хватить меня отчитывать, пользы от твоей болтологии – ноль. Соберись и выслушай. Касается, скорее, тебя, чем меня, – указал на лежащую перед ним папку глава семейства. – Здесь вся документация по моей восточноевропейской недвижимости, включая завещание в твою пользу. Куда и зачем я уезжаю, сказать не могу. В том числе потому, что нас, вполне вероятно, слушают. Пока я играю по неким правилам, то наезжать на тебя, а точнее, на твои имущественные права, не станут. Кто эти люди и почему меня прихватили, точно не знаю, хотя и представляю в общих чертах. Одно очевидно – с ними не потягаешься. На кону была эта папка, все концы которой вытащили, точно одноразовую салфетку. Как снимать ренту с недвижимости ты знаешь – помогал мне не раз. Но контрагентов я предупрежу: в ближайшее время сын меня замещает. Сколько буду отсутствовать, понятия не имею, но и могу вернуться через день-второй, что, как представляется, худшая из опций. Но если тебя интересует мой прогноз, отвечу: ничего из ряда вон, всё, так или иначе, устроится. Думаю, контакт между нами сохранится и будет регулярным. Точка.

– Ты это серьезно, папа?! – вызверился на отца Виктор, точно предок – источник всех его стеснений. – Что, белка к себе призвала!? Ты, вроде, две недели не пил.

– И кто только придумал для подарков ленту с бантиком? – игриво озадачился Алекс, обращаясь к некоему арбитру. – С подарками у меня будто полный ажур, а вот с голубой каемочкой на блюдечке ничего не выходит. Ладно, поехали. Чемодан я сам…

По пути в «Бен-Гурион» семья несколько размякла, наверное, потому, что не вполне комфортный эпизод близился к завершению. Болтали о чем угодно, только не о крутом вираже, куда занесло Алекса. Скорее всего, Виктор воспринял отцовскую историю в привычном русле – мелких пьяных конфликтов с органами правопорядка, из которых его родитель виртуозно выкручивался, но которые тем или иным контуром его, Виктора, задевали. Сын гордился своим отцом, хотя бы за экстравагантность творческой натуры, обзаведшейся крепким экономическим тылом, который передается по наследству. Но нести издержки при этом не хотел. В некотором смысле отец был для него музеем, причащение к которому престижно, но вход, в который должен быть по удобному расписанию и всегда бесплатен. Впрочем, для общества, мерно обрастающего потребительским жирком, ничего необычного. И Алекс уже забыл, с каких пор воспринимал отношения с сыном как не реформируемую данность.

Попрощались они все же теплее, чем обычно, передавая болтанку настроений – между осознанием перекосов дня и верой в благополучный исход злоключения, бывшей, разумеется, самоуспокоением.

***

Алекс воспринимал «Бен-Гурион» как КПП между позевывающей повседневностью и территорией европейского лубка, воспоминаниями о котором он большую часть времени жил. Потому свои частые вылазки в Европу он планировал с особым тщанием, избегая узких мест и проблемных обстоятельств. В этом ремесле он столь поднаторел, что слыл дрессировщиком черных лебедей туризма.

За двадцать восемь лет Алекс изучил «Бен-Гурион» до того хорошо, что, ему казалось, он мог перемещаться по нему вслепую. Между тем лоукостером «Germania» он прежде не летал, не представляя, где у того стойки регистрации. Тут как назло информационное табло зависло, но спустя минуту-другую заработало вновь, сориентировав, куда путь держать.

Однако та заминка оказалась сущим пустяком на фоне того, что произошло далее. Технологическая цепочка «служба безопасности – регистрация – паспортный контроль» мурыжила Алекса намного дольше, чем обычно, и как ему казалось, обменивалась некими сообщениями. Но главное – изучала его то с опаской, то с нездоровым любопытством. В какой-то момент ему даже захотелось повернуть назад – от неувязок и сигналов беды, множащихся точно бактерии.

Между тем талон выезда паспортным контролем выдан, стало быть, его страхи и подозрения – плод болезненного воображения, расшатанного многосерийной драмой. Впрочем, впереди просвечивание ручной клади и личных принадлежностей. Тут, по завершении процедуры, в момент вдевания ремня в джинсы, контролер сообщает: «Тебя приглашают на таможенный досмотр».

Алекс не то чтобы растерялся – не представлял, о чем вообще речь. Ведь таможня в аэропортах, он полагал, замыкается на прибывших пассажирах, притом что при выезде есть свои и немалые ограничения, в частности, на вывоз наличных.

Оказывается, выездная таможня присутствует, только, в отличие от въездной, своими скромными размерами неприметна. Алексу вновь захотелось перенестись на родной диван, отринув склочную, пересоленную конспирологией реальность. Ничего-то противозаконного он не вез – знал это совершенно точно. Не считая, разумеется, исходных текущей миссии, попахивающей то шпионажем, а то и вовсе изменой родине. Но те ассоциации Алекс упорно гнал от себя, поскольку не был носителем секретов, более того, никто его пока не склонял какие-либо сведения добыть.

– Заходи, господин почетный путешественник, – пригласил Алекса спортивного вида мужчина без униформы и знаков ведомственного отличия.

– Багаж на стойку? – вяло поинтересовался Алекс, уже зная, что ни ручная кладь, ни сданный при регистрации чемодан здесь ни при чем. Ничего общего с простоватой публикой – таможенниками – два щеголеватых молодца по ту сторону стойки, чуть старше сорока, не имели. Навскидку, три университета на двоих.

– А это кто? – Алекс повел головой в сторону напарника атлета.

Атлет вперил в «досматриваемого» недружелюбный взгляд, казалось, служивший паузой для поиска ответа. Но, похоже, найти его он не смог и лишь безадресно помахал указательным пальцем.

– А, понял! Мол, мы здесь интервьюеры, – откликнулся на жест атлета Алекс. Продолжил: – Все же твой спутник – кто? Я, конечно, не настаиваю, но, если вы, ребята, намерены о чем-то поговорить, помимо погоды в Берлине, то доставайте ваши ID.

– Чего тебе дался мой коллега!? – вспылил атлет.

– А настроение хреновое! И на власти у меня аллергия, – явно лез на рожон «досматриваемый».

– Ты что, чужаков за версту чуешь и по цвету шнурков ведомство можешь определить!? – ринулся в контратаку атлет.

– Ну да, не жалуюсь… – простодушно признался Алекс. – Да и не мешает вам знать: я автор трех шпионских романов. Мой же выпендреж оттого, что твой коллега не израильтянин. Между мной и тобой все ясно: ты власть, я подданный, другими словами, потомственный налогоплательщик. Он же третий лишний, как русская поговорка гласит, если русского не знаешь…Так о погоде или как?

Израильский сектор пикировался еще некоторое время, пока «лишний» не предложил всем перейти на английский, после чего «узурпировал микрофон». Весьма развернуто он изложил суть вопроса, да так убедительно, что не последний рассказчик и полемист Алекс прикусил язык.

Было от чего, ибо метеорит, еще недавно на Алекса летевший, претерпел изменения траектории и качества. То, что в эти минуты всплыло на поверхность, говорило: чиркнув по земле, метеорит прихватил Алекса с собой – дабы продолжить свой безумный маршрут за пределы Вселенной.

Ежели без пышных аллегорий, то был классический билет в один конец.

Оказалось, компьютер Алекса первыми взломали не русские, а американцы. Но сделали это по ошибке, предпочтя здравому смыслу теорию заговоров. В Лэнгли почему-то посчитали, что недавний текст Алекса, посвященный Проблеме-2024, на самом деле написан в Кремле, который, на их взгляд, так заковыристо приглашает Запад к столу конфиденциальных переговоров. Но, обнаружив при взломе, что автор статьи все-таки Алекс Куршин, рассмотревший в будущем ВВП-пенсионера безрадостную для того перспективу, ЦРУ потеряло к малоизвестному комментатору принципиальный интерес. Оставило лишь номинальную засаду, понятное дело, электронную. Так, на всякий случай, для порядка.

И порядок победил безумные прогнозы и конспирологические метания. Ведь ветвь, еще недавно расцененная как тупиковая, стала фонтанировать шпионскими находками одна другой круче.

От туману, который стала нагонять «Global Liaisons Limited» вокруг разработки Алекса, в Лэнгли поначалу растерялись, но, подрядив свои источники в компании и в Москве, разобрались, что интересант не кто иной, как Кремль.

В столь необычный проект верилось с трудом, но цэрэушникам ничего не оставалось, как плыть по течению авантюры, с иезуитской изворотливостью дирижируемой из Лубянки.

Наконец аналитики ЦРУ определились: Алекс Куршин отнюдь не звено некой провокации Кремля, а заложник банальных людских пристрастий. Иными словами, Москве нужен именно этот индивид как набор определенных человеческих качеств. Остается не до конца ясным, кому именно, но, по большому счету, персонификация мало что меняет. Сомнений-то не возникает: интересант – российский властный топ. Лишь той тоненькой прослойке по зубам смета, мобилизованная для разработки Алекса. Та, которая с открытием кинематографического раздела стала отдавать скорее душком неадекватности, нежели мошенничеством.

Оттого контроль над коммуникациями Алекса и слежка за ним – по высшему инженерному разряду, дабы исключить разоблачение Москвой соперничающей стороны. Поскольку Алекс западного подданства, то никаких иных задач, кроме тех, которые устраивают родные палестины, в предстоящей миссии (переезд в Россию) у него нет и быть не может. Да, она невнятна и непредсказуема в развитии, но юридический смысл события один: произойди те или иные осложнения, в разрез интересам Запада, подсудность его проступков – по израильскому законодательству. Ну и, понятное дело, был бы козел отпущения, а статья найдется. Более того, благодаря проворству русских у израильского правосудия «трешка» для него припрятана, до лучших, тьфу, худших для него времен. В том числе на случай, если он, развернувшись, сейчас намылится домой – в этот долбаный, помешанный на кашруте, не знающий fried chicken Ашдод. Ну а чтобы он не раскисал от избытка бенефициаров и рядящихся под них, нелишне знать, что кроме Дядюшки Сэма, могучего и всевидящего, вытаскивать его из российской берлоги некому. Так что удачи и попутного ветра, пароли и явки запоминай…

– Послушайте, ребята, ваша история, конечно, захватывающая… – оборвал получасовой монолог цэрэушника Алекс. – Ничего подобного мне, автору фикшн, не выдумать… Но, коль скоро компромат на меня у вас, субъекта моей подсудности, а вы даже plea bargain (сделки с правосудием) не предлагаете, то на какой ляд вы мне сдались!? Чтобы лезть в медвежье логово с вашим маячком подмышкой?.. Особенно с учетом того, что, просветив русскую разработку, вы знаете, какие блага та сторона мне обещает, даже если разделить их на пять…

– А ты всего хочешь сразу, когда посадка на твой рейс заканчивается? – резонно возразил соотечественник.

– Да нет, вся проблема в чувстве меры. Видите ли, у тех явно нерадушных парней был один-единственный шанс меня переубедить, которого я сам, производитель смыслов, не видел и потому не предложил. Они же эту уникальную опцию разглядели – что само по себе гарантия их намерений, круче банковского чека. Вы же в том измерении не на высоте…

– Ты еще, оказывается, философ, Алекс. Для обоснования своего благодушия философию подводишь, – сослался на извечную русскую беду американец.

Алекс встал на ноги, проверил подвижность роликов у ручной клади, точно от нечего делать, после чего красноречиво уставился на шпионский дозор. В том взгляде прочитывалось: «Судя по всему, ни ордера на арест, ни административных обременений против меня у вас нет».

Карьерные провокаторы не то чтобы потупились, но, казалось, своими кислыми минами посадочный талон выдали.

Алекс устремился на выход, но в дверном проеме застыл и бросил на иврите через плечо: «На будущий год в Иерусалиме!» После чего стремительно зашагал на посадку.

Глава 5

Октябрь 2018 г. Москва/Берлин

На одной из конспиративных квартир центрального аппарата Федеральной службы безопасности заседала межведомственная группа из трех офицеров – СВР, ФСО и ФСБ. Предтечей встречи стал звонок из Кремля директору СВР четырехмесячной давности, налагавший принять в разработку необычного фигуранта – малоизвестного публициста, гражданина Израиля, который публиковался в заблокированном Роскомнадзором антисистемном издании. Не с целью вербовки в качестве носителя значимой информации, а дабы убедить его согласиться на переезд в Москву. При этом учреждался режим максимальной секретности и открывалась линия более чем щедрого финансирования. Из чего следовало: личность фигуранта предварительно изучена и, на взгляд начальства, легкой прогулки не будет.

Взяв под козырек, разведка поручила задание полковнику Селиванову, крепкому профессионалу, ветерану сыска. Но тот, узнав, кто кукловод, и, какова смета, угрюмо заключил: кейс – типичное сальто-мортале хотя бы потому, что аналогов не имеет. Ко всему прочему, русская ментальность объекта – проклятье; пресловутая русская душа, полная загадок и алогизмов…

Бюджет, однако, на загляденье. Если не спасательный круг, то отсрочка от служебного несоответствия. До пенсии же рукой подать, меньше года…

Так была ангажирована международная сеть «Global Liaisons Limited», Гугл сыскного дела и лучший громоотвод для карьеры из всех возможных.

Сводки от «Global Liaisons Limited» о ходе дела поначалу обнадеживали, но на выходе все обернулось пшиком. Сроки же на разработку фигуранта, установленные кремлевским куратором, практически вышли, и в последнем звонке директора уже чувствовалось не разочарование, а решимость выставить Селиванова из службы вон. Ведь за полмиллиона евро, вылетевших в трубу, отвечать не только полковнику…

Отчаявшись, Селиванов вспомнил о дальнем родственнике жены, журналисте по профессии, который по выходе на пенсию иногда останавливался у них, наезжая по каким-то книжным делам в Москву из Саратова. Человек он был благоразумный и необременительный, иногда, правда, ворчал на коммерческие перекосы отрасли книгоиздания, печатающего его романы через раз. Но в суть тех сетований Селиванов не углублялся, ведь какую сферу общественной активности и предпринимательства в России не возьми, получаем синтез террариума и психлечебницы.