Дурья башка

На войну Матвея Сергеевича не взяли, как он сам объяснял, по старости. Хотя дряхлым стариком дядя Мотя не был – недавно за пятьдесят перевалило. Вот только сердце стало иногда побаливать и ноги крутить, особенно по ночам. Может, застудил – всю жизнь слесарем в депо отработал, а может, просто время пришло. Даже у машины железные шарниры стачиваются, а уж о человеческих костях и говорить не приходится…

Паровозное начальство из уважения к былым заслугам определило Матвея Сергеевича на тёплое место – истопником в котельную при Клубе железнодорожников. Здесь-то он и присмотрел к себе на постой молодую женщину с двумя детьми, из первого эшелона эвакуированных. Война, видать, долгая намечается, коли людей с запада на Урал повезли. Кто его знает, каких ещё жильцов к нему в дом советская власть подселит… А эта вроде бы баба чистоплотная, старательная. Только приехала, сразу пришла в котельную за горячей водой – одежду детишкам стирать. Своих детей им с Катериной бог не дал, так пусть чужие поживут, пока их папка с фашистами воюет.

В 1942 году на майора Рычагова пришла похоронка. А его старший сын – Миша Рычагов пошёл в первый класс.

Перед Новым годом Матвей Сергеевич взял топор и притащил на санках из леса пушистую ёлку. Пока московская учителка с детьми украшала её самодельными бумажными гирляндами, он с хромым Егором и ещё одним плотником из эвакуированных соорудил во дворе клуба большую горку для катанья. Сзади у горки была настоящая деревянная лестница с перилами, а впереди длинный спуск, переходящий в ледяную дорожку, которая шагов через двадцать утыкалась в снежный сугроб.

Кататься с ледяной горки можно было по-разному. Самый простой способ – для малышей – сидя на собственной попе или лёжа на спине. Тем, кто постарше и любит скорость, – на фанерке. Ну а совсем уж отчаянные пятиклассники съезжали стоя, размахивали для равновесия руками.

Девочки катались красиво, наслаждаясь плавным скольжением и принимая балетные позы.

Шестилетняя Полюська, она же Полина Кукушкина, вначале ехала сидя. Затем, когда уклон горки переходил в ровную накатанную дорожку, ложилась на спину, раскидывала в стороны руки и, легонько оттолкнувшись ногой, начинала медленно кружиться, как морская пятиконечная звезда. Постепенно замедляясь, она останавливалась у финишного сугроба и некоторое время ещё лежала там, блаженно прикрыв глаза, пока следующий катальщик своим боком или мягкими растоптанными валенками не выталкивал её на снег, присыпанный фанерными щепками и обрывками старых плетёных половичков, которые местные жители беспечно стелили перед входными дверьми своих квартир для вытирания обуви.

Мальчики катались дерзко, показывая чудеса отваги и находчивости.

Восьмилетний Миша Рычагов притащил с помойки дырявое жестяное корыто, сел в него и попросил друга Петьку подтолкнуть сзади, для большей скорости.

День выдался ясный с лёгким приятным морозцем. Ночью новогоднюю ёлку припорошило снегом, и белое зимнее солнце сверкало на её ветвях, отражаясь в миллионах ледяных кристалликов. Цветные флажки самодельной гирлянды весело трепетали от лёгкого ветерка. Унылый двор Клуба железнодорожников наполнился детским смехом и праздничным настроением. И ни что, как обычно писали в деповской многотиражке, не предвещало беды. Но она пришла, а точнее – приехала с криками и скрежетом метала об лёд…

Вязаные Полюськины варежки обросли снежными шариками и маленькими сосульками. Они вкусно откусывались и приятно таяли во рту, оставляя на языке колючие шерстяные ниточки. Через реснички полуприкрытых глаз можно было видеть яркий кружок солнца в глубине чуть голубоватого неба, окружённый облачком блестящих снежинок…

Дно у корыта было неровным, и чтобы не терять при спуске скорость, Миша с Петей сильно отклонялись вбок. К счастью, этот приём не дал нужного результата, и корыто, царапая ржавым краем ледяную дорожку, потеряло значительную часть своей кинетической энергии. Тем не мене, её хватило, чтобы в конце пути, ударить Полюську точно по голове и пробить острым углом меховую шапку, платок и кожу на макушке. От более серьёзной травмы спасла толстая коса.

Девочка сначала не поняла, что произошло, и даже не почувствовала боли, но, увидев над собой испуганное лицо Мишки Рычагова, испугалась сама. А когда по затылку потекло что-то тёплое и резко защипало, началась паника. Первая мысль, которая пришла в голову: у неё треснул череп, и сейчас в шапку выльются мозги, мама убьёт, а бабушка будет опять ругаться, что платок испачкался и надо снова стирать…

Петька потихоньку сбежал.

Миша вылез из корыта, протянул руки и помог ей подняться.

Полюська заплакала и, оттолкнув его, сама вскочила на ноги. Обледеневшие валенки разъехались в стороны, и девочка упала, больно ударившись коленками о твёрдый лёд. Голова закружилась, и стало ещё страшнее. Мысль о неминуемой смерти здесь, прямо посреди новогоднего двора, на глазах у всего мира, неожиданно придала новых сил. Помогая себе руками, она быстро поднялась и с громким рёвом побежала домой. Мишка ещё некоторое время испуганно смотрел ей вслед, но поразмыслив, решил, что всё вроде бы обошлось, и успокоился. Раз бежит – значит цела, а плачет – так девчонки всегда плачут. Это не считается…

Он ухватил своё корыто за помятую ручку и снова поволок на горку.

Не прошло и получаса, как Мишка с опущенной головой стоял у Полюськи дома, посередине большой комнаты, которую хозяева гордо называли «зала». В левой руке он держал шапку, а правой размазывал по щекам слёзы и сопли. Девочка молча сидела в углу на маленькой скамеечке со сломанной ножкой и раскачивалась из стороны в сторону. Глаза её были припухшими, а голова перевязана белой кружевной тряпочкой, оторванной, наверное, от кухонной занавески или подола ночной рубашки. Бабушка, замотанная крест-накрест пуховым платком, сидела на стуле, опустив голову, что-то бормотала. Костлявые пальцы с распухшими суставами разглаживали юбку на острых, как у кузнечика, коленях.

Полюськина мама стояла прямо перед Мишей и строгим голосом делала выговор. Перед войной она несколько месяцев посещала курсы санитарок при ОСОАВИАХИМе и могла без врача определить, что сотрясения мозга у дочери нет, царапина небольшая, и травма вообще неопасная. А вот напугать бестолкового мальчишку надо как следует, чтобы до него дошло наконец, и в другой раз он никого бы и себя самого не искалечил по-настоящему.

– Ты понял, что я тебе говорю? – спросила она, заканчивая воспитательную речь.

– Понял, – шмыгнул носом Мишка.

– Что ты понял?

– Что так делать нельзя…

– Как делать?

– В корыте кататься…

– Да не про корыто я тебе говорила, Миша… Просто надо думать, перед тем, как что-то делаешь. По сторонам внимательно смотреть… Что бы не навредить кому-то, или себе самому… Понял?

Мишка шмыгнул носом и кивнул головой.

– Ничего он, Оля, не понял, – неожиданно сказала бабушка. Она встала со своего стула и подошла к мальчику. – Ты посмотри на него только… Трясёт головой, как козёл, а в глаза не смотрит. Погляди, дурья твоя башка, что ты с девочкой наделал и прощения даже не попросил.

Она подняла сухую костлявую руку, постучала скрюченным указательным пальцем по его голове и сказала:

– Проси прощенья, бестолочь, дурья башка. И на колени встань, чтобы Полиночка тебя простила. Дубина стоеросовая.

– Зинаида Петровна, ну зачем вы так-то… – попыталась защитить его от злобной свекрови Полюськина мама. – Он и так уже всё понял. Ты ведь понял, Миша?

Миша испугался и заплакал сильнее. Слёзы катились по щекам и капали на пол, увеличивая лужицу от растаявшего снега вокруг мокрых валенок.

– Нет, Оля, говорю тебе: ничего он не понял… Ему хоть кол на голове теши. Пока сам по дурьей своей башке не получит как следует, ничего не поймёт. Вот попомните мои слова… – И она снова стукнула по Мишкиному затылку костлявыми пальцами. – Прямо вот сюда… Пока по котелку этому бестолковому чёрт своей лапой его не треснет, ничего он не поймёт…

– Ну что вы такое говорите, Зинаида Петровна… Какой чёрт? Какой лапой? Мракобесие какое-то… Скажете ведь тоже. Он же ещё маленький, а вы такие ужасы нагоняете…

– Какой же он маленький, – ехидно продолжала старуха. – С оглоблю почти вырос, а ума не вынес. Одно слово – дурья башка… Вот пусть чёрт из тебя дурь-то повыколотит, чтобы пять раз своими когтями голову твою дурацкую так же разбил, как ты Полиночке нашей сделал… – Она ещё несколько раз постучала ему по макушке пальцем, как будто показывала чёрту, куда и сколько раз надо ударить. – Проси прощенья, олух царя небесного…

– Простите меня! – закричал мальчик. – Я больше не буду!

– Не меня проси! Полиночку нашу проси…

– Перестань всех пугать, бабушка, чертями своими, – вдруг сказала Полюська и встала со своей скамеечки, та качнулась на трёх ножках и со стуком упала на бок. – Он же не специально это… А ты всё: черти, да черти… Противно слушать… Да я сама, если хочешь знать, могу ему по голове дать, без чертей твоих дурацких…

Она подошла и встала рядом с Мишей.

– Ну и дай ему, чтоб в другой раз не повадно было, – сказала бабушка.

– Зачем это? – сказала Полюська и ласково посмотрела на него сверху. – Он мне нравится… Он хороший…

Для своих шести лет она была довольно высокой девочкой и по росту обогнала маленького Мишу.

– Все они, мужики, по началу хорошие, – проворчала бабушка и отвернулась.

– Ну что вы, Зинаида Петровна, совсем детей запугали… Ну всё, Миша, собирайся, тебе, наверное, уже домой пора – уроки делать. Да и Полечке надо отдохнуть.

Бабушка ушла в другую комнату, по дороге бормоча себе под нос что-то о мужиках, чертях и головах садовых, которые надо регулярно колотить для выбивания дури.

Миша мокрым рукавом пальто размазал последние слёзы и посмотрел на девочку. Она ему тоже нравилась, ещё с весны, когда они за домом в палисаднике делали из цветных бутылочных осколков «секретики». Она первая тогда показала ему свой «секретик» с одуванчиком, а потом уже он ей свой.

Девочка стояла к нему очень близко и даже немного касалась рукой, как в тот раз летом, когда старшая Полюськина сестра Нелька заставляла их целоваться. Мише и хотелось этого, и было почему-то стыдно. Он отказывался… А Полюське нравилось, она не видела в этом ничего ужасного, но не хотела целоваться на виду у всех. Нелька обещала, что не будет подсматривать. Говорила, что они, если хотят, могут даже спрятаться – под одеялом, которое висит на турнике для просушки. А сама, конечно, подсматривала, дура…

После этого Петька прозвал Мишку бабником, потому что настоящие пацаны с девчонками не только не целуются, но и вообще не водятся. А может быть потому, … что Полюська выбрала не его…

Прошло двенадцать лет.

Война давно закончилась. Эвакуированные вернулись в свои прежние квартиры. Только Мишина мама и сестра остались в уральском городке в доме Матвея Сергеевича и бабы Кати. Командир Красной армии Рычагов всю свою недолгую жизнь прожил в казённых квартирах и после героической гибели на фронте не оставил семье никакого жилья.

Миша уехал в Ленинград и поступил в артиллерийское училище, готовиться к новым войнам, которые в скором времени должны были развязать оголтелые американские империалисты и их ближневосточные прихвостни – сионисты.

В увольнение из казармы отпускали только по субботам и воскресеньям, но если купить билеты в театр, то можно было отпроситься и в будний день. Командирам нравилось, что будущие офицеры повышают свой культурный уровень. А ещё нравилось, когда они занимаются спортом и другими полезными увлечениями, которых нет в плане боевой и политической подготовки, например, – бальными танцами. Это всё-таки лучше, чем пьянствовать и нарушать воинскую дисциплину.

Новая подружка Мишки Рычагова была девушкой красивой, но бальными танцами не интересовалась. Поэтому, чтобы встречаться с ней не только по выходным, но и в будние дни, … он записался в городскую боксёрскую секцию.

Первый увесистый удар по своей «дурьей башке», из серии, предсказанной злобной Зинаидой Петровной, курсант Рычагов получил не на поле битвы, а прижатый к канатам боксёрского ринга, и не от чёрта, а от такого же как он сам начинающего спортсмена-любителя, у которого ещё не было любимой девушки, и, вероятно, по этой причине не пропускавшего тренировок.

Вспоминая потом этот случай, убеждённый атеист Миша среди прочего допускал версию, что его соперник – студент из общества «Буревестник», – если и не был лично сам чёртом, но, вероятно, предоставил своё тощее тело этому хитрому субъекту во временное пользование для решающего удара. Более того, студент, как выяснилось, учился в педагогическом на факультете русского языка и литературы, и поэтому не мог вот так просто, без помощи потусторонних сил, уже в середине первого раунда классическим апперкотом отправить будущего артиллериста в технический нокаут, разбив ему левую бровь.

Марина не любила Мишу. Она с детства мечтала о сильном, смелом и богатом принце на белом коне. Поверженный в самом начале турнира рыцарь её не вдохновлял. Увидев на полу некрасиво растянувшееся тело своего кавалера, она хмыкнула, встала, отряхнула несуществующие пылинки с плиссированной юбки и потихоньку ушла, боком протискиваясь между рядами болельщиков.

В расплывчатой вышине спортзала, среди круглых жестяных абажуров электрических ламп, Мише мерещилось её красивое лицо с длинными волнистыми волосами и серебристой как у Мадонны накидкой. Она улыбалась ему сверху, а он смотрел на неё… смотрел… пока не потерял сознание.

Больше они не встречались.

Военная служба лейтенанту Рычагову нравилась, и он любил бы её ещё больше, если б не замполиты с идиотскими политзанятиями. Ну скажите пожалуйста, почему артиллерийский офицер, вместо баллистики и теории стрельбы, должен изучать гениальные постановления партии и правительства «о квадратно-гнездовом методе посадки кукурузы в торфо-перегнойных горшочках». Миша абсолютно не разбирался и не стремился изучать сорта навоза, которым партия призывала удобрять колхозные поля и огороды, и справедливо полагал, что его работа – не созидать, а как раз наоборот – разрушать, … но во благо созидания и защиты мирных тружеников. Доктрина несколько парадоксальная, но, безусловно, – правильная.

В конце 1950-х Никита Сергеевич Хрущёв – большой любитель кукурузы и торфо-перегнойных горшочков – провёл глобальную реформу Вооружённых сил. Резали, что называется, «по живому». Военные люди Хрущёва возненавидели, и у них были на то свои причины. Сотни тысяч военных специалистов отправились восстанавливать сельское хозяйство, разрушенное в предыдущие годы тем же Никитой Сергеевичем.

Мише Рычагову повезло. Его не уволили в начале карьеры, как многих других, – оставили служить Родине, но военную специальность пришлось немного поменять. Он стал не просто артиллеристом, а артиллеристом-воздухоплавателем. Сменил крепкую стальную пушку, прочно стоящую на земле, на мягкий ненадёжный аэростат, парящий в воздухе и привязанный к земле тоненьким тросом. Отныне его наблюдательный пункт для корректировки огня разместился в плетёной корзине, болтающейся на ветру.

Ещё в XVIII веке за геройство, проявленное в Семилетней войне, матушка-императрица Елизавета Петровна пожаловала русским артиллеристам право носить красные сапоги и чёрные бархатные шапки. С тех пор военная форма много раз менялась, но традиционные цвета в знаках различия сохранялись.

В середине ХХ века неведомые воинские начальники повелели воздухоплавающим артиллеристам сменить суровую чёрно-красную раскраску на легкомысленную голубенькую – авиационную.

Михаил Рычагов был ещё молодым человеком и к своему внешнему виду относился серьёзно. Узнав, что придётся снять традиционную, овеянную веками воинской славы, форму бога войны, он сильно возмущался, но потом сообразил, что в этом есть определённый шик: девушки больше любят пилотов, парящих в небесах, чем чернорабочих, ползающих по земле.

Не прошло и месяца, как лейтенанта Рычагова остановил на улице гарнизонный патруль. Начальник патруля оказался занудой, знатоком воинских уставов, приказов и инструкций. По его мнению, лейтенант нарушил правила ношения военной формы. Кроме комсомольского значка и знака своего училища, он, как авиатор, должен был носить на груди знак классной квалификации лётчика.

Пришлось объяснять, что нарушитель в некотором смысле не настоящий лётчик, а воздухоплаватель, и поднимается в небо не благодаря мастерству пилотажа, а тупо подчиняясь природным законам, толкающим вверх любой предмет легче воздуха. В глазах патрульных солдат мелькнула сочувственная усмешка. Это было обидно…

Начальник вещевого склада Трунько, как и положено прирождённому тыловику, отличался умом и сообразительностью. Он обещал достать необходимый лейтенанту-воздухоплавателю аксессуар у своего авиационного коллеги на соседнем аэродроме. Но, как Михаил должен сам понимать, эта услуга будет оказана не безвозмездно.

Неожиданно выяснилось, что в военно-воздушных силах существуют целых три класса, по которым определяется мастерство лётчика. Каждому классу соответствует свой нагрудный знак. Самый красивый – сверкающий золотом, с красной цифрой «1» на геральдическом щите, расправленными орлиными крыльями и скрещёнными мечами – знак лётчика первого класса. Он понравился лейтенанту Рычагову больше других, и красиво смотрелся на новом кителе.

Начальник склада хоть и относился к племени интендантов, – которых по мнению генералиссимуса Суворова надо через три года расстреливать без суда, – постеснялся брать деньги за столь малую вещицу и предложил Михаилу обмыть звание нового классного специалиста в ресторане.

Днём в ресторане было тихо. Большая часть столиков пустовала, и как всегда ничего не предвещало трагедии. Миша с кладовщиком заняли места в тихом уголке у стены. Знакомая официантка Танечка в белом кружевном переднике и наколке на вьющихся волосах быстро принесла всё, что требовалось для начала праздника: запотевшую бутылку водки, пару пива, селёдочку с зелёным луком на овальной тарелке из тёмного пузырчатого стекла и порезанный треугольниками свежий ржаной хлеб.

Танечка была красивая и нравилась Мише. Они давно уже познакомились, и он планировал перейти к более серьёзным отношениям. Она ласково улыбалась, глядя сверху-вниз на гостей, и, кокетливо склонив головку на бок, записывала в маленький блокнотик классический заказ, который все совершеннолетние жители гарнизона давно уже выучили наизусть: суп харчо, цыплёнок табака и салат «Весенний». Миша повернулся к девушке боком, демонстрируя новый блестящий значок, но она не обратила на него внимания. Больше всего на свете её интересовали золотые цепочки, колечки и серёжки с цветными камушками. Условная символика военных украшений Танечку не возбуждала, и разбиралась в них она плохо. Что нельзя было сказать о небольшой компании, гулявшей за соседним столиком.

Лётчики отмечали день рождения одного из своих товарищей. К моменту прихода молодого воздухоплавателя они уже прилично выпили и, не особо стесняясь, разглядывали посетителей.

– Слушай, лейтенант, что-то я тебя не знаю, – сказал один из них, подходя к Мишиному столику.

– Да и я тебя тоже не знаю, – ответил Рычагов, пытаясь смягчить непонятно из-за чего назревающий конфликт.

– Что отмечаем? – продолжал наседать лётчик.

– А тебе-то какое дело? – Миша не чувствовал за собой вины.

Лётчик наклонил голову как молодой бычок, решивший немного пободаться, упёрся кулаками в край стола, прищурил глаз и стал внимательно рассматривать противника.

– Послушайте, молодой человек, – подал голос тыловик и поправил очки. – Идите-ка вы лучше… к своим приятелям… Мы, по-моему, с вами не знакомы и к вам не пристаём.

Манерой поведения и произнесёнными словами он больше походил не на армейского офицера, а на школьного учителя, который пытается утихомирить малолетнего хулигана. Ещё немного и он пригрозит ему пожаловаться директору, от чего хулиган расходится ещё сильнее.

Чтобы не превращать наш лирический рассказ в голливудский вестерн, пропустим описание кабацкой драки с перестрелкой. Тем более, что никакой стрельбы, конечно же, не было. Дело всё-таки происходило не в салуне Дикого Запада и почти на сто лет позже эпохи легендарных ковбоев.

Поясним только, что справедливое негодование компании за соседним столиком вызвал не сам Миша Рычагов, а его незаслуженный знак лётчика 1-го класса, который пилоты зарабатываются тяжёлым трудом, в прямом смысле слова – потом и кровью. Присваивает его лично Министр обороны, и никакой лейтенант, будь он хоть трижды воздухоплаватель, носить не достоин.

Второй удар по своей несчастной голове Миша получил так же не когтистой лапой, а пузатой пивной кружкой, созданной Верой Игнатьевной Мухиной – гениальным советским скульптором – совсем для другой цели. К счастью кружка не разбилась, избавив Рычагова от более серьёзных увечий, но толстое стекло рассекло в кровь на этот раз правую бровь.

Первое, что увидел Миша прямо над собой, когда, лёжа на полу, открыл уцелевший глаз, – было красивое Танечкино лицо. Она что-то сбивчиво рассказывала начальнику патруля, показывая то на поверженного артиллериста, то на притихшую компанию пилотов за соседним столиком.

Многие считают, что в русском языке слова «любить» и «жалеть» являются синонимами. В отношении Танечки это правило не действовало. Она Мишу жалела, но не любила и, объясняя представителю военной власти, что и как тут произошло, выставляла Мишу не героем, а несчастной жертвой, подвергшейся нападению пьяной шпаны.

Миша стало обидно, он закрыл глаз и стёр красивый Танечкин образ из своей памяти.

Гонка вооружений шла полным ходом. Железный занавес между СССР и капиталистическим миром был крепок как никогда прежде. Ствольная артиллерия с массивными лафетами выходила из моды, и на её место в милитаристском дефиле всё чаще стали появляться высокие и стройные баллистические ракеты различных модификаций, дальности и мощностей. Армия, весь крещёный и некрещёный мир готовились к ракетно-ядерной войне.

Огневую штурмовую полосу готовили к ученьям.

Военврач Любовь Сергеевна разместила полевой медпункт в тени большой берёзы. Она сидела на складном стульчике и наблюдала, как сапёры под руководством капитана Рычагова разливают в бетонные канавки напалм из железных канистр и развешивают на бетонных столбах взрывпакеты.

С точки зрения архитектурного искусства ОШП не отличалась изысканностью форм. По замыслу проектировщика объект моделировал горящие развалины, оставшиеся после вражеской бомбардировки, и по сути являл собой нагромождение бетонных конструкций, по которым надо было бегать в противогазе и защитном костюме. Закопанные вертикально в землю плиты с пустыми оконными и дверными проёмами изображали стены домов, а бетонные столбики, к которым на время учений привязывали ветки, – горящий в ядерном пламени лес. Местами встречались огненные траншеи, через которые требовалось прыгать или бегать по мостикам. Самым сложным препятствием считалась потерна – длинный узкий проход между двумя бетонными стенами. На входе и выходе из потерны в глубоких ямках горел напалм. Огонь поднимался стеной и загораживал вход, а чёрный клубящийся дым заполнял коридор. Бежать приходилось наощупь.

– Ну как, Мишенька, готов к забегу? – Любовь Петровна имела звание майора медицинской службы и, видимо поэтому считала, что может всех младших офицеров дивизии, не зависимо от должности и возраста, называть ласкательными именами.

– Готов, Любовь Сергеевна. Всегда готов, как юный пионер, – ответил Михаил, который уже натянул защитный комплект и проверял противогазную маску – нет ли где дырок.

– Ну вы себя принижаете, товарищ капитан, – сказала она игриво. – Вы у нас по уровню подготовки – вполне уже комсомолец… А что у вас там, рассказывают, боец учудил?

– О чём это вы, товарищ военврач? Не понимаю. У меня отличное подразделение. Первое место в социалистическом соревновании на днях заняли…

– По прыжкам в яму?

– А… вы об этом…

– А о чём же ещё. Об этом, Мишенька, об этом… Я, когда услышала, ушам не поверила. Как он ещё жив-то остался…

К счастью в той истории никто не пострадал.

Новая ракета, которую они недавно получили и осваивали, имела одну приятную особенность. По регламенту некоторые её агрегаты и трубопроводы подлежали обезжириванию и периодической промывке спиртом. Таким образом искусственная монополия медиков и электронщиков на чистый алкоголь была разрушена.

Спирт строго учитывали и охраняли. Доступ к желанному продукту имели только особо доверенные и проверенные офицеры, через которых он частично и утекал для личных надобностей. Солдат срочной службы к спирту не подпускали. Для них действовал абсолютный сухой закон. Единственное место, где рядовые бойцы могли с ним мимолётно пересечься, – яма в лесу, куда сливали отработанную жидкость.