Чернила в бокале. Драматическая повесть

Памяти писавших

Я пишу – вижу…

И вижу, и слышу, и всё-всё ощущаю – уж что есть, то есть.

Лишь бы – реальность, по мне, самую конечную.

Разве что не вижу, как сам я… сижу вот и пишу!..

Что, что?!..

Лишь подумал – и стыдно.

Но… почему стыдно, почему?..

Говорить – да, об этом случается. При общении-то… О том, как у меня с бумагой и ручкой-то… И слушать, и читать, и повторять чужое об этом доводится. Отчего бы и нет иногда?.. То есть я о собственно писательстве всегда – только устно, устно.

Но чтобы писать… о том, как я пишу!.. Почему-то кажется нетактичным… и ещё каким-то «не»… Как – и о миге бы зачатия меня самого!.. Даже страшновато.

Однако… Мне ведь вздумалось сейчас написать всего лишь… про свою руку и про свою авторучку!

Недаром и сделалось так неуютно…

Действительно: тогда уж тут – только одни языки да одно общение.

И – опять же… Значит, это всё хоть как-то меня волнует!..

…Вот, вот!..

Сейчас пишу… Какое-то новое своеволие в руке!.. Вижу…

Сцена…

Сцена?!..

Сцена. Какие – в театре.

Каково тебе?..

Ну… прежде всего: я не боюсь!

Вижу так вижу – и скажу себе обычное: на этот раз!

Значит, нужна – при данном настрое житейском – она, сцена…

И – придётся смотреть.

Что ж, сцена, даже просто одна пустая сцена, как я понимаю, уже – говорит: а именно, что она – открыта, открыта!.. Что она сама по себе суть разоблачение.

Герои, тем более, будут, некуда теперь деваться, причастны к этому самому – к моему деятельному виденью: к писательству…

И – да, да: если хоть в какой-то мере к этому причастны – только и будут болтать!..

…Я же сию минуту – в моём взыскующем наваждении! – уже не вижу и почти не ощущаю – именно того: как вот я сейчас сижу… как шевелю рукой…

…Сцена.

Обыкновенная, по всему, комната в обыкновенной, стало быть, квартире… Стол, стулья, диван… Два окна?.. Нет – одно…

Здесь – уж не чувствуется ли озабоченность о возможном… режиссёре?!..

Но он, как всегда у меня, уже есть: режиссёр – произвол правды.

Я, бывает, пишу на колене – а замечаю написанное… когда через неделю листаю записную книжку.

Двери… Дверей – три.

Необычно! – И всё же…

Теперь – обитатели…

Та-ак… Кабинет писательский непременный… Есть ли он где-то тут?.. Вернее всего… справа…

А дверь-то – и от-кры-вается!..

Жуть!..

Вожделённая жуть…

Прозаик Николай Васильев!..

(Значит – так оно и есть!.. И таковы даже его имя и фамилия…)

Он выходит в распущенной рубашке и в домашних тапках… с всклокоченными волосами…

(Да уж вижу!)

Ему, по внешности (или как?), лет сорок…

Николай (почему-то всё-таки именно – Николай):

–– Я!..

(Подчеркнул, кстати, сейчас имя в рукописи – раз герой столь своеволен и… и раз он сам голос подал…

Кстати: для удобства – ведь мне же потом и текст править! – намечу: подчеркивать буду имена, когда герои явятся на это место, так сказать, действия впервые и когда они будут что-нибудь… ну, изрекать… Если – появятся… если – будут…)

Николай – он двигается вяло, настороженно… у него то ли забытая щетина, то ли хилая бородка… он несёт бутылку водки за горлышко… (вот как!) обращается – в пространство:

–– Я напишу роман! Он будет начинаться так: «Уж извините, я – талантливо. Современный сей роман. Ну и, конечно, о любви. О чём же и писать? Хотя – и современный…»

(Вот чьи слова?.. чей характер?..

Жизнь героя и есть жизнь героя… В присутствии его у меня даже почерк, кажется, изменился… Да и вообще речь персонажа я стал бы писать чернилами другого цвета!..)

Жена Николая Мария!.. (что ж – тут как тут!) она вбегает ловко с тарелками, рюмками, вилками… из двери, что слева… привычно размещает всё на столе – который, конечно, посредине… она в праздничном платье, сверху его кухонный передник… спрашивает торопливо, не глядя на мужа:

–– Ты сегодня чего делать будешь? Что делать будешь?..

(Свидетель я… невольный… Или – вольный?..)

Николай, не глядя на Марию, отвечает кому-то устало:

–– Нет! Я напишу пьесу. Начинается так: «На сцене лишь те предметы и лица, которые пожелал, упомянув их, автор».

Вдруг… (Вдруг – и всегда-то вдруг.)

Несколько мгновений на сцене (или: «в комнате» – как реальнее-то?..) отчётливо звучит телевизор: голос диктора передачи новостей, а именно – о внешней политике.

(Поневоле представляю я сейчас… что в комнате в этой, есть, стало быть, телевизор и что он, понятно, включён… Только – где вот он?..)

Итак: новости – лишь несколько мгновений!

(Оговариваюсь зачем-то: цитата из телепередачи прозвучала… самая корректная.)

Мария показывает пальцем прямо (на меня! – ведь я зритель-то!..) – в тот, значит, угол комнаты, где находится телевизор:

–– Я тоже когда-то могла делать шпагат!

(Та-ак… И – что?..)

Николай виновато трёт свою щеку:

–– Нет, я напишу рассказ. Начало: «Они подумали о возможном поцелуе уже после поцелуя».

Мария, всё не глядя на Николая, кивает головой понятливо:

–– Тебе надо больше есть мяса и фруктов… чтобы у меня тоже было вдохновение!

(Смотрю, смотрю!..)

Николай слабо машет ладонью:

–– Я напишу повесть: «Под лежачий талант талант не течёт»…

Мария простирает руки (опять в мою сторону):

–– Вона! Уж ладно все эти острова! Побывать бы хоть на одном-то каком-нибудь острове!

Николай – вполголоса, то есть сам себе:

–– Несомненно, я нынче в полёте… В каком-то!..

(Сами с собой – это важно, важно! – все говорят. И часто – негромко вслух.)

Николай подымает бутылку на вытянутой руке и крутит её за горлышко… потом с горечью ладонью вытирает рот.

(Жеста этого, по мне, вполне достаточно!.. Ну чтоб выразить-то…)

Мария – вполголоса сама себе:

–– Почему я так волнуюсь?..

(Речь их, героев, – быстрая, импульсивная… Что же, так оно – среди именно таких – и есть.)

Дочь их Лиза (похожая, да, на отца!) входит в ту же, что и мать, дверь… из своей, всего вероятнее, комнаты… входит вяло… подаёт Николаю, не глядя на него, яблоко… садится на диван – который в комнате чуть справа.

Лиза смотрит прямо… (я чуть смущён… но что поделать, раз тут телевизор!..) она в джинсах и в блузе… берёт с дивана пульт, нажимает кнопку за кнопкой…

(Кнопки-то у неё… А мне, однако, известно… да вот хоть по одному её выражению лица!.. что она именует пульт – «лентяйкой».)

Мгновение за мгновением чередуются отрывки передач, которые даже трудно определить…

Лиза говорит дремотно и ни к кому не обращаясь:

–– Я-а ха-чу-у носить кимоно и составлять икебану!.. Но – где?!..

Николай трёт яблоко о рубашку, нюхает его… и убирает в карман брюк… указывает пустой бутылкой прямо (и этот!):

–– Выключите эту дрянь!

(Привычно и напрасно…)

Мария любуется сервировкой стола, говорит же – с удовольствием-то – сама себе:

–– Ты зарабатывать не хочешь! Работать не хочешь!

Николай – Марии равнодушно:

–– Ты что там… где-то… говоришь?..

(Хочу не хочу – а они все прямо-таки тараторят!..)

Между прочим: в пространстве комнаты, как раз над столом, висит люстра о пяти, что ли, лампах, и на округлой стойке одной лампы…(ну не грезится же это мне!) висит мужской галстук!..

Мария – испуганно сама себе:

–– Я? Говорю?..

Вдруг несколько мгновений слышен недублированный иностранный фильм – мужские серьёзные голоса…

Это всё – посредством пульта – устраивает Лиза.

(Хорошо заметно – мне, то есть, заметно: речь героев и звук телевизора никогда не совпадают! – Это тоже для того удобства?..)

Мария – Николаю грубо:

–– Ничего я не говорю!.. Ты чо, уже – того?!..

(Ну балаболы!..)

Впрочем, слышен звонок – тот самый, разумеется, какие у входной двери.

(Эти двери – из трёх дверей средние… То есть – всем тут, как и мне, не до квартирной планировки…)

Однако – все лениво молчат…

(Опять же, известно мне: входные двери, по обычаю этого дома, в такой ситуации не заперты.)

Мгновение – реклама прокладок. (Женских, женских!..)

Мария наконец косится на Николая и внятным голосом намекает ему на его любовь к языку (это понятно и простительно…):

–– Ты про-спался или вы-спался?

Николай, однако, вдруг отчаянно говорит в пространство:

–– Главное – начать новую вещь и – не останавливаться!

Ещё звонок.

Мария – Николаю уже машинально:

–– Ты чего делать будешь? Чего делать будешь?

Николай – торопливо сам себе:

–– Все хорошие вещи пишутся сразу!

(Терплю, терплю!..)

Молодой поэт Эдуард входит широко… (ну, ему около тридцати…) он в костюме, с папкой в руке… говорит значительно и громко – сначала Николаю, здороваясь с ним за руку:

–– Друга своего я привёл. Как и обещал. Которого ты так требовал!.. Всех – приветствую… Вырубите же свой звонок совсем!

Мария – Эдуарду участливо:

–– Я его рассказы прочитала. Про-чла! Он – талантливый?

(Ой, как тут у них всё и споро, и пестро, и круто!..

Со стороны-то – будто мне и в новость.)

Николай вдруг, ни к кому не обращаясь, заговорил тоном дискуссии:

–– Я вообще не понимаю, что значит это… «со-вер-шенствоваться»!.. Совершенствоваться может только круг, чтобы быть ещё круглее!

Мария – Эдуарду озабоченно:

–– Он – интересный?

Николай продолжает тем же тоном:

–– Ведь только круг может иметь представление о… о круге.

Эдуард, глядя на Николая, недовольно вздыхает… аккуратно достаёт из папки нетолстую рукопись, церемонно подаёт её Николаю:

–– Как и предупреждал…. Перехожу на прозу!

Николай только тут… (вот когда!) ставит пустую бутылку на пол за диван… берёт же рукопись величественно:

–– Переходи.

Эдуард вскидывает левую руку вверх, трясёт ею, поправляя браслет часов, на которые, однако, не смотрит… усмехается скованно:

–– Уж что скажете…

Мария между тем подходит к зеркалу, которое возле двери, что слева… поворачивает к нему щеку – как бы для поцелуя… говорит о чём-то своём:

–– Может быть, может быть…

Лиза, не моргая и не шевелясь, отвечает ей с дивана понятливо и привередливо:

–– Ага-а!..

Эдуард, не сводя глаз со своей рукописи, – Николаю суетливо:

–– Или ты… занят?!..

Николай садится на диван, где дочь, небрежно листает рукопись:

–– Конечно.

Эдуард – завистливо:

–– И – чем?

Николай – помолчав:

–– Как всегда. Затрудняюсь выразить свои чувства.

Эдуард, сразу глянув на Марию, произнёс громко:

–– Надеюсь – к своей половине?!..

Николай – полусонно:

–– Ну не к масонам же каким-нибудь.

Мария – Эдуарду мечтательно:

–– Наш писатель снова в состоянии… нестояния!

Эдуард тотчас подходит к Марии очень близко… (в самом деле – очень близко!) вскидывает невысоко руку, трясёт браслетом:

–– Народная поэзия делает вас такой раскованной!

Мария – кокетливо:

–– Я и сама раскую любую… и – любого!

Лиза нервно играет пультом телевизора.

Мгновение слышен прогноз погоды… Мгновение – реклама дезодоранта… Мгновение – мультфильм…

(Как они, однако, тараторят!..

Заскучал?..

Да я и всегда-то наблюдал всех… со стороны!..)

Николай, откинувшись на диване и махая рукописью, – опять неожиданно и азартно:

–– А что такое мораль. Мораль – это такая ритмическая мелодия, под которую обнять тело другого пола объяснимо и допустимо…

Все молчат – и каждый, как видно, о своём…

Николай – с ещё большим энтузиазмом:

–– Мораль – такая сладкая мелодия, при которой вдруг заплакать или засмеяться не стыдно!..

Слышен звонок – тот же звонок у той же двери.

Николай, повернувшись на звук звонка, всё-таки договаривает:

–– Мораль – такая триумфальная мелодия, после которой убить себе подобного даже иной раз похвально!..

Опять звонок…

Мария – неожиданно страстно в потолок, словно во сне:

–– Ещё! Ещё! Н-ну же!..

Эдуард – вполголоса сам себе:

–– Э-э! Надо мне с нею… поконструктивнее!

Молодой прозаик Иван входит, почти крадучись… (ему, по всему, тоже около тридцати) он в тёмном свитере; спрашивает смущённо:

–– Я… ваш новый друг?.. Или хотя бы гость…

Все засмеялись. Даже Лиза. (О!..)

Мария – охотно и приветливо:

–– Мы не возражаем! Здрасьте!

Николай встаёт, говорит сам себе:

–– Вот – следующее за мною поколение!

Иван – оглянувшись на дверь:

–– Здрасьте… Здравствуйте!

Николай подходит к Ивану, кладёт ему руку с рукописью на плечо:

–– Знай, ты – дома! «Братья-писатели, в нашей судьбе…»

Эдуард – всё следя за свой рукописью:

–– «…что-то лежит роковое»!..

Мария быстро уходит и быстро приносит бутылку водки, ставит в центр стола:

–– Садитесь! Прошу садиться!

Все расселись. Кроме Лизы.

Известная заминка…

Эдуард – тоном рекомендации, указывая вытянутой рукой на Ивана:

–– Кстати. Всё умеет делать: строить, колотить!..

Иван – уже спокойно:

–– Да.

Все смеются. Кроме Лизы.

Мария вдруг встала, медленно и наглядно сняла с себя кухонный передник, бросила его на свой стул, села…

Николай указывает рукопись в сторону – в ту же, прямо:

–– Выключите же эту!.. эту!..

Мария – Лизе с привычным, по всему, укором:

–– Лизавета!..

Мгновение – по воле Лизы – чередуются отрывки каких-то передач.

Мария – Лизе:

–– Ты скажешь хоть слово?..

Лиза демонстративно усаживается на диване, поджав под себя ноги:

–– Ска-ажу! Не ска-ажу!

Эдуард – находчиво и покровительственно:

–– Господа, я… собрал вас… неужели всех?!..

Все смеются.

Николай, сунув рукопись под мышку, по-командирски открывает бутылку, звенит ею о рюмки… (достаточно и этого звука!) говорит с пафосом:

–– Он пишет прозу молодую, восторженную, благодарную Богу за дар!

Все почему-то оглядываются на Лизу…

(Мне – всё равно… в некоторой степени… так что я, опять же, не слышу известного бульканья!..)

Все, наконец, смотрят на Ивана.

Николай добавляет скромно:

–– А ведь это был тост…

Все охотно подымают стопки, чокаются.

(Для меня означает – и выпивают.)

Стук вилок о тарелки. (Означает…)

Все, однако, опять смотрят на Ивана.

Иван – стараясь держаться достойно:

–– Я однажды начал было рассказ: «Родня вся дома – и орут». И вижу – всё сказано.

Все захохотали. Кроме Лизы.

Николай – ободрённо и активно:

–– И я!.. и у меня!..

Мария – Ивану активно:

–– А о чём вы пишите?

Иван – спокойно:

–– О том, как умею писать.

Мария – довольная:

–– Ха! А-а… о ком вы пишете?

Иван – машинально оттягивая пальцем ворот свитера:

–– О том, кто пишет.

Ещё замечаю: между входной дверью и дверью в кабинет имеется картина Левитана «Над вечным покоем» – и имеется криво!..

Мария – увлекаясь:

–– То есть… то есть…

Все смеются.

Мария – догадавшись:

–– О себе?!..

Николай кивает восторженно Лизе.

Лиза, не глядя на него, крутит головой, смотрит всё туда же –прямо.

Николай, наливая как бы между прочим, интонацией предлагает своё начало рассказа – экспромтом:

–– «Прилетели на Марс. Только сели. Ещё дух не перевели. Вдруг – стук в дверь!.. – Николай отчётливо постучал по столу. – Снаружи-то аппарата. Астронавты переглянулись: «Кто… тут?.. Кто ещё тут?!.. А?!.. Кто бы это?..»

Мария, в полной тишине, вдруг словно бы отвечает – и тут же зажимает ладошкой рот:

–– Иди вагоны разгружай!..

Все промолчали – под предлогом глотков…

Расселись (как принято выражаться – «повторив»), чуть свободнее.

Иван призывно выпрямился, глянул по сторонам и – опять же тоном какого-то начала:

–– «В комнате – ни пишущей машинки, ни портрета классика»!

Все всё-таки засмеялись…

Эдуард тоже выпрямился, потряс браслетом, произнёс, будто диктуя, раздражённо и громко:

–– А я псевдоним взял по имени дочки: Асин. Ну и, как знаете, кто-то добавил впереди… две этакие буковки!..

Все осведомлённо закивали.

Мария же – гадательно, негромко:

–– Бласин?.. Блясин?..

Все смеются.

Мария горделиво оправдывается:

–– Я тоже рисовала плакаты. В школе. Печатными буквами.

(Тараторят и тараторят…)

Эдуард – инициативно, уводя разговор куда-то:

–– Есть такое – социальный заказ!

Иван на это – то ли возражая, то ли сам себе:

–– В искусстве «как» и есть «что».

Николай морщится от цитат и, прерывая всех, – ни с того ни с сего гневно в пространство:

–– Были у него… жена, ребёнок, квартира, работа!.. А он стишки с молодости, как водится, пописывал. И вот его в газете и напечатали! – На беду, на беду!.. Да ещё и в областной, да ещё и не раз, да ещё и заплатили… Ну! – Он купил костюм-тройку, машинку – беда! – и стал ухаживать за поэтессами. Что ж, жена прогнала его обратно к матери, подала на развод!.. И началось: он всё что-то стучит, мать всё чего-то бурчит… Или соберутся у него такие же и – «по красному»!.. Даже кто не пишет – меж собой: «Идём на Виляева!»… Ну напечатали ещё раз… Дальше-то что?!.. Подался он в другой город, к друзьям, что ли… Несколько лет тому… И слышу недавно – случайно, случайно! – помер там, помер!..

Все молчат неумело…

Эдуард вскидывает руку.

Иван оттягивает пальцем ворот свитера.

Мария поерзала непоседливо:

–– Лиза!

Лиза – не шевелясь и нарочито тихо:

–– Я – здесь.

Эдуард – искушённо и будто продолжая специальный разговор:

–– Надо видеть своего читателя!

Иван – тихо:

–– Надо подняться над материалом.

Николай снова брезгливо морщится, крутит головой с всклокоченными волосами…

Все вдруг скованно повторяются поочерёдно, словно совершая какую-то перекличку – скороговоркой и чуть испуганно:

Мария:

–– Лиза!

Лиза:

–– Я здесь.

Эдуард:

–– Лишь бы записать – потом выстроить.

Иван:

–– Лишь бы искренно.

Молчание опять…

Но… что это?!..

(Ещё раз спроси!)

Что, что это?!..

(Да чего уж спрашивать…)

Дух… прозаика… Ни-ко-ла-я Васильева!.. (или кто?!..) подымается медленно… откуда-то из-за стола!..

(Я – не сплю?..

Готов, значит, к этому был!..

К реальности-то… которая – конечная…)

Глаза его, Духа, – вытаращены!.. Ладони – обхватили голову!..

Дух Николая – это ещё один Николай… но он не просто очень похож на Николая, а именно – страшно похож… Тот же Николай ростом, сложением и лицом… но черты его лица – обострены, усугублены… движения те же, но – то ускорены, то замедлены… одежда та же, брюки и рубашка, но – свободнее, словно велики размера на два…

(Пишу – вижу… Пишу – вижу…

Впрочем… я же сам… взывал и призывал!..)

Николай – между тем – нервно встал… горестно сел…

Все тревожно и стыдливо переглянулись…

Дух Николая… стоит вплотную за столом… нависая чуть даже над ним… обхватив голову, выставив локти вперёд… кричит плаксиво – голосом, пугающе похожим на голос Николая:

–– Я!.. родителям!.. посвятил!.. мою первую книгу!.. а родители мои родные прочитали мою книгу, да и говорят мне: «Хорошую ты книжку, Коля, написал, но когда же ты по специальности-то устроишься?»!..

(Так вот для чего в этот раз – сцена!..)

Николай вдруг хватается за бутылку!

Мария – ему с вежливым укором:

–– Николай Михайлович!..

Николай бутылку громко ставит.

Дух Николая указывает обеими ладонями в упор на Николая:

–– Так он – я! – думает сейчас. Хотя и не знает вполне, что он сейчас так думает!

Само собой разумеется (почему-то разумеется!) – дух героя не способен касаться самого этого героя, ни кого-то другого.

(Хотя иной раз, может, и хотел бы!..

Правда, правда… Я всегда, может – с самого детства, знал… ощущал… что всё видимое, если – человеческое, окружено чем-то невидимым, тоже человеческим… Притом вокруг каждого – это самое невидимое своё, своё…

Признаюсь ещё… Я к этому так и не привык… И – можно ли?..

И – нужно ли?!..)

Иван – сам себе:

–– Как бы покурить!.. Что же они все тут не курят?..

Мария встаёт, подходит к зеркалу, подставляет ему щеку… садится и весело сама подымает рюмку:

–– Так и быть, погнали гусей!

Николай – тут как тут.

Все подымают рюмки.

(Вот! – Как можно жить – не зная, не ведая?!..)

Дух Николая одной рукой опять берётся за голову, другой – всё указывает на Николая:

–– Некуда мне – как зачастую повторяю – пойти!

Мария – привередливо:

–– А тост?!.. Мужчины!

Все смотрят на Ивана.

Иван – стараясь раскованно:

–– Теперь – за хозяйку!.. Э-э… За хозяев… За хозяйку!..

Все чокаются и – в один голос намекающе:

–– О-о-о!..

Николай – сам себе:

–– Пусть думаю, он с дочкой сойдётся… может, поженятся!.. Уж талантливый – так талантливый!

(Нет!.. Все ощущают… наверно… хоть в какой-то мере…)

Дух Николая прошёлся по комнате, копируя жесты Николая пародийно; говорит умудрённо и чётко:

–– Не-ет! Не о том ты думаешь… не о том я думаю… Я вижу, прежде всего, что парень этот – деревенский, спокойный, надёжный. Главное – здоровый! Дочка моя избалованная – так потом ему, в случае чего, можно будет ему сказать, мол, что ж ты за мужик, с бабой совладать не в силах!.. А что он пишет нехудо – так хоть бы и совсем не писал: лишь бы семя его было чистое!..

Мария – виновато оглядывая стол:

–– На свадьбу, помню, нам сервиз подарили, так из шести чашек осталась две!..

Иван – сам себе:

–– А у меня дома – ужас! – их шести стопок осталось одна…

(Чего же ещё и ждать…

Но – чего-то опять жду!..)

Дух Лизы!.. вдруг выскакивает!.. из-за спинки дивана!.. (пошло дело…) перемахивает через спинку, садится рядом с Лизой, так же подобрав ноги!..