БЕЛА + МАКС = новогодний роман (1999)

До свиданья, друг мой, до свиданья…

Не грусти и не печаль бровей, –

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

С. Есенин, 1925.

.Ко всем прочим неприятностям погода с наступлением темноты менялась на глазах.

Снег, как по команде, неожиданно повалил какими-то неправдоподобно-большими хлопьями. Именно повалил, а не пошёл.

Потом – как нельзя кстати – прозвучал осторожный вопрос жены:

– Хочешь, я сяду за руль?..

Нет чтобы спросить просто (возможно, с некоторой долей иронии):

– Вот паранойя – из головы вылетело: какой сегодня день?.. Какой, чёрт меня побери, день сегодня?.. К новогоднему столу, надеюсь, мы успеем?

А я бы ответил:

– Сегодня тридцатое декабря 1997 года, дорогая. Времени у нас в запасе – до праздничного пиршества – воз и маленькая тележка: целых двадцать восемь часов, и даже с хвостиком. Мы не только до Бобруйска – до Москвы домчаться успеем… легко!

Дальний свет фар нашей «Лады-Самары» практически натыкался на сплошную белую завесу впереди – видимость нулевая. А в салоне автомобиля – парадокс! – стало уютнее. Уютнее и теплее.

Прежняя какофония звуков, извергаемых динамиками радиоприёмника, больше не раздражала, а, наоборот, убаюкивала. Беспечный полушёпот ведущего таинственно вещал о разных пикантных обстоятельствах, которые подстерегают обывателя накануне праздников.

До Нового года – сутки с небольшим!

Счастливчики из радиослушателей, прорвавшиеся по телефону в прямой эфир, перепуганными от восторга голосами взахлёб рассказывали свои смешные истории. Звучали бесконечные приветы и пожелания Леночкам и Славикам, Ирочкам и Гарикам, и всем-всем-всем! Милой бестолковщине предпраздничной суеты оставалось только позавидовать. Позавидовать и заразиться ею (если получится).

Любопытно: если на одну чашу весов бросить нашу хроническую усталость, вечные проблемы и вечные, не имеющие ответов вопросы, а на другую – новогоднее ожидание чуда, когда кремлёвские куранты пробьют полночь, что (интересно) перевесит?

На мгновение представилось, как одиноко в ночи движется – нет, скорее несётся – по совершенно пустой трассе наш автомобиль, оставляя позади километр за километром. Несмотря на непогоду. И несмотря ни на что.

Со стороны это так, наверное, и выглядело.

Между иллюзией и реальностью – пропасть.

Дорожное полотно представляло собой слой жижи из мокрого снега и воды. Под этим слоем то и дело обнаруживались участки гололёда. И тогда автомобиль начинало носить из стороны в сторону. Чтобы удержать его на дороге, приходилось снова и снова утапливать педаль газа, увеличивая скорость, и тем самым выравнивать движение (пока это удавалось). И вместо того, чтобы расслабившись полулежать сейчас в кресле – а это в тот момент мне требовалось больше всего, – приходилось, сжав одной рукой руль, другой – рычаг коробки передач, ждать очередного участка гололёда.

Жена, несмотря на внешнее спокойствие, тоже вся в напряжении.

И вместо того, чтобы без умолку говорить – болтать о чём угодно, только бы не молчать! – сидела неподвижно. Только однажды, когда я, в который раз, на ощупь нашёл на панели валидол и откусил часть таблетки, спросила сдержанно-ровно (по крайней мере старалась, чтобы прозвучало это нейтрально, без эмоций):

– Хочешь, я сяду за руль?..

С какого перепуга – не знаю, но – словно голосом Достоевского – прозвучала цитата из его «Бесов»: «…сцена вдруг переменяется, и наступает какой-то “Праздник жизни”, на котором поют даже насекомые, является черепаха с какими-то латинскими сакраментальными словами, и даже, если припомню, пропел о чём-то один минерал, то есть предмет уже вовсе неодушевлённый…» И с каким это смыслом? С какой подоплёкой?

Будем считать, что без всяких смыслов и без всяких подоплёк.

Стрелки датчиков на приборной доске покачивались влево-вправо, влево-вправо…

Ярко-зелёные цифры на электронных часах отсчитывали секунды: 19:44:57, 19:44:58, 19:44:59 и вот, наконец, ровно 19:45:00.

Нет чтобы спросить просто:

– Макс! Ты, вообще-то, как? В состоянии проехать эти несчастные сто сорок четыре километра до Бобруйска? Или нет? Если нет – скажи.

Что помешало жене сказать так? Или примерно так?

Я, возможно, ответил бы:

– Погодка сегодня – что надо! Самое время тебе немного порулить.

Показать мастер-класс вождения автомобилем до первого столба.

Ну посмеялись бы, побалагурили. Отвели душу. А вместо всего этого жена – робко, чуть слышно:

– ХОЧЕШЬ, Я СЯДУ ЗА РУЛЬ?

Что я мог ответить?

Пятнадцати минут не прошло, как мы выехали из Минска. И вот сейчас мне предлагалось посадить Белу на своё место – великолепная идея: давай, дорогая, крути баранку смело! Жми на полную катушку!

Время на часах – 19:45.

Я заметил, как заворожённо смотрит она то вперёд, через лобовое стекло, на дорогу, то на меня.

Что творилось у неё в голове, какие крутились мыслишки – тоже можно было догадаться. Машина – всё равно что корова на льду. Однако мы ещё как-то, с горем пополам, едем. Только… долго ли выдюжим при движении в таком режиме? Может быть, через секунду-другую нас ждёт (не дождётся) кювет? Или железобетонные столбики ограждения, окрашенные люминесцентными светящимися красками? Или ещё что-то?

Что? Что ещё? Да всё что угодно.

Он (то есть я) ещё как-то держится. Заметно по лицу: бледен, глаза провалились в глазницы, Ему не очень хорошо, но Он крепится. Пытается также не подать вида, что особой уверенности в благополучном исходе их (Его и Её) – на ночь глядя! – стасорокачетырёхкилометрового путешествия немного: не сейчас, так через какое-то время что-то да произойдёт.

А может, пронесёт?..

Первоначально эта поездка в Бобруйск, к нашим деткам, которых мы два месяца назад оставили под присмотром бабы и деда, планировалась на двадцать седьмое декабря, на субботу.

По телефону мы чуть ли не ежедневно клятвенно обещали Миланке и Мирославе, что обязательно выкроим время, на поездку туда и обратно. Что непременно приедем и, возможно, заберём их с собой. И в течение двух последних месяцев поездка по разным причинам откладывалась. Было отвратительное ощущение, что мы, непутёвые родители, обманывали наших девчонок-очаровашек, которые при очередном телефонном общении, конечно, верили: да, завтра папа с мамой приедут! А как иначе – они всенепременно примчатся на всех парах.

Получалось так, что мы – в течение двух последних месяцев – с каждым разом всё искуснее и всё изощрённее лгали, наводя тень на плетень: да, сегодня не получилось, а вот завтра… А что было завтра? Завтра мы продолжали жить другими, более важными проблемами, которые следовало, не откладывая в долгий ящик, решать.

Время на часах прежнее – 19:45! И это не поломка в электронике. Часы показывали верно.

Сколько же информации могут вместить в себя сотые, тысячные, миллионные доли одной-единственной секунды? Дерзай, Макс, блесни эрудицией!

Жена по-прежнему спокойна. Спокойна внешне. А внутренне – в её организме, содержащем свыше трёхсот миллиардов клеточек (впрочем, как и в моём), нет ни одной клетки, которая не находилась бы в запредельном режиме работы. Ни одной.

– Если дорога так ужасна, – сказала Бела, делая акцент на слове «дорога», – не поздно ещё вернуться обратно.

Другими словами – для нас не существует других опасностей, кроме тех, что подразумеваются под словом «дорога». Как будто не существует.

Я в ответ не произнёс ни слова. Мой собственный язык перестал повиноваться мне. Я хотел что-то сказать, но ничего не выходило. Нелепое ощущение: хотеть и не мочь.

Да, повернуть назад не поздно: на рекорд мы не идём, подвига нашего, если таковой совершится, никто не оценит. Зрителей (наблюдателей) нет. Ни поблизости, ни на расстоянии. Мы есть только для самих себя. Больше ни для кого.

Атмосфера в салоне нашего авто напряжена настолько, что кажется, сейчас начнут искрить электрические разрядики в воздухе: там, здесь, тут… везде. И становится грустно от очевидного: так продолжаться долго не может. НЕ МО-ЖЕТ!

Запахом корвалола и сигаретного дыма – адская смесь! – пропиталось в салоне буквально всё: кресла, половое покрытие, наш багаж и, конечно, мы сами.

Кажется, что за нашей машиной (вместо выхлопных газов) просто не может не тянуться этот корвалольно-сигаретный шлейф.

Надо было думать о чём-нибудь приятном.

О приятном не думалось. В голову лезла всякая чушь. На ум приходили медицинские словечки типа «тахикардии», «аритмии», «декомпенсации».

На «декомпенсации» меня зациклило. Где я слышал это словечко? Где я мог его слышать? Вспомнил. О декомпенсации Бела рассказывала в связи со смертью Саши, мужа её сестры. Это было с полгода назад. Нет, это было год назад. Декомпенсация – это когда резко ухудшается кровообращение, сердечко работает всё хуже и хуже, человек задыхается, ему нечем дышать.

Отличное занятие я нашёл себе: примерять недомогания, как одежду! Как, например, костюм, пальто, шляпу.

Умер Саша скоропостижно.

Человеком он был преуспевающим, жил комфортнее комфортного, без видимых проблем, и вдруг – приступ. На работе, в кабинете. Скорая, капельницы, переполох. Родственники подняли на ноги всю Алма-Ату, вызвонили и доставили всех профессоров, каких только смогли доставить. Профессора перепробовали все мыслимые и немыслимые лекарства – всё тщетно, кризис не отступал.

Сутки не могли сбить давление.

И не выдержало сердце.

Саше было сорок три года.

Сестра Белы осталась с тремя детьми. Младшего только-только поздравили с днём рождения. Два годика ему стукнуло. По этому поводу закатили пир на весь мiр1. Со смехом вспоминали, когда она ходила беременная, как родственники недоумевали и отговаривали: в твои-то годы – не поздно? Она отвечала: «А кто определил это самое “поздно”?»

Рассказывали, что Саша умирал в страшных мучениях. Бóльшую часть последних суток он провёл в сознании, отключаясь лишь ненадолго. И, видимо, хорошо сознавал, что происходит и каков возможен итог. Говорить он не говорил, только внимательно слушал. Его глаза устремлялись на каждого, кто подходил к постели…

Саша запомнился человеком жизнерадостным, розовощёким. Он запомнился человеком (и это главное), не страдающим от недостатка здоровья.

Поставить меня и его рядом – я, в сравнении с ним, покойник.

– Человек – саморегулирующаяся и самонастраивающаяся система, – сказал я. – Разве не так?

– Так-так! – радостно согласился бородатый терапевт.

К этому очередному исцелителю, минской знаменитости, привела меня Бела. Привела, чтобы меня лечили. А я бросился разговоры разговаривать.

– Так-так! – ещё раз подтвердил он. – Человек – это нечто уникальное.

Примером уникальности человека стала Сашина скоропостижная смерть: почему это случилось?

Я продолжал:

– Саша был здоров как бык. Потом был приступ. Потом сутки организм сопротивлялся лекарствам, которые в обычной практике просто не могли не стабилизировать состояние, каким бы отчаянно плохим оно ни было.

Доктор путано объяснил это тем, что механизмы саморазрушения применительно к живым организмам невозможны. Другими словами, дал понять: тема эта простая и непростая. Двумя фразами не обойтись. И разводить философию сейчас не ко времени. В коридоре томятся десяток пациентов, ожидающих своей очереди. Дело врача – лечить, дело больного – лечиться, а не дискутировать вокруг да около.

Я полюбопытствовал:

– А как быть с собаками, которые жертвуют собой ради жизни хозяина? Не происходит ли что-то подобное и с человеком, когда кора головного мозга (в ситуации критической) даёт команду на активизацию программы самоуничтожения?

Бородатый терапевт дал понять, что здесь не надо торопиться с ответом. А ещё лучше – не зацикливаться на подобных вопросах и вообще выкинуть подобные мысли из головы, как мусор…

«Дворники» заскользили по лобовому стеклу – влево-вправо, вправо-влево! – так стремительно часто, что я вообще перестал замечать их: будто их нет вовсе, а есть только чистое, без снега, лобовое стекло и сплошной белый занавес впереди.

Может быть, это начало приступа? Или уже сам приступ?

Выпить немедля что-нибудь? Что? Корвалол? Анаприлин? Адельфан? Или ещё что-нибудь? Или попробовать не пускаться во все тяжкие по пустякам? Неприятности-то – тьфу, яйца выеденного не стоят!

Может, попытаться отвлечься, расслабиться и думать о чём угодно, только не прислушиваться к изменениям, которые происходят у тебя где-то внутри…

Мысли, лихорадочные и тревожные, продолжали метаться, точно в тёмной комнате, заставленной невидимыми предметами-препятствиями. Что? Повторяется суббота, двадцать седьмое декабря?

Судя по признакам, да, повторяется.

Двадцать седьмое декабря стало – и для Белы, и для меня – днём знаковым.

Из самых удалённых тайничков памяти вдруг извлеклась хемингуэевская «Смерть после полудня», и перед глазами проплыло пронзительное: «Целью боя был заключительный удар шпагой, смертельная схватка человека с быком, “момент истины”, как его называют испанцы. И весь ход боя служил лишь подготовкой к этому моменту…»

Двадцать седьмое декабря

стало для нас днём

«момента истины»

, когда обозначилось,

«кто есть кто»

в этой метафорической корриде.

Декабрь, день двадцать седьмой

Я проснулся, когда было ещё темным-темно.

За окном – как в новогодней сказке – завывал ветер. Пришлось на ощупь искать кнопку включения ночника, которая вечно терялась над изголовьем. Когда комнату наполнил мягкий свет, первое, что попалось на глаза, – это будильник. И на будильнике – 6:07 (месяц и день моего рождения, между прочим; если бы на циферблате была секундная стрелка, она могла бы ещё показать и час моего появления на свет – 12:00).

Я проснулся с ощущением бодрости. Словно и не было в моей жизни двух последних кошмарных месяцев. Взглянул в сторону жены: из-под одеяла виднелся хвостик её каштановых волос.

Затем я выключил ночник и тут же уснул. Уснул, как младенец.

Такое впечатление, что в голове моей случилось нечто вроде короткого замыкания. И мозги мгновенно перенастроились, перепрограммировались: доминирующая чёрная окраска прежнего мiровосприятия моментально исчезла, и новое видение мiра, пронзившее всё моё существо, приятно удивило яркостью и многоцветьем спектральных тонов и полутонов: произошло почти что чудо из чудес.

А должно было произойти другое, ставшее уже привычным: я открываю глаза и никак не могу понять, где нахожусь, – что это за подозрительные апартаменты, в которых я оказался?

И только когда вижу жену, спящую рядышком, когда узнаю замысловатые завалы из книг на не моём письменном столе, я начинаю приходить в себя: мы в Минске, а эти «царские покои» нам сдали за пятьдесят долларов в месяц.

Двадцать седьмого декабря, в субботу, подобных страшилок не случилось.

Второй раз, и уже окончательно, я проснулся, когда солнышко светило вовсю.

Индусы считают иллюзией, что жизнь заканчивается в 40 лет: человек в таком возрасте – это подросток, который только открывает дверь в мiр. Значит, никогда не поздно начать жить: так, словно это твой первый день в оставшейся жизни.

Бела в утреннем, восточном, полупрозрачном халатике почти до пят и, как всегда, без ничего под ним ходила, как привидение, туда-сюда. Было видно, что она досыпает на ходу: то она не могла найти серёжки, которые сняла перед сном, то куда-то запропастилась её косметичка.

Из белой пузатой чашки, стоящей на подоконнике рядом со стопкой свежих газет, по комнате распространялся запах кофе. И чашка предназначалась мне. Кому же ещё?

Мне по-прежнему было легко, светло, хорошо…

Нам не было никакого смысла на выходные – на двадцатьвосьмое и двадцать девятое декабря, на целых два дня – оставаться в Минске, чтобы в понедельник, тридцатого декабря, появиться в редакции и коротать там время перекурами и досужими разговорами.

Поэтому субботу мы и определили оптимальным днём отъезда в Бобруйск и оптимальным днём начала новогодних каникул.

Свой блок материалов, касающихся политики, я сдал весь, без остатка, и они давно были готовы к вёрстке. Никаких других дел – ни срочных, ни обычных – у нас в Минске не оставалось.

Мы были свободны. Значит, ещё один год из жизни – вон. Значит, позади все мыслимые и немыслимые сюрпризы, уготованные нам этим годом.

Хотелось думать: все события, которые могли произойти, уже произошли.

Всё, что могло совершиться, уже совершилось.

Я устроился у окна и пил кофе.

«Лада-Самара» стояла там же, где я вчера её припарковал: колёса не сняли, дворники на месте, всё в полном порядке. А как искрились на солнце промёрзшие стёкла нашего «шикарного лимузина» – красота!

Бела просидела перед зеркалом дольше обычного – никак не могла решить, каким нарядом сегодня себя нарядить.

Своим гардеробом мы не занимались давно, точнее – с Алма-Аты. При нулевых доходах какие могут быть обновы? Не до жиру – быть бы живу. Ещё немного и нас – в качестве ретро-образцов! – можно будет выставлять в витрине весёленького такого магазинчика с весёленькой вывеской из неоновых букв: «Живой антиквариат», где добрая треть букв то потухнет, то погаснет, и потому издалека она видится не иначе, как «Жив… анти…».

Картинка эта не просто нарисовалась перед глазами и осталась картинкой. Она точно ожила: была комичной иллюзией смешливого живописца, а стала реальностью. И можно было тотчас распахнуть дверь и войти в эту пропитанную насквозь запахами пыли и нафталина лавку древностей.

И всё-таки (как бы там ни было) приближение Нового года ощущалось.

И ощущалось приближение чуда: вот часы пробьют полночь и что-то волшебное должно произойти (произойдёт или не произойдёт – ещё вопрос, но в подсознании засело крепко: должно).

А если эту самую установочку на чудо взять и удалить? Из памяти. Из сознания. Из подсознания. (Поместив на всякий пожарный в формалин: вдруг нам без неё… ну просто никак?) Что будет тогда? Ночь, наполненная тайными надеждами, превратится в самую обычную?

Нет, пожалуй, оставим всё как есть. Пусть будет как всегда. Чтобы никак не пострадало знакомое с детства ожидание праздника.

Let It Be2.

Рядом с пузатой чашкой на подоконнике лежала стопка местных газет.

Кому, как не Беле, было знать о моей забавной страсти ко всякого рода дурацким и не дурацким историям, которые я, развлекая себя и жену, обнаруживал в любом печатном издании, будь то «Пионерская правда» или солидный еженедельник.

Вот жена и позаботилась сделать мне приятное, положив стопочку свежей прессы: читай, Макс, веселись, только не хандри.

В любой газетёнке обязательно сыщется – а я-то здесь сыщик со стажем – незатейливая (затейливая) история, которую тут же можно будет разложить по косточкам, смоделировав десяток причин и следствий происшедшего, отличных от считающегося правильным, непреложным и общепринятым.

Бела всегда удивлялась: из каких таких тайников я извлекаю эти версии?

Я всегда говорил и говорю, что никаких тайников нет. Всё перед нами. Бери и пользуйся. Пользуйся на здоровье. Технологический детерминизм: как аукнется – так и откликнется.

Будь я художником, я бы живописал вот что: Он (как в то утро я) стоит у окна, изображённый со спины; Его лица не видно; не очень ясен и Его возраст; на подоконнике – белая чашка с дымящимся кофе и рядом с чашкой – стопка газет; за окном солнечно, морозно и ослепительно-бело от снега; в комнате тепло и уютно, краски мягкие, пастельные.

Или немного иначе: Он стоит не один, сзади Его обнимает за плечи Она, в таком же, предположим, как у Белы, просвечивающемся насквозь халатике, под которым ничего не надето. Её лица тоже не видно.

Остальное, чашка на подоконнике, зима за окном и прочее – всё то же самое.

Когда Бела задала дежурный вопрос («и что же там народу сегодня сообщили умного»), я успел перелистать бóльшую часть лежащего на подоконнике.

Что там могли сообщить? Я не искал то, что называется «умным». Я искал истории.

– Зачитать? – спросил я.

– Ну рискни, – отозвалась она, продолжая сонно передвигаться по комнате.

– Думаешь, сто́ит? – озорно, тон в тон жене, сказал я.

– Сто́ит-сто́ит!

– Думаешь? – настойчиво, чтобы ещё раз уточнить всю серьёзность намерений жены, спросил я.

– Думаю-думаю, – ответила она, никак не реагируя на мой плоский юмор.

– Как тебе такой заголовок: «ТАКАЯ ЖИЗНЬ, ЧТО И ВСПОМНИТЬ НЕЧЕГО»?

– Интригующе.

– Под таким заголовком рассказывается о том, что в областную клинику работниками правопорядка доставлен пациент, потерявший память при загадочных обстоятельствах.

– Я бы и сама не отказалась кое-что из прошлого забыть навсегда, – сказала Бела.

– Серьёзно?

– Век свободы не видать! И что там дальше?

Я продолжал:

– Мужчина не помнит ни своего имени, ни возраста, ни того, откуда и каким образом он попал в Минск.

– Интересное дельце!

Я продолжал:

– Спустя сутки после появления в клинике мужчина выбрал себе имя – Я.

– Странный выбор. Я – последняя буква в алфавите. Почему не НЕ-Я?

– Совсем не странное. Я – это то, что всегда было, что есть и всегда будет.

– Всегда? – спросила Бела. – Хотелось бы, чтобы это было так. Но что-то не укладывается данная «бесспорная» парадигма в сознании.

– Но ведь в его сознании она «уложилась». По мнению врачей, этот странный больной неплохо разгадывает кроссворды, вслепую и беспроигрышно играет в шахматы, но о своей личности ничего не может вспомнить.

– Может, это сумасшедшая выдумка сумасшедших журналюг? Может, это ложь: я имею ввиду все эти философствования про жизнь и смерть.