Старинное зеркало в туманном городе

© Олег Владимирович Лебедев, 2024

ISBN 978-5-4493-8715-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Рижский ноктюрн

Глава1

Город, в который Марина со своим отцом приехали, ей не понравился. Чужой, последний раз была здесь ребенком. Идет небольшой дождь, ветер порывистый. И так после поезда зябко, а тут так дует, что закурить невозможно. А еще туман, который ветер никак разогнать не может.

Небольшой вокзал, огромная площадь, на которую из него вышли. Вдалеке размытые туманом шпили старого города, парк, дома с башенками. Трамваи скользят по рельсам, их маршрутов Марина не знает.

Все в Риге незнакомое. Неродное. На душе стало еще хуже. Даже захотелось вернуться в Москву, в которой получила свою боль.

Отец Марины, наоборот, выглядел довольным. Холодный майский день откровенно радовал его. Редкий случай, когда улыбается. Марина хорошо знает эту улыбку отца. Одни глаза радуются. В них – искорка. И сейчас так. Ему Рига ближе, чем Марине. Он счастлив от встречи с городом, в котором вырос.

Отец заметил настроение дочери. Сразу попытался его изменить. Просто, как часто бывало в детстве, взял ее за руку. Радостной Марина не стала, это сейчас для нее невозможно. Но так все-таки чуть лучше.

Рука в руке они пошли дальше. Им надо было пересечь весь старый город. Дом, в котором Марине предстояло жить, на том его краю, что дальше всего от вокзала. За костелом святого Екаба. За древним массивным костелом с высоким зеленым шпилем.

Марина с отцом шли по мокрым мостовым старой Риги.

«Здравствуй!» – сказала Марине стройная кирха святого Петра.

«Здравствуй!» – сказал ей Домский собор.

Марина не слышит. Она не чувствует город. Вся в своей московской боли.

Она невысокого роста, очень худенькая. Носик вздернутый. Глаза большие, зеленые, их не всегда видно из-за длинной, косой челки, которая свешивается на них. Но смотреть на мир челка ей не мешает!

– Очень симпатичная, – так все говорят про нее.

Всю жизнь Марина была с этим согласна. Но в последнее время не считает себя симпатичной.

Она даже не хочет смотреть на себя! Возненавидела зеркала.

Симпатичная…

Может, дело в зеленых глазах? Они притягивают мужчин. Сами говорят, что балдеют от них.

Вот и Ал забалдел от глаз Марины. Он – англичанин, работает переводчиком в той же компании, что и она. Теперь-то Марина оттуда ушла, а он остался.

Она не сразу стала встречаться с ним. Но он был таким настойчивым…

Наверное, из-за настойчивости Марина, в конце концов, отнеслась к нему очень серьезно. А, может, это произошло потому, что у нее не было большого опыта общения с мужчинами. Марина поздно лишилась девственности, ей тогда уже исполнилось двадцать четыре года. Ал был у нее третьим.

Он намного старше Марины, лет на пятнадцать. Глубоко за сорок, а детей до сих пор нет. Не сложилось, но очень хочет их завести.

Они не предохранялись, когда стали жить в крошечной московской квартире Марины, оставшейся ей от бабушки. А потом Ал оставил ее…

Узнал о внематочной беременности Марины. Врачи сказали, что нужно делать операцию. Предупредили: она лишится ребенка, а потом, возможно, вообще не сможет иметь детей. Для Ала это оказалось важнее, чем жизнь с Мариной. Он не стал ждать операции, сразу уехал из ее квартиры.

По-своему Ал оказался прав. Как в воду глядел. Операция прошла неудачно. После нее Марина узнала, что стала бесплодной.

Это произошло под Новый Год. За окнами одноместной больничной палаты грохочут разноцветные фейерверки, а у Марины – подушка, мокрая от слез. Она никогда не думала, что останется бездетной. Не могла даже представить такого.

Но это пришло, ударило. Выпило всю ее жизнерадостность.

«Зачем, для чего я живу?» Марина стала часто задавать себе этот вопрос.

После больницы она не вернулась на работу. Зачем теперь нужна эта работа? Зачем, вообще, все нужно?

Марине всего тридцать два года. Молодая, а желаний больше никаких нет. Ушли вместе со слезами в больничной палате.

Родителям легко удалось уговорить Марину сменить обстановку. Собственно, и уговаривать не пришлось, ей стало все безразлично после этого Нового Года.

Ничего не хочет, нигде не работает, сидит дома.

Потому препятствий сделать то, что задумал отец, и почти сразу поддержала мать, не было. А отец ее, Олег Альбертович, решил, что дочери нужно на время – на полгода, а, может, и на целый год – уехать из Москвы.

Благо есть куда ехать.

В Ригу. Там пустует квартира. Она принадлежит Петру – брату отца Марины. Вернули в девяностых годах по закону о реституции. Когда-то, до войны, квартирой владел их дед, Михаил Боровский.

Боровские – сами русские, в Латвии осели еще в девятнадцатом веке. Прадед Марины был человеком небедным. Имел не только квартиру в старом городе, но и пятиэтажный доходный дом на улице Тетрабас. За это в сороковых годах поплатился. Имущество отобрали, сам попал в лагерь. Там умер.

Теперь все имущество вернулось его внуку, дяде Марины.

Надо отдать должное – Петр Боровский проявил хорошую деловую хватку. Не испугался рисков, взял кредиты в нескольких банках. Отремонтировал, как следует, доходный дом. На верхних этажах, как в прежнее время, устроил квартиры. На первых двух – разместил бутики, часть из которых сдал арендаторам.

Через несколько лет расплатился с долгами. Теперь небедный человек по латвийским меркам.

Благодаря доходам от дома он смог привести в порядок квартиру в старом городе. Сдавать ее не стал. Не захотел пускать чужих в семейное гнездо. Сам тоже не стал здесь жить. Остался в своем коттедже в Юрмале. Там воздух чище и море он любит.

Думал поселить в квартире своего сына, Алексея. Но Алеше квартира оказалась ни к чему. Не рвется жить отдельно. Весь поглощен семейным бизнесом – правая рука у отца. Почти вся бухгалтерия на нем – педантичен и аккуратен.

Так что квартира Боровских до сегодняшнего майского дня пустовала. Сегодня в ней должна была поселиться Марина.

Петр Альбертович безоговорочно поддержал идею брата привезти дочь в Ригу. Он очень переживал за племянницу, когда на нее навалились несчастья, каждый день по нескольку раз звонил в Москву.

Узнав, что вопрос решен, Марина скоро приедет, он поспешил сделать в квартире еще один ремонт. На этот раз косметический.

К этой дважды отремонтированной квартире и шли в тумане по старому городу Марина и ее отец.

Они пересекли Домскую площадь, миновали Шведские ворота, прошли вдоль крепостной стены и старинных яковлевских казарм, в которых теперь разместились разнообразные магазины и рестораны. Отсюда было уже рукой подать до шестиэтажного кирпичного дома,

Дома, в котором Марине предстояло жить. Полгода, а может, и целый год. Впрочем, это, как и все другое, для нее в то утро не имело никакого значения.

На непонравившийся город она просто не обращала внимания. Не посмотрела, как следует, и на дом с небольшой статуей пса на крыше и традиционными для рижской архитектуры башенками.

Отец и дочь молча поднялись по пролетам широкой – как вместилась такая в узком доме? – лестницы, и скоро уже стояли перед дверью семейной квартиры Боровских.

Дверь открыл Алексей, двоюродный брат Марины. Сам Петр не смог встретить брата и племянницу – в эти часы он проводил переговоры с возможным арендатором одного из своих бутиков. Обещал прийти позже.

Марина всего несколько раз видела своего кузена. Алеша с отцом приезжали в гости к московской родне. Прежде она обрадовалась бы ему, удивилась, как изменился за последние годы. Теперь ничего этого не было.

Она равнодушно глядела на встретившего их высокого блондина с длинным лицом, высоким лбом и тяжелым подбородком. Умные глаза Алексея не скрывали его круглые, в стиле ретро, очки.

Он сам только что пришел с улицы, поэтому даже не успел сбросить длинный плащ серого цвета.

Марина изредка вставляла вымученные, дежурные слова в разговор отца и Алексея. Потом, стараясь вежливо улыбаться, прошла вместе с ними по своей новой квартире. У нее не вызвали никаких эмоций уютные, обставленные дорогой современной мебелью комнаты. Не разделила она и восторг мужчин, показавших ей несколько вещей, оставшихся от прежних поколений Боровских. Их было совсем немного в квартире – деревянный, высокий буфет, несколько картин в широких, черного цвета рамках.

И еще большое старинное зеркало в коридоре. Овальное, вытянутое в длину. В массивной деревянной раме. Рама резная, в завитушках, не игривых, нет, каких-то тяжелых. Она вся тяжелая, но по-своему красива. Современные мастера, наверное, не смогли бы создать такую своеобразную красоту.

Марине пришлось долго пить чай вместе с Алексеем и отцом. Снова говорить вежливые слова. Потом она привела себя в порядок в комнате, где ей предстояло спать. Затем они втроем немного прогулялись по городу, пообедали. Потом было что-то еще.

Наконец, уже ближе к вечеру, появился ее дядя. Он – полный, веселый, совсем непохож на своего худощавого брата. Ольга, мама Марины, – она прекрасно знает родословную мужа, – часто шутит, что Олег пошел в стройных псковских дворян, а Петр – в толстых новгородских купцов.

Марина с радостью обняла дядю. Она даже удивилась, откуда взялась эта радость. Но быстро поняла, что радости никакой нет, просто она почувствовала облегчение. Появление дяди означало, что близится к концу день, на протяжении которого ей ни разу не удалось побыть одной. А именно этого Марине больше всего хотелось в последние месяцы.

До отъезда Олега Боровского из Риги оставалось еще более трех часов. Все это время ей снова пришлось хоть немного, но разговаривать. Иногда улыбаться.

Когда отец сел в поезд, печаль Марины стала еще сильнее. Она вдруг подумала – с ним, с мамой ей легче выдержать то, что сейчас на душе. А с этого дня они будут далеко от нее.

Но печаль быстро потеснила тревога: дядя и брат в один голос сказали, что проводят ее до дома. Больше того – обязательно зайдут к ней. Оба уверены, что вечер для Марины скучным не будет!

Нет, столько общаться с родственниками она просто не сможет…

Пришлось повести себя, может, немного грубо, но зато откровенно. Марина сказала дяде и кузену, что вечером хочет побыть одна. Больше того, она сама найдет дорогу домой.

Быстренько поцеловав озадаченных и слегка обиженных рижских родственников, она поспешила домой. Шла быстро. Почти бежала по вечерней, туманной Риге.

Одной лучше, спокойнее. Пусть даже в новом, непривычном месте.

«Наверное, хорошо, что я уехала из Москвы», – подумала она перед сном.

Конечно, родителей рядом нет. Но, возможно, это неплохо. Они почти не давали Марине побыть одной.

Глава 2

Марина могла встретить Андриса уже в свой первый день в Риге. Он продавал картины в старом городе возле кирхи святого Петра. Но отец повел ее другой дорогой, и они не увиделись.

Андрис уже много лет стоит со своими акварелями в этом месте. Здесь всегда много туристов.

Художник хорошо знаком тем из них, которые приезжают в Ригу не в первый раз. Они узнают его издалека.

Андрис – высокий, светловолосый. Выглядит намного моложе своих почти сорока лет. Немного сутулится. Глаза у него зеленые, как у Марины.

Он проводит день возле кирхи святого Петра, а вечером почти всегда, хоть ненадолго, заходит в костел святого Екаба. Он католик. А этот храм Андрису особенно дорог – часто бывал здесь в дни баррикад 91-го года, когда костел был открыт круглосуточно.

В храме Андрис иногда молится, иногда просто думает о своем. Ему здесь хорошо.

Наверное, древний костел помогает художнику, потому что в этом месте его меньше преследует страх.

Страх…

Это слово для Андриса наполнено особым смыслом. Почти 20 лет художник слышит его от врачей-психиатров.

Он заболел в январе 91-го, когда был на баррикадах. Ему тогда исполнилось 18 лет, учился на втором курсе университета, на факультете истории и философии. Как и многие рижане пошел на баррикады: люди ждали советских войск. Андрису не повезло, как мало кому. Менингит…

Как заболел? Бог весть. Может, когда вспотел у костра, – тот сильно горел, – а потом снял шапку. Может, по-другому болезнь настигла.

Андрису пришлось пропустить год учебы. Но это не самое плохое, что принесла болезнь.

Она дала осложнение: страх. Беспричинную боязнь, которую испытывает Андрис, когда на него смотрят люди.

Как поймает на себе чей-то взгляд, сразу накатывает…

Сильно колотится сердце, кажется, что оно хочет выпрыгнуть из груди. Что-то бьется в висках. Сильно, резко. Пересыхает во рту, будто целые сутки не пил воды. Кровь приливает к лицу, но Андрис не краснеет, лишь чувствует, как горят щеки. Дискомфорт жуткий. Но главное – страх, тревога…

Хочется уйти, убежать от чужого взгляда. Как можно скорее! Его охватывает страх. Страх иррациональный, сильный, он заставляет забыть обо всем. Андрис мгновенно потеет так, словно ему пришлось пробежать двести метров.

Болезнь родила у него другие страхи, но они быстро прошли. Лишь этот остался.

Он очень тяжелый. Неотступно преследует. Андрис не боится только взглядов родителей.

Лечится он начал сразу. Дважды подолгу лежал в больнице. Врачи не справились с болезнью, но все-таки смягчили ее. Не меньше помогло другое – сам взял себя в руки. Страх как был при нем, так и остался. Но Андрис научился превозмогать его. Не полностью, не всегда, но не попал под его власть.

Болезнь сказалась и на нервах – он стал очень чувствительным, на все остро реагирует.

Андрис смог закончить университет. На лекции почти не ходил – преподаватели вошли в его положение.

Но экзамены все равно надо было сдавать. Каждый становился для него испытанием. Всегда перед экзаменом Андрис хотел все бросить, но держался, приходил в аудиторию. Терпел страх, отвечал на вопросы. Был, как выжатый лимон, когда уходил из университета. Майка была мокрой от пота. Голова раскалывалась от боли. Хорошо, что сессии бывают только два раза в год…

Андрис не смог работать по образованию, учителем истории. Каждый день приходилось часами выдерживать взгляды десятков детских глаз. Работа стала для него пыткой. Та работа, о которой столько мечтал…

Он возненавидел школу, даже дорогу к ней. Перестал спать, снова на два месяца попал в больницу. Потом уволился из школы, проработав в ней всего полгода.

Скоро он нашел себе другое занятие. Начал рисовать. Акварельная живопись стала жизнью Андриса. Его с детства тянуло к этому, но история влекла больше. Андрис хотел преподавать ее, делиться с детьми своей любовью к ней…

Уже много лет Андрис делится с людьми другим – своим восприятием мира. Оно – в его акварелях.

Почему акварели? Их мягкий стиль помогает расслабиться, снять напряжение. Напряжение, которое почти всегда с Андрисом из-за его страхов.

Они не мешают создавать картины. А вот продавать…

Здесь другое дело. Художник стоит в людном месте. Правда, покупатели, что выручает, смотрят, в основном, не на художника, а на его картины. На пейзажи, цветы, виды старой Риги.

Акварели охотно покупают. Так что денег Андриса и пенсий его родителей хватает на жизнь.

Художник ходит к святому Петру четыре раза в неделю. Три дня он работает дома. Четыре дня, которые проводит на людях, тяжелые. Он борется со страхами. А три домашних дня – отдых.

Общается он, в основном, с родителями. Кроме них, еще с несколькими друзьями – остались с университетских времен. Они знают о болезни художника, понимают, почему он нечасто видится с ними, предпочитает разговоры по телефону. При редких встречах они стараются не смотреть Андрису в глаза.

Женщин в его жизни было немного. Все романы были очень короткими.

Посмотрит подруга на Андриса, а ему страшно. Тут обо всем – о желании, о чувстве – забудешь. Какое-то время он терпит, а потом все обрывает. Когда больше нет сил чувствовать взгляд женщины. Пусть даже в этом взгляде – любовь.

Самый длинный и последний его роман продолжался два месяца. Они познакомились летом, она все время носила темные очки. На потом пришла близость, и Андрис начал часто видеть ее глаза…

Он рассказал ей о своей болезни.

– Я не смогу не смотреть на тебя, – сказала она.

Права. Он все понимает.

Она была не первая, с кем у него произошел такой разговор.

С тех пор прошло без малого четыре года. У него больше никого не было.

Андрис уже привык так жить. Смирился с тем, что у него не будет ни жены, не детей. Каждому на этом свете выпадает свое. Главное, думает он, не развились бы страхи еще больше, не сделали бы его инвалидом. Что тогда станет с его родителями, для которых он, единственный сын – свет в окошке?

Не было бы хуже, пусть все остается, как есть. Вот о чем Андрис просит Йезуса и Деву Марию, когда приходит к святому Екабу. Помолится, отдохнет душой, и – домой. Всегда идет пешком. На трамвае, конечно, быстрее. Но там много людей. Их взглядов…

И все-таки, несмотря на болезнь, несмотря на особый ход жизни, Андрис любит ее. Любит, потому, что в ней есть его родители, есть его творчество, есть место возле кирхи святого Петра, где он стоит со своим картинами, есть люди, которым они нравятся.

Он любит жизнь, потому что в ней есть Латвия. Андрис больше, чем многие его друзья – латыши, любит свою страну. Любит ступать по мостовым старой Риги, любит идти по песку взморья. Каждый миг художник ощущает, что он у себя дома.

Любовь к Родине в нем очень сильна. Поэтому когда-то пошел на баррикады. Оставался там, даже когда его начала колотить сильная простуда.

Наверное, обостренная любовь Андриса к Родине объясняется его биографией.

Он не хуже русских разговаривает на их языке. Без акцента, хотя – чистокровный латыш. Дело в том, что он вырос в России. Семьи родителей художника – Велты и Раймондса – депортировали в Сибирь в 49-м году.

Мать и отец Андриса встретились в Омске. Там поженились, там родился Андрис. Семья вернулась в Латвию лишь в 80-х годах. Раньше хотели, да все не складывалось.

Он помнит день, когда они втроем приехали в Ригу. Помнит, как были счастливы родители, он, глядя на них, тоже.

До сих пор родители Андриса не могут насмотреться на свою страну. Надо видеть, как они гуляют по Риге, или по берегу моря. Счастье в глазах! На такие прогулки они надевают все самое лучшее. Отец – выходной костюм, мама – обязательно набросит на шею красивый шарфик, и модная шляпка на ней.

Почти каждое воскресенье они втроем выходят на прогулку. Время и маршрут выбирают так, чтобы встретить меньше людей. Ведь болезнь всегда с Андрисом. Правда, когда он с родителями, боязнь чужого взгляда проявляется не так сильно, но все равно…

Если они решают побыть в старом городе, то отправляются на прогулку рано утром. Если едут на море, стараются выбрать почти безлюдное место.

Идут втроем, разговаривают, смотрят на Латвию. Эти прогулки – настоящий праздник для родителей Андриса и для него. Им хорошо вместе. У них общие чувства.

Андрису никогда не скучно с родителями. Велта и Раймондс для художника не только мама и отец. Они – его друзья.

Дар художника у него от отца. Когда-то в Омске, и здесь, в Риге, у Раймондса были даже персональные выставки. Сейчас он, правда, не пишет картины. Говорит, что уже создал все, что мог создать.

Только он давал сыну уроки акварельной живописи. У них похож стиль письма. Да и внешне Андрис больше в отца – тоже высокий, худой. Такой же блондин, такой же нос слегка уточкой.

На маму художник внешне совсем не похож. Она темноволосая, полненькая. Но характером обычно мягким, но когда надо твердым – в нее. А главное – очень близок с ней, сколько себя помнит.

Велта не человек искусства, как Раймондс. Всю жизнь она работала в аптеке. Но все-таки она, а не отец, самый близкий друг сына.

Когда Андрис лежал в больнице, мама приходила к нему два, а то и три раза в день. Она всегда провожала сына в университет на экзамены.

Отец оставался дома, писал картины. А Велта отпрашивалась с работы, шла с Андрисом в университет.

Глава 3

Марина стала жить затворницей. С дядей и кузеном общалась только по телефону. Они хотели часто видеться с ней. Думали подбодрить, развеселить, помочь выйти из нынешнего состояния.

– Мне будет лучше одной, – сказала Марина дяде Пете, когда он и Алексей неожиданно пришли в гости.

Он как раз только что рассказал какой-то веселый анекдот.

Услышав Марину, Петр Альбертович лишь грустно вздохнул. Больше этим вечером он не пытался шутить.

С тех пор родственники не приходят в гости к Марине – они приняли ее решение. Правда, дядя Петя часто звонит ей – волнуется, как живет.

Так что общение с миром людей для Марины свелось к редким телефонным разговорам с родителями, более частым – с дядей и Алексеем.

Она почти всегда дома. Очень много смотрит телевизор.

Наугад включает каналы. Ей все равно, на каком языке, латышском, или русском, идет передача. Отвлекает картинка немного, и хорошо. Читать она тоже пытается, берет с полки первую попавшуюся книгу.