Грущик

Чем сознательнее становится человек, тем сильнее он задумывается, зачем появился на свет. Рефлексировать на тему бытия люди начинают в разном возрасте, и чем больше находится ответов, тем больше возникает новых вопросов. С приобретением жизненного опыта многие аспекты оседают в разуме, но главная дилемма – смысл жизни – не может не терзать до самых последних дней. Там, где появляется осознание сущего, появляется и мечта. Хорошо, если она простенькая. Купить машину, например. Только есть одна проблема – потенциальный автомобиль ждёт тебя в будущем, а живёшь ты сейчас. И потом, за одним желанием тянутся другие, и ещё, и ещё… Бесконечный бег за грёзами можно было назвать причиной для существования, если бы не размытые временные рамки и конечность результата. Ну копил ты полжизни на этот «Мерседес», купил его, а дальше что? Можно умирать, раз мечта достигнута?

Многие считают, что дети и продолжение рода являются причиной, почему каждый из нас должен жить. Спорить с этим трудно, потому что само по себе понятие «жизнь» подразумевает преемственность. Жизнь обязана рождать новую жизнь, иначе планета вернётся в эпоху динозавров. Но, как и в случае с мечтой, ребёнок – это, говоря геометрическими терминами, отрезок, а не луч. И не стоит забывать, что сын или дочь – плод усилий двух человек, а значит и причина жить получается какая-то половинчатая. Ты учишься, занимаешься саморазвитием, работаешь над красотой своего тела и прочим определённо не только для того, чтобы когда-нибудь встретить личность противоположного пола и настругать с ним мал-мала меньше. Конечно, есть и такие индивиды. Именно среди них большой процент тех, кто не понимает, что за рождением начинается воспитание. Другие люди, забывающие о себе в пользу своих чад, очень быстро стареют духом. Описывается это всё ситуацией, когда человеку, которому не исполнилось и 50 лет, уже ничего не нужно, ведь он родил и воспитал наследника. Снова всплывает риторика – теперь можно собираться на тот свет?

Ещё меньшее доверие к субъектам, которые свято уверены в том, что человек живёт ради того, чтобы умереть. То есть причина жизни лишь в том, что она конечна. Раз уж тебе дали сколько-то лет на Земле – бери и не возникай. Такой взгляд на положение вещей вызывает недоумение, в лучшем случае. Звучит такой бред только как нелепая отговорка для тех, кто с глобальными целями на жизнь ещё не определился. Жизнь – не симулякр и не восхитительно сделанная копия. Жизнь – всегда оригинал. Однако никаких универсальных причин жить нет и быть не может. Локальный же смысл человеческой природы кроется в том, чтобы ощущать себя кому-то нужным. Одним своим существованием скрашивать суровые будни для того, кто рядом с тобой, друга по интересам или родственника. Человек, который постоянно чувствует свою важность для другого себе подобного, самый счастливый на свете. Сейчас, в настоящем. А о том, что будет дальше, знает только Бог. Если он есть.

Согласно этому выводу, вера в который абсолютна, я ещё не жил на этой планете ни дня. Вся моя помощь родным и близким была столь локальной, что есть уверенность: справились бы и без меня. И родителям, и дедушке, в доме которых приходилось обитать, я скорее мешал. Постоянно возиться со мной не входило в их распорядок дня, а стать полностью самостоятельным у меня не получалось. Главным образом из-за моей чудовищной непрактичности в быту. До сих пор картошку чищу по 30 минут. Насчёт отношений даже рассказать, по сути, нечего. Ни у одной женщины я никогда не вызывал симпатию, а о любви даже говорить как-то неприлично. Да и было их – на пальцах одной руки пересчитать. Всю жизнь меня окружали хорошие друзья. Многие из них были для меня первым выбором, чтобы обсудить нечто радикально важное. Я для них таким был очень редко. У всех семьи, подруги, уже жёны… Понимая суть своих проблем, вместо того, чтобы активно с ними бороться, я погрузил часть себя в кокон. Он покрыт жёсткой мембраной, туда никому не добраться. Ему не суждено отягощать моё существование, вплоть до мгновения, пока не произойдёт надрыв. В этот момент все мои ужасные воспоминания вылезают наружу, а сознание заполняет ощущение собственной мелочности и ничтожности для этого мира. Именно тогда вновь вспоминаю, что я «поломанный» человек.

Тот день, когда я уверовал в свою атавистичность, стал моментом, когда я обрёл некоторый уровень отважности. Интерпретировать это понятие можно по-разному, но для меня очевидно одно: отвага – это способность поступиться своими ценностями в угоду тем, кто тебе дорог. Говоря иначе, отвага – высшая степень альтруизма. Максимальное проявление человеколюбия, тяга к постижению мироздания. Отдать последние деньги и самому остаться с голой задницей – это про меня. Упоминание слова «отвага» у большинства людей ассоциируется с военными действиями, и недаром. Там людям порой приходится жертвовать не какими-то локальными прелестями вроде времени или драгоценностей, а собственной жизнью. Но быть отважным нужно не только тогда, когда человек рядом с тобой умирает. Им надо быть всегда. Внимательно слушать, вникать в проблемы и помогать их решать – то небольшое, что для этого требуется.

Смириться со своим бесконечным одиночеством – это страшно. Те люди, которые окружали меня раньше, и те, кто по-прежнему находится рядом… Я постоянно чувствую вину перед ними. Физически они близко, но морально очень далеки. Хотя правильнее будет сказать, что это я от них далёк. И на то есть причина.

Моё прошлое всегда со мной. В нём, конечно, есть и хорошее, что позволяет с улыбкой на лице вспоминать «первую любовь и первый стакан», но больше иного. Того, от чего хочешь избавиться, но не получается. Не выходит.

Аскетичность и замкнутость – это нормальный стиль плавания по течению жизни для многих моих современников различной степени прогрессивности. Но исходные данные изначально неравны, если на тебе постоянный гнёт мерзких, отнюдь не фантасмагорических образов из прошлого. Когда ты мирно, украдкой вспоминаешь о ножах и вилках, воткнутых в человеческую плоть, это говорит о том, что тебе не было страшно даже в те моменты, когда жизнь показывала свою тёмную сторону в прямом эфире. Есть и другое явление – каверзы подсознания, приводящие туда, куда никогда не хотелось бы возвращаться. Именно они заставляют меня придумывать себе вторую личность и держать дистанцию с миром.

Катализатором последнего моего яркого путешествия в прошлое стала жена друга. Мать его ребёнка.

Никто не безгрешен, и шумные рассказы о нетрезвых подвигах – не редкость для компаний. «А я такое по пьяни сделал!» – «А я другое учудил!» – «Да замолчите, куда вам до меня, я вообще столько всего натворил, а потом ничего не помнил!». Смешно, весело. Если праздник какой – тем более. Как говорится, грех не выпить. Находясь именно в таком обществе, где торжественно звенели бокалы, чувствуя себя частью одной большой семьи, я однажды захотел провалиться сквозь землю. Не потому что алкоголь превысил во мне нужную дозу, а потому что я увидел женский силуэт прямиком из моего 97-го. С полом соприкасается лишь копчик, руки возведены к небу, ноги разведены и прямы, как спички. Вопль: «Снимите с меня сапоги!» – как обязательный атрибут этого «представления». Любой другой человек снисходительно покачал бы головой и помог даме избавиться от оков коварной обуви. На мне же выскочил пот, как после километрового спринта, а сердце будто прижгли раскалённой кочергой. В малознакомой девушке мне почудилась мама, которая ровно так же 20 лет назад валялась и вопила, но немного по иному поводу. Тогда, в годы доминирования группы «Руки вверх!», эта кочерга была для меня в тренде. Сейчас это то, от чего хочется освободиться. И поэтому я всё это пишу.

Глава 1

Фрицы оставили поросят без ужина

There’s a time for the good in life

A time to kill the pain in life

Dream about the sun

You queen of rain

Под светом лампы в уютной квартире, где моя семья обосновалась в 1959 году, а сам я живу без малого 20 лет, мысли и воспоминания превращаются в строки на листе. И начать рассказ нужно с тех, благодаря кому моя жизнь стала реальностью. Вплоть до момента, когда умер дедушка, мой последний родственник, с которым я жил 16 лет, мне была слабо известна наша родословная. Всегда находились задачи важнее, чем рассказать мальчику, кем были его прабабушки и прадедушки.

Повзрослев же, должного интереса к этому вопросу не проявил я сам. На разных этапах жизни, при тесном общении с роднёй, у меня сложилась лишь общая картина: факты наподобие «прадед воевал, а дед носил ему на фронт обеды» или «когда мама была маленькой, они с родителями ездили в Болгарию».

Эти истории начали «обрастать мясом», когда я понял, что больше нет помех для высвобождения квартиры от горы хлама. Из двухкомнатного помещения площадью 50 квадратных метров было вынесено 100 полных мусорных мешков на 120 литров. Из серии «а вам слабо?». Не вынести, конечно, а накопить. Мой дед смог. После наведения порядка в доме остались фотографии, документы и письма. Почти все из них я держал в руках впервые.

Благодаря им свет пролился на родственников по маминой линии. По линии же отца у меня остались лишь клочки воспоминаний. Когда я познакомился с родителями бати, они были уже в преклонном возрасте. А прабабушек и прадедов мне увидеть не посчастливилось.

Дед Иосиф был героем войны, но рассказать о своих подвигах сам не мог. Вторая мировая отняла у него умение ясно мыслить. Всю жизнь он был психически нездоровым (не буйным, а наоборот, чересчур спокойным). К девяностым всё стало совсем печально: развился тремор, и деменция окончательно поглотила его рассудок.

Два воспоминания о дедушке Йосе отпечатались в памяти ярче других. Как он, собирая остатки сил, несёт ко рту полную ложку с овощным салатом, а доносит совершенно пустую (иногда он просто не подпускал никого к себе, не давал помочь). И как с лютой похмелюги отец получает телеграмму о том, что дед умер. По его щеке бежит слезинка. Не потому, что теперь в его семье меньше на человека, этого можно было ожидать. Причина лишь в том, что нет ни копейки, чтобы поехать на похороны, и занять никто не займёт.

Бабушка Маша пережила деда Иосифа на несколько лет, но её последние годы мне известны только в виде сухих дат. Когда начала хворать, когда серьёзно заболела, когда умерла. Тогда мы не могли общаться, потому что на тот момент отец уже исчез из моей жизни. Связь оборвалась. В памяти не осталось ни одного диалога с бабой Машей. Помню только её ласковый голос, и что она меня очень любила.

А вот родословная по маминой линии для меня теперь почти как открытая книга. Передо мной оказались сотни писем, но нет необходимости их изучать. Чтобы сложить цельную картину, хватило других находок.

Первый человек, до которого я смог «дотянуться» благодаря им, – это прадед Виктор. Он не был моим кровным родственником, но именно ему суждено было начать зарождение семьи. Мой кровный прадед, Михаил, погиб на фронте. Прабабушка Лидия, герой войны, осталась с сыном на руках. На момент смерти Гитлера ему было 9 лет. С Витей они познакомились уже после фашистской капитуляции. Он тоже был героем ВОВ, да ещё каким! Столько орденов, на груди все не уместишь. Медали, открытки, грамоты… Сражался за Ленинград. Но главное, пережитые ужасы не сломили его.

В 1947 году сыграли свадьбу, через какое-то время родился сын Боря, а у моего деда Вовы, помимо свидетельства о рождении, появился ещё один документ. Вот его содержание:

Народный Комиссариат Внутренних Дел СССР

Отдел актов гражданского состояния

Свидетельство об усыновлении №6

Гражданин Колесников Владимир Михайлович, родившийся в 1936 году 25 числа октября месяца, усыновлён с присвоением ему фамилии Ведищева и отчества Викторовича, о чём в книге записей актов гражданского состояния об усыновлении 13 мая 1947 года произведена соответствующая запись за номером 6.

Внимательные к цифрам читатели сразу найдут несостыковку во времени, но текст воспроизведён точно, без опечаток. Дед появился на свет в 1935 году, просто из-за ошибки в записи до конца жизни проходил с неправильной датой рождения во всех документах (и это была одна из его любимых историй).

Ещё две, которые моментально приходят на ум, связаны с едой. Уже упомянутые обеды, с которыми Володька бегал до окопов, обычно приносились в срок. Хоть дед всегда открещивался от статуса человека, который видел войну, злобно произнося: «Те, кто её видел, уже давно в гробу лежат», – свою функцию доставщика он исполнял добросовестно. Всегда, кроме одного раза.

Мальчугана, уже почти добежавшего до заветной точки, окружила свора собак. Люди голодали семьями, какой разговор о четвероногих. Учуяв запах еды, стая образовала круг, не дав мальчику ни единой возможности прорваться. Даже в этой патовой ситуации, когда озлобленные животные с угрозой в глазах словно говорили: «Либо ты нам отдаёшь эту кашу, либо мы и тебя с ней съедим», – малец не сдался и попытался отбиться. Ведь тут, недалеко, в километре ходьбы, голодный папка защищает нас от немцев…

Развернулся раунд рукопашного боя. Помимо основной цели – сохранения еды, нельзя было падать, иначе пиши пропало. Когда силы начали покидать мальчика, а рык усилился и стал похож на волчий, он бросил харчи животным. И пока те переключили внимание, побежал обратно, что пятки засверкали. Мама с порога: «Отнёс?». Да, отнёс. Сказать правду он боялся. Всё вскрылось, когда отец, придя домой на отгул, чуть ли не первым делом спросил: «А почему Володя не приходил?». Переживания, само собой, были не о треклятых сухарях, а о жизни сына. «Да я, бать, думал, заругаешь… Я твой обед собакам побросал, загрызть хотели». Реакция – смех и слёзы радости, при ожидании как минимум подзатыльника за невыполнение просьбы. Хоть дед потом долго служил и работал на не самой безопасной должности, в тот момент, по его признанию, с котомкой в руках он был максимально близок к собственной смерти.

Второй любимый рассказ деда был покороче и всегда сопровождался смехом. Когда в деревню пришли немцы, они все как один были зверски голодны. Заходят в землянки, переворачивают всё, женщин изводят. Жестами объясняют свой вопрос: «Где еда?!». А нет ничего. Нашли какое-то плесневелое старое пшено. «Это что такое, надурить нас хотели?» – «Да что вы, солдатики, это ж мы свиньям, не себе». Информация была чистой правдой, но фрицы оставили поросят без ужина. Всё съели и ухом не повели. Когда дед рассказывал эту историю, я резонно спросил, почему было не зарезать какую-то живность и нормально полакомиться. Ответ был очевиден – мало времени, войскам при смене дислокации было не до пиршеств.

Война закончилась, прабабушка и прадед поженились, после чего уехали жить на Север. В маленький посёлок городского типа в Ростовской области с красочным названием Зерноград мои предки переселились в 1959 году. Молодой Володя (которому ещё только предстояло стать моим дедом через множество лет) в то время уже служил на границе с Финляндией, поэтому семья была из трёх человек.

Мой прадед был из тех, про кого говорят «на все руки мастер». Он многое умел и обладал массой знаний, которые помогли ему не только на работе, но и в быту. Арсенал насчитывал кучу научных статей, некоторые из которых сохранились до наших дней в домашнем архиве. Также он работал на машиноиспытательной станции в годы её расцвета, куда со временем подтянул и жену, и сына. А ещё занимался строительством и планировкой местности. В том числе, благодаря ему, согласно документам, в городе поставили первый светофор. К слову, сейчас их едва ли больше двадцати.

Прадед Виктор для меня – образец мужества, духоподъёмности, стойкости. Я верю, что благодаря таким, как он, наша страна выстояла в четырёхлетней кровопролитной бойне и в пятидесятых начала восстанавливать свою мощь. Существует гипотеза, что за каждым великим мужчиной стоит великая женщина. Необязательно, чтобы, как говорил Женя Лукашин, она мелькала каждый день перед глазами. Иногда достаточно одного диалога, после которого мужчина вдруг окрыляется и становится способен подняться на жизненный Олимп. Мой прадед не был великим в классическом понимании этого слова, но все его поступки и достижения позволяют мне его считать таковым. И с женщиной ему повезло несказанно.

Прабабушка Лида была токарем до 1943-го. Не самая стандартная работа для женщины, но в СССР это было привычной ситуацией. Сидеть дома с каждодневным страхом смерти от авиаудара в определённый момент ей надоело. Воспользовавшись возможностью, на правах добровольца она вместе с маленьким сыном переселилась ближе к фронту. Помогала нашим войскам, чем могла: шила, готовила, перевязывала раненых. Попутно завела множество подруг, с которыми переписывалась вплоть до своей кончины. Не впала в уныние, потеряв мужа. А главное: в 35 лет начала новую жизнь, выйдя замуж и родив второго ребёнка.

Параллельно с воспитанием сына она работала на заводе, вот трудолюбивое было поколение. Трудолюбивое и радостное. Старший сын Лидии, Владимир, с детства был самостоятельным. Как и все дети войны, он очень быстро повзрослел и по характеру был скорее интровертом. Обычный деревенский пацан, не любивший городскую суету. Образования 5 классов, да и те знания, что удалось приобрести, были получены в лютых условиях. Читать-писать научили – и то хлеб. Руки рабочие, усидчивый, но не лидер по духу. То и дело помогал маме воспитывать брата, да отцу с работой. А когда пришло время, ушёл в армию и на долгие годы выбрал службу своим призванием.

Дед Вова служил и на суше, и на море, и на Севере, и на Юге. Где только не побывал до 30 лет. Относительно тихое время, размеренная жизнь. Своя стихия. В армии он много читал и учился, насколько это было возможно.

В пятидесятые солдаты с неоконченным средним образованием даже сдавали экзамены, чтобы вернуться домой если не готовыми специалистами, то хотя бы с какой-то образовательной базой. Самой проблемной дисциплиной для Владимира была математика. Особенно те задачи, в которых нужно было пользоваться правилом «взятия за единицу» (впоследствии он исхитрялся придумывать подобные каверзы мне-шестикласснику, а потом даже сердился, когда я щёлкал их как семечки).

Именно тогда его любимыми авторами стали Сергей Есенин и Джек Лондон, а Михаила Зощенко он полюбил немного позже. Достоевского же просто ненавидел. Проникся чувствами к футболу: раз 10 рассказывал мне, как видел живого Лобановского в бытность игроком. Один раз повидал знаменитость, а называл «гусём», как старого друга. И всё потому, что киевские болельщики, с которыми он сидел на стадионе, так прозвали своего нападающего за длинную шею.

Около десятка лет старший сын был далеко от дома. Тем временем маленький Боря уже начал ходить в зерноградскую школу. По первым порам всё было здорово: 4–5, порядочный, вежливый, инициативный. Тянулся к людям, в отличие от брата. За период младших классов – куча грамот и благодарностей. Мой прадед, майор в отставке, хорошо воспитал сына, прививая ему правильные ценности и приоритеты. Но одна любовь, которой загорелся мальчишка, стала для него губительной.

С детства Боря обожал автомобили. Всех марок, всех цветов. Был просто помешан на них. Как только ноги подросли и стали доставать до педалей, отец начал учить его водить. Только одно дело, когда рядом с тобой любящий родственник, который в критический момент выхватит из рук руль и нажмёт на тормоз, а другое, когда такого человека рядом нет. По возрасту юнцу ещё нельзя было садиться за баранку, но он связался с плохой компанией, где ему и погонять давали, и девочки вокруг него вились, и всё остальное, как это бывает в молодые годы.

Уже в пятом классе мальчик стал зависим от «ночной жизни», и родители никак не могли найти на него управу. Наверное, были слишком добрыми, не находили нужных слов. Глобальные изменения в распорядке Бориса ожидаемо сказались на школьных отметках. Из годовых оценок пропали разом все пятёрки, потом и четвёрки, а в седьмом классе даже троек осталось минимум. Получить «лебедя» на уроке – это не так ужасно. Исправить время есть, да и колы советские учителя раздавали куда активнее современных. Для некоторых и двойка была радостью. Однако когда у тебя 8 из 14 «неудовлетворительно» в итоговом табеле, это может означать только одно: остаёшься на второй год. Казалось бы, это дно. Но самое страшное было впереди.

Незаконченный восьмой класс и угроза остаться без среднего образования должны были стать для Бори поводом взяться за ум. Отцу всё больше становилось стыдно, что школе сын предпочёл кафе и вечеринки. Но летом 62-го, когда нужно было приложить максимум усилий для «подтягивания» знаний за упущенный учебный год, юноша появлялся дома всё реже. Хоть под домашний арест сажай – только и ждал, что подъедут «друзья» и заберут гулять.

Ночёвка где-то в гостях или под открытым небом стала для него нормой, и родители не сразу забили тревогу, когда мальчуган пропал на срок дольше обычного. Вышли в город навести справок у молодёжи и ахнули – оказывается, Борис в тюрьме. И ладно бы напился-подрался, но нет… Воровство, дело шьют. Только в этот момент к ним пришло понимание того, насколько всё плохо.

Несмотря на то, что отец уже тогда был уважаемым человеком, за злодеяния парень ответил по букве закона: провёл полтора года в колонии для несовершеннолетних. Должно было быть больше, но выпустили за хорошее поведение.

Время вне воли подействовало должным образом. Едва выйдя на свободу, возмужавший и по-прежнему любимый сын начал буквально падать на колени: «Папа, я изменился, не проклинай меня». Сразу были написаны заявления на восстановление в восьмой класс, а также на поступление в техникум, как запасной вариант (в те годы семи классов для этого было достаточно). Чтобы не лишать подростка увлечения, отец устроил его на машиноиспытательную станцию слесарем, на полставки. Ведь это постоянное взаимодействие с автомобилями, новые знания, возможность когда-никогда прокатиться с ветерком. Ну а главное – кровинушка всегда под боком, а не где-то, непонятно где. Казалось, всё налаживается, но хватило Бориса ненадолго.

Ночной Зерноград ждал возвращения своего героя, и оно состоялось приблизительно через год после отсидки. Статус бывшего зэка придал парню нового шарма. В подобных компаниях это очень ценилось. Борис окончательно бросил школу, забыл мечты о высшем образовании. На работе появлялся, но это были истории из рода «и смех и грех»: под луной нагуляется, а на утро приходит, ложится с инструментами под ЗИЛ и спит. Коллеги смеются, докладывают дяде Виктору, тот в гневе прибегает. Будит, отвешивает тумаков, орёт благим матом. И так из раза в раз. Брат Вова (то есть мой будущий дед), уже дембельнувшийся к тому времени, не собирался оставаться в посёлке на ПМЖ, а за время непродолжительных приездов в гости также никак не смог повлиять на Бориса. Появившиеся у родителей мысли наподобие «только бы снова не сел за колючую проволоку» имели все основания.

Трагедия случилась осенью 66-го года.

Компания молодёжи, где был и наш герой, отдыхала на главной улице посёлка. Денег не было, поэтому просто стояли и общались. Вдруг Боря увидел человека, выходящего из кафе. Это был один из местных академиков. Несложные логические размышления подсказали, что в сумке у него – зарплата для членов кафедры.

Когда мужичок остановился под деревом с целью пересчитать сумму, в голове у тунеядца созрел план. Борис попрощался с друзьями и незаметно пошёл по пятам жертвы. Наконец, перед входом в тёмный переулок, он нагнал учёного. На беду юного уркагана, человек из мира науки оказался крепким для своего телосложения – и не робкого десятка. Борьба, кряхтение, валяние по земле… Как вдруг в руках работника института блеснул нож. Припасённый специально для такой ситуации, он и решил исход драки.

Боре был нанесён всего один удар, но меткий. В брюшную полость. Никаких целей, кроме самозащиты, обороняющийся не преследовал, поэтому после нанесения тяжкого телесного он сразу начал звать на помощь, вызывать Скорую. В больнице нерадивого вора спасли. Восстановительный процесс должен был быть долгим, но после него всё равно светил тюремный срок.

Промочившая слезами все платки, Лида сидела у кровати больного 24 часа 7 дней в неделю, и на то был весомый повод, кроме материнской любви. Врачи строго-настрого запретили ему пить. При подобной травме последствия даже от обычного стакана воды были непредсказуемы. Чтобы не случилось обезвоживания, было позволено только смазывать мокрой тряпочкой губы. Несмотря на то, что сын кричал и требовал дать ему попить, все ёмкости от него тщательно прятались. По какой-то необъяснимой причине, в один из дней совпали три условия – кто-то оставил в палате кружку чая, Лида вышла в туалет, а Борис в этот момент проснулся и воспользовался шансом.