Груманланы: В страну мрака. Крещение огнём
- -
- 100%
- +
В том же году Семен Иванович взял в жены якутку Абакаяду, дочь тойона Онакая, которая, по легенде, принесла могутному русаку сына Любима…
Среди тысяч гулящего народу, что трудился, воевал, не жалея сил, озоровал на просторах Сибири, Семен Иванович Дежнев не потерялся за спинами дерзких поморцев, но показал свою сметку, промышленную удачу и умение ладить с людьми разного достоинства и дикого племени, которое возникало вроде бы ниоткуда и вдруг мгновенно сбивалось в решительное войско. Они не отдавали главу рода в аманаты, но цепко держались за своего главного мужика, любили и почитали, не жалея даже собственной жизни ради бесценного здоровья своего князьца. Зарубали свой острожек напротив казачьего, куда хоронились в засаду сотни якутов, навастривали против «урусов» свои ножи, выцеливали стрелы, десять-двадцать якутских мужиков на одного казака, и надо было затаивать глубоко в груди даже малейшую человеческую слабость, чтобы не выдать взглядом свою малость. В бою с тунгусами Дежнев был впервые ранен, отряд Стадухина потерял лошадей; на реке Оймякон срубили острожек, против пятидесяти казаков пятьсот тунгусов, юкагиров. Стадухин покинул острожек с ясаком, чтобы сдать собольи сорочки якутскому воеводе, а горстка казаков осталась оборонять зимовьё против огромного войска «иноземцев». Дежнев был тяжело ранен стрелою в грудь. После зимовки, когда сошел лёд, пеши спустились вниз по Оймякону, стали шить малые кочи, но службу царскую не бросали даже в гибельных обстоятельствах, всюду искали племена «туземцев» в низовьях Индигирки, чтобы обложить ясаком. Но их опередил другой якутский отряд сборщиков и обложил «иноземцев» данью: пришлось идти дальше, на реку Алазею.
…Стадухин был энергичен и чрезвычайно удачлив и скоро дорос до атамана. Куда бы ни двинулся азартный пинежанин, везде его как бы поджидали открытия. Так летом 1643 года отряд казачьего атамана Михаила Стадухина, в котором простым казаком служил Семен Дежнев, открыл реку Колыму и заложил зимовьё, а на этом месте братья Коткины, родом из Мезени, поставили Средне-Колымский острог. Начальный человек по всей Колыме мезенец Кирилл Коткин зарубил Нижне-Колымский острог, откуда через четыре года он же на свои средства собрал с приказчиком из Холмогор Федотом Поповым поход на Восток, тогда в отряд и попросился целовальником рядовой казак Семейко Дежнёв, обещая собрать для царской казны 200 соболей. Наперебой пошел Анкудинов, посулился собрать с ясачных 230 соболей; Дежнев не собирался уступать власть в команде и дал слово собрать ясаку 250 соболей, но, зная дикую натуру земляка, послал на него «ябеду» якутскому воеводе Мусину-Пушкину и не взял Анкудинова с собою, чем нажил себе лютого врага.
Таким же супротивником Дежнева стал и атаман Михайла Стадухин, полагавший, что это он по всем правам казачьего войска должен быть начальником всей экспедиции к Анадыри-реке, а не этот выскочка с Кулоя, которого Стадухин ещё в Енисейске забрал в свой отряд как земляка, почти родника-пособника в этой гиблой сибирской стороне, где каждый решительный воинственный человек дороже золотого слитка. И до последнего случая дружба меж земляками не нарушалась.
Ещё на выходе из устья Колымы экспедиция потеряла три коча из семи, их сбило «борой», и крутой сувой закрутил к неведомым островам, где жили зубатые люди (алеуты) …В августе выкинуло на гранитные утёсы коч Анкудинова. Сам Дежнев потерял судно южнее Олюторского залива… (Поход Дежнева описан в книге «Груманланы. Венчание с океаном»).
Уже будучи казачьим атаманом, Стадухин беззастенчиво грабил спутных людей, его и с властями не брал мир; идя на Анадырь прямиком через гольцы на выручку Дежневу, обещал прикончить пермского казака Мотору со всей его командою, отобрать пожитки, хлебы и пушной ясак. Мотора пожаловался Дежневу, что Стадухин преследует его и угрожает ограбить и убить. Дежнев, зная норов атамана, заступился за Мотору, не дал в обиду, и Стадухин, видя, что у земляка из деревни Есиповская, что спряталась от реки за таежной гривкой возле Кулойского волока, власть над Анадырем не отобрать, в остроге не остановился, а миновал зимовьё стороною. Дерзкий атаман Михайло Стадухин, наверное, не терпел соперников, и, понимая, что целовальника Дежнева ему в этот раз не одолеть, отступился от Моторы и круто повернул в северные пустынные леса Приамурья, перевалил через каменные гольцы и бродил два года невдали от Байкала, объясачивая чукчей и бурят, якутов и юкагиров, племена тех князьцов, что укрылись в тайге от настойчивых московитов, избежав податей. Атаман-поморец Михайло Стадухин сделал в те годы много выдающихся открытий во славу русского отечества и значительно пополнил московскую казну, которая остро нуждалась в серебре. Так получилось, что боевое мужественное поморское племя, освоившее Сибирь, в основном вышло из Мезенской волости, с Мезени, Пинежки, Кулоя, Печоры, Северной Двины, Онеги, Великого Устюга, с Моря Студеного, Колы и Печенги, где прежде обитали сарматы, словены, чудь, лукоморцы и скифы, – из самой-то глубины Русского царства, и не только сохранило его, но и приумножило, придало особенных национальных черт, отличающих от лукавого протестантского запада.
Тут самое время ещё раз напомнить имена Пантелея Пянды, Волка, Курбата Иванова, Стадухина, Анкудинова, Федота Алексеева, Семена Дежнева, Мотору, братьев Ружниковых, братьев Коткиных, Посника Иванова, Перфильевых, Алексея Чикачева, Откупщиковых (отца и сына), Рогачева, Савву Фофанова, Савву Лошкина и сотни других мезенских промышленников (всех не упомнишь), которые ходили на зверобойку на Матку и Грумант, Колгуев и Обь, а после обходными путями подались на Таймыр, на Пясину, Хатангу, Анабару, Лену, на Камчатку, Амур и Байкал, где много потрудился мезенец-картограф Курбат Иванов.
Их охота за соболями и новыми землями начиналась с Мангазеи, с потаённой зимовьюшки мезенских промысловиков, которые запохаживали на Восток в древние от нашего взора и памяти чудные долетописные времена, когда подле Скифского океана жили совсем иные люди с иными нравами и обычаями, но с нашим обличьем, и мезенцы лишь наследовали их нажитой опыт, становья и земли. А мы с легкостью скинули с сердца своё детство и юность, начав биографию с минувших дней Великого князя Ивана Калиты, приняли их за начало русской истории. Наконец, настало время встряхнуть минувшее, сдуть пыль с пожелтевших её страниц и наполнить русским ветром новые паруса. Чтобы воскликнуть: «Братцы… Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!.. Быть русским, какой восторг!»
Наверное, все походники, кто плавал в Ледяном океане, спотыкались о полуостров Таймыр, о «землю мертвых» Быррангу: людьми овладевал панический ужас, когда мрак гранитных склонов тесно обступал их, как бы запирал воздух в груди: из этой преисподней, так искусно скроенной из вечного материала, гранита, самим диаволом, хотелось скорее выскочить на волю, где, хоть и на короткое время, но встаёт над головою солнце, и в соседстве с ним кочуют в аере радостные ангелы, выпевая божественные стихиры… Ведь и Норденшельд, пройдя вдоль берегов Таймыра и весьма гордясь своим героическим действом, в глубь Бырранги не решился войти, наверное, сознавал свою малость пред полчищами каменных идолов…
Но эти таинственные тягостные ущелья под пятою исполинских гранитных нагромождений, увенчанных папахами снега и льда, летом пестрые от цветов наволочки и не знавшие косы высокие жирные травы уступистых бережин, витые излучины искрящихся бурных вод исследовал русский капитан Прончищев со своей супругой и помощницей, отважной спутницей в арктическом походе. Сначала сломал ногу и неожиданно скончался начальник русской экспедиции Прончищев; его жена взяла команду над гидрологами, но через четырнадцать дней злой рок подобрал и её в свою смертную ладью; вдруг почувствовала себя дурно и умерла одним днём мужественная груманланша, именем которой позднее назовут залив… «Земля мертвых» Бырранга, былая родина мамонтов, носорогов и саблезубых тигров, под свой покров на жертвенный алтарь приняла и упокоила молодую семью Прончищевых… Там они и погребены рядком на берегу Ледяного Скифского океана…
Швед Норденшельд миновал «землю мрака» много позже, в конце девятнадцатого века. И прежде чем плыть нам по русской истории далее на Восток, к Лене и Индигирке, Колыме и Анадыри к проливу Аниан, наверное, самое время вспомнить имена многочисленных народов, которые мы так легкомысленно выкинули из родовой памяти, населявших сказочное Лукоморье ещё до нашествия с Алтая и Саян самодинов, юкагиров, якутов, ламутов, энцев, бурят, чукчей, эвенов, монголов, корейцев, японцев и китайцев. Под Полярной Звездою у Ледяного Скифского океана жили самые древние в мире белокурые голубоглазые племена.
Эти земли, от златокипящей Мангазеи до Большого Камня Табина (мыс Дежнёва), овеяны лазоревым туманом легенд, мифов, крестьянских преданий и слухов о таинственных народах, что прежде обитали в Сибирях, кого притащила на Верх государева Дворца излюбленная великими князьями нищета; юроды Христа ради, бродячие калики перехожие, скоморохи, скитальцы по Ледяным морям, видевшие русский рай, деревенские колдуны и колдовки, бабки-шепчушки из Олонецких пределов, вещуны, гадалки, былинщики – хранители русской древности, сказители и народные поэты из самой-то глубины, словесной «пашенки», поднимавшие русских скифов из беспамятной немоты молитвенной чистой душою, за многие столетия до великих дворянских поэтов, переложивших наследные фольклорные песни и страдания на свой поэтический строй.
5
Известный путешественник и географ Николай Витсен перенес к нам из семнадцатого века прелюбопытное свидетельство, напоминающее ту самую легендарную сказку, которыми и наполнено русское историческое бытие. Археологи и гидрологи в Якутии достали из вечной мерзлоты настоящего мамонтенка, и мы увидели его в Московском музее, теперь я верю всему, что утвердили из сказки в жизнь поморы (мои далекие предки), жившие на берегу Скифского океана.
Николай Витсен пишет: «Один московский воевода сказал мне, что 30 милями ниже Олонца видел, как около берегов этой реки, которая там протекает между высокими горами, в подмытом слое обнаружили кости людей и животных. Тогда начали по приказу воеводы рыть и на расстоянии двух миль в ширину и длину нашли под землей на глубине 8–10 футов тысячи костей человеческих и слоновых, человеческие головы, бедренные кости, руки, ноги. Местами скелеты слонов были кое-где, как бы упавшие и скорченные. В мире нет такого кладбища, содержащего столько костей. Они лежали как бы сложенные в кучу. Это несомненно, как считает воевода, остатки сражения Александра Македонского со скифами, о котором сообщается в преданиях. Два слона были найдены упавшими набок, рядом нашли две серебряные чаши. Подобных костей нашли много на дне реки Танаис.
Воевода рассказал, что он видел перед воротами казацкого города Черкасский в нижнем течении реки Танаис, выставленную большую кость, как человеческое бедро. Считают, что это была кость великана. Говорят, что в древние времена в этих краях жили великаны».
Тогда вести о великанах-волотах стекались в Московский Двор отовсюду, их видели, с ними общались, каждый народ и племя имели своего великана-долгожителя, необыкновенного силача и воина, на которого опирались в жизни; обычно это заступники с доброй душою, именно с тех дальних лет на Руси и живет понятие, что большой человек (великан) обязательно добрый, великодушный, жальливый, заступленник за малых, сирых, слабых людей; этот особенный славный человек уходил на небо Богом, а возвращался на землю уже героем народного эпоса. …Слухи, принесенные в царский дворец каликами перехожими со всех углов мира и старухами-шепчушками, принимали порою сказочный характер. Когда Инды и Ганги откочевали из Гипербореи на юг, на их место под Полярную Звезду (всем матерям Мати) пришли неутомимые, с художной душою Причерноморские скифы. Это было за три тысячи лет до новой эры. Здесь уже обитали кочевники первого потока: скифы – чудь и лукоморцы. Следом к океану пришли русские скифы-пеласги. Когда с Алтая спустились самодины, вытесненные из Саянского нагорья алтайскими скифами в сибирскую тайгу (дичь и глушь), земли Зауралья, Перми и Приобья, Мезени и Подвинья, оказывается, были уже плотно заселены, и пришлым племенам не нашлось земли и им, не знавшим океана, суждено было долго и жестоко перепираться за арктическое побережье, прибирать враждебную тундру к рукам, и только с помощью скандинавов и бриттов одолели и отобрали у лукоморцев (сихиртя) родовые палестины вдоль Райского океана от Печенги до Индигирки.
Скифы – великий мировой народ раннего Средневековья, имевший множество самоназваний; владычили во всех уголках Европы и Азии несколько тысячелетий, разделившись на множество белолицых голубоглазых племен. Это пришло на смену новое человечество, дети Богородицы, и сходящие со сцены прежние народы, не желая добровольно вернуться в угрюмые сумерки прошлого, объявили светлым пришельцам из космоса, детям Христа, нескончаемую войну, которая длится по всякому поводу и в наши дни.
Ещё за три тысячи лет до Христа потоки многочисленных племен, уставших растить мясо по склонам хребтов, прослышали о рае на далёком Севере и двинулись с южных гор под Полярную Звезду; а в это время навстречу от Таймыра и Индигирки поднимались вдоль Каменного Пояса народы Инды и Ганги, навсегда покидающие свою древнюю остывающую родину под Маткой-Полярной Звездою, ещё не зная своей грядущей участи. Несколько столетий, наверное, пробыли на Аркаиме в подбрюшье Урала, но что-то, знать, не заладилось у Индов, тяжелый отравный дух струил из подземелий Каменного Пояса, и они потянулись к верховьям Иртыша, теплым водам Черноморья и пальмам Сирии, к Аравийским степям, где тоже паслись стада слонов, так напоминающих волосатых мамонтов и шерстистых носорогов.
* * *…Грустинцы и серпоновцы ведут с лукоморцами (народ Сихиртя) торговлю до 27 ноября, когда пора умирать (эти слухи разносили самодины). Лукоморцы складывают товары в специально отведенные места, грустинцы и серпоновцы оставляют свои товары на обмен, а товары лукоморцев уносят с собою (так прежде проходила меновая немая торговля меж племенами). Если лукоморцы, очнувшись весною, увидят, что обмен случился слишком несправедливый, то требуют свой товар назад (моржовые клыки, кожи, песцовые и соболиные меха, красная рыба, искусные поделки из мамонтова бивня и рыбьего зуба, мелкая пластика, бронзовое литьё). Лукоморцы (близкие родичи скифам, чудинам и русским) были с художной душою, в своём развитии опередившие пришельцев на добрую тысячу лет и, казалось, пропали навсегда. Но археолог Чернецов совершенно случайно наткнулся на их погосты на полуострове Ямал в тридцатые годы двадцатого столетия. Народ, занимавший лукоморье от Колы до Индигирки пропал из русских летописей и ученых записок, словно бы и не существовал вовсе. И ученые географы, гидрологи, филологи и антропологи как-то и не всколыхнулись от выдающегося открытия Чернецова.
Восточнее Печоры о край Ледовитого океана обитало (по преданию) малорослое племя, напоминающее детей, белокурое, голубоглазое, живущее в буграх-полуземлянках. На белый свет они показывались редко, только когда выходили на кожаных лодках в море за моржом и белухою, с проезжим народом общались знаками, неохотно, а обменявшись товарами, снова возвращались под землю. Это были рудознатцы, по Усть-Цильме, на Печоре и Оби копали сотни тысяч пудов меди, олова, а из бронзы отливали малую скульптуру, искусно ковали зверей и своих Богов. Культура «сихортэ» была близка с чудскою, хотя чудь жила в пермской тайге, а племя сыртя по студеному берегу океана, на Канине, Соловках, на Матке и на Ямале, занимая побережье до Тймыра. Наверное, сыртя – это первые копальщики медных руд в горах Быррогана на тысячу сто вёрст. Видимо, лукоморцы и поставили Золотую Бабу в Устье Оби, русскую Богородицу с младенцем на руках.
Ненцы жутко боялись Ледяного океана и не ходили зимой по льду дальше острова Вайгач, где у них было главное языческое капище, стояли деревянные божки, ублаженные самоедскими дарами, – кусочками сырой оленины с кровью и лоскутками цветных тканей. Первый ненец остался зимовать на Матке лишь в 1859 году. Для этого ему построили избу и привезли оленье стадо для поездок по Матке и для еды. Поклонялись они богу Нуме, пасли оленей в лесах по Мезени, кочевали по малоземельской тундре, но пастбищ постоянно недоставало, оленьи стада вытаптывали мхи и еру и приходилось невольно прижимать (теснить) лукоморцев, отнимая у племени литейщиков и зверобоев их жизненное пространство. Так исчез белокурый голубоглазый народ, напоминающий детей, одетый искусно в песцовые и собольи меха, в золотые височные кольца и серебряные гривны на груди. Жили лукоморцы по Мезени, Мегре, Печоре, до Таймыра; а в Пермской земле до Чудского озера, обитали племена чуди белоглазой, сероглазой, голубоглазой, обычаями напоминающей русских поморов, скифов-сарматов, русов-пеласгов и сварожичей Варяжского моря. Когда-то эти племена чуди и русских скифов, поставив крепости Изборск и Словенск, по реке Онеге спустились к Молочному (Белому) морю и приняли суровую землю как свою родину.
Лукоморцы были мелкие росточком, неказистые, и рядом с ними поморы выглядели бородатыми великанами, по глаза заросшими русой кудрею. Отсюда, наверное, и легенды о белокурых поморах-великанах, живших у Ледяного Скифского Океана и по Оби, на Таймыре и по великой реке Лене…
Никому не ведомо, куда делись русские скифы-сарматы-кожемяки: или выродились, или срослись со сварожичами, только сохранились о них легенды как о народе героического склада, воспитанном Ледяным океаном, чья древняя родина называлась Арктидой. Со слов самодинов ученые финны пустили слух по миру: дескать, чудь белоглазая и народ сиртя (лукоморцы) ушли под землю и больше под солнце не появились. И эту смехотворную чепуховину, глупую побасенку подхватили советские ученые и до сей поры тиражируют в своих наивных работах. Да, народы– рудознатцы, художники, оригинальные мастера мелкой скульптуры много времени проводили за ковкой, выплавкой руды, жили в полуземлянках. В тяжелом воздухе, наполненном испарениями свинца, олова, варили бронзу, отчего рано теряли зубы, не ели (как самоеды) сырого оленьего мяса, брезговали горячей оленьей кровью, и потому умирали от скорбута (цинги). А ненцы, которые большую часть жизни проводили в движении, гоняя по тундре оленей, краснощекие, с сияющими карими глазами, были полной противоположностью лукоморцам. Сыртя своим болезненным видом, серым беззубым лицом вызывали чувство ужаса и страха, как жители тьмы, страшные колдуны, носители зла и предсказатели смерти. Потому самодины старались не встречаться с лукоморцами, обходили их стороною и, как люди по природе воинственные, старались при случае согнать с земли, уничтожить «сихиртя», накинуть на его шею тынзей (аркан) и удавить, или утопить в ближнем болотце, помазав губы деревянному божку (тадебцию) оленьей кровью, когда навещали своё священное место на острове Вайгач. Лукоморцы пропали примерно в середине четырнадцатого века второго тысячелетия (как пишет археолог Чернецов), но нет упоминания их ни в русских былинах, ни в рассказах мезенских мужиков, ни в сказках досужих мезенских старух, ни в народных преданиях. Хотя ходили легенды, что на Матке в смрадных пещерах жили мелкие люди-«шарашуты» с железными носами и железными зубами.
Сами ненцы рассказывали археологу Чернецову, как чистую правду, что их предки в четвертом поколении ещё помнили голубоглазых белокурых мелкорослых мужиков, живших возле океана, и отдавали за них замуж своих девок. Иные ненцы с гордостью заявляли о своём родстве с сиртя: дескать, если какая девица была мила сердцу, той ненке сиртя щедро дарили золотые и серебряные украсы, подвески, кольца и бусы. Русские промышленники двигались по следам древних скифов, наследуя их морской опыт и образ жизни на лукоморье. Они шли встречь солнцу тремя путями, наискивая полузабытые, стершиеся вехи заросших дорог больше по наитию, наваждению, пророчеству и сказкам новых насельщиков с Алтая, видевших белых голубоглазых людей, и былая явь, ставшая легендой и мифом, едва проступала сквозь непрозрачную темень веков. Казалось, что глухая полярная ночь уже навсегда овладела бесконечной ледяной пустыней.
Один путик был через суземки – непроходимую тайболу, от верховий к низовьям незнакомых рек, по волокам и наволочкам, таща в лямках кочмары и коломенки, шитики и прогонистые лодки, переваливаясь с реки на реку, через горные хребты, строя гати и переброды через болотные ворги и тысячи ручьев, мелких проточин, висок, озерин и безымянных речек; одолевая новые земли где на собаках, верхом на олене иль лошади, где и пеши, бредя сотни заснеженных верст под безжалостным засиверком-заморозником, таща за собою чунки, или керёжу, или нарты с убогим скарбом, ранней весною хлюпая в долгих броднях-бахилах по бесконечным юкагирским болотам, по тундровым трясинам-павнам, по няше морских заплесков, с трудом выдирая ноги, порою в «тлящий» мороз под пятьдесят, отдавали Богу душу ни за понюшку табаку, превращаясь в заледенелую корчужку, перемогая ночь на «сендухе» под елью, тащились обозами, оленьими аргишами, где водою, «шестясь» на карбасах, истирая ладони до кости, на кочах и лодьях, бурлача судёнки по бревенчатым кладям через нужу и стужу… Досталось, однако, русскому помору горей, пока-то занял пустынные сибирские черноземы, не знавшие копорюги, куда ещё не ступала нога крестьянина; и вот наконец-то заимел, христовенький, крышу над головою и клин пахотной земли.
И только освоился поморянин, обжился, вспахал пашенку, вырастил первое обильное зернецо, испек пшеничный каравашек, и тут, в самую благословенную минуту, как проклятый черт из ладонки, появляется посыльный с бумагою от императора Петра и давай гнать бедолагу с семьею и с детишками назад убродистым путём в нищий покинутый дом. С великими трудами, через кровь и пот, добился русский крестьянин желанной воли, выстрадал крохотный рай – и на тебе, всё посыпалось прахом. И лишь тот, кто на себе испытал коварный поворот судьбы, поймет, что творилось на душе мужика и как возненавидел он государеву власть с его наймитами и вместе с нею всю архирейскую черную сутану, пожравшую божью правду и жалость, без которой не бывает сострадания. Вот и казенный суд на их стороне и слать слезницы некому, и нет того праведника, который бы унял твою сиротскую слезу. И царь Петр невольно вырос в глазах страдника в гигантского Сатану, занимающего всё небо до самых окрайков Божьего рая…
И куда деваться, кому жаловаться в эти минуты, когда нет вокруг христорадной души, кто бы пожалел тебя и твою жену-страдницу с детишками, что приплелась с Помезенья к благоверному, чтобы разделить с ним тяжкую судьбу? Или сиди пнём придорожным в своей изобке, или, перемогая натуру, через последнюю силушку, тащитесь, бажоные, в новый страдный обратный путь на Мезень, Пинегу, Печору, на Двину …Или перемогая крутые вязки, кнутовье и батожье, беги новым кругом… на Обь, Тобольск, Иртыш, Нижнюю Тунгуску, а оттуда на Лену, Индигирку, Колыму, на Заворот через Большой Камень… Иль прячься в заснеженных каменных гольцах, кедровниках, скрывайся в глухом суземке от «чужеземцев», пока в твоей скрытне не достанет воинская команда и не погонит в кандалах обратно на Мезень на новые тесноты. Пока-то дети подрастут и уйдут в «гулящие» по отцовым следам…
* * *В семнадцатом веке все пути упирались в Мангазею, и когда Борис Годунов в 1601 году подписал указ ставить там острожек с таможнею и бить чеснок, в тех суземках уже не одно столетие бродили наследными путями мезенца Волка по кулемникам, как привидения, мезенские старожильцы, таёжные люди, обросшие звериной шерстью, и топтали тропы в дебрях на Енисей, на Хатангу, на речку Мамонта, на Пясину, обходя гранитную стену Бырранга стороною; оттуда спускались в Скифский океан, шли под парусом на Анабару и Лену, поднимались до Якутска и Байкала, собирая ясак соболями, чернобурой лисицей, почасту схватываясь с юкагирами, якутами, «чухчами» и бурятами… (Много мезенских груманлан легли в землю в Забайкалье от беспощадной «братской» стрелы и ножа.)
По весне, когда отходили в голомень от Матёры ледяные поля, русские скифы, обогнув Таймыр сухопутьем, плыли на морских кочах по чистой воде на Лену, Яну, Индигирку, Колыму. Потом и Анадырь приспели отважные разведчики. Тут тоже чаще всего отличались мезенские отважные ходоки и «гулящие» ребята с Помезенья, которым не было равных на всем Востоке…
Средним путем через Камень из Соли Вычегодской двинулись двинские, олонецкие, устюжские и мезенские казачата под командою Ермака, нанятые купчиной Строгановым, которому шибко надоели разбойники Кучума, грабившие промыслы, убивавшие работных людей, мечтавшие вернуть под своё владение богатый Урал. Правнуки Чингисхана, кусая локти, наконец – то запоздало поняли, что кто владеет гранитной Стеною меж Европой и Азией, тот управляет миром. Но, увы, прежних сил, «талана» и воли хозяевать в великой Скифии у юных царевичей, погрязших в дрязгах за власть, уже не было. Пермяк старообрядец Строганов понял величие Урала на триста лет раньше, чем отпрыски Чингизидов, потерявших скипетр и державу, и уже не могущие величиться, держать за собою наследные закрома владык мира, отчетливо не представляя всех несметных богатств Урала, спрятанных Господом от завистливых глаз…