Двоечник

Игорь Марков

Двоечник

Рассказ

«Израильская,– говорю,– военщина

Известна всему свету!

Как мать, – говорю,– и как женщина

Требую их к ответу!»

Александр Галич

«О том, как Клим Петрович выступал на митинге в защиту мира»

Автобус приближался к Иерусалиму. Дорога пошла на подъём. В святой город не приезжают – в него совершают восхождение.

– Господа, прошу вашего внимания, – сказала девушка-экскурсовод. – Мы находимся в историческом месте. – Она махнула синей пластиковой папкой в окно. По краям шоссе возвышались склоны неглубокого ущелья, поросшие кое-где пыльной растительностью. – Видите металлические конструкции на камнях?

– Видим-видим, – послушно отозвался мой сосед. – Вам видно? Я не загораживаю? – обратился он ко мне.

Я отрицательно помотал головой.

– Это останки погибших боевых машин. Они защищали грузовики, которые везли жителям Иерусалима самое необходимое весной 1948 года. Шла война. Эту единственную дорогу захватили и обстреливали арабы. Израильтянам пришлось построить объезд, чтобы снабжать столицу продовольствием. А это шоссе, по которому мы едем, освободили только через двадцать лет – во время Шестидневной войны 1967 года.

– Судный день, – громко сказал мой сосед, стараясь привлечь внимание остальных туристов глубокими познаниями истории современного Израиля. – Я читал. Это была война Судного дня.

– Нет. Ну что вы, – возразила девушка-экскурсовод, махнула рукой в его сторону и отрицательно потрясла синей папкой, как учительница, предостерегающая двоечника от неправильного ответа на элементарный вопрос. – Война Судного дня случилась потом – в октябре 1973 года. А до того целых три года шла так называемая Война на истощение. Израиль – это постоянно воюющая страна. Кстати, против нас – на стороне Египта и Сирии – тогда воевали советские военные специалисты. Я слышала, что в России ветераны этих войн до сих пор добиваются социальных льгот, как участники вооружённых конфликтов.

– Не удивительно, – согласился мой сосед. – Этого они у нас до второго пришествия добиваться будут.

Туристы в автобусе одобрительно засмеялись. Русский человек за границей любит показать нашу самость и особость, но не любит, когда об этом ему напоминают другие. Девушка-экскурсовод, судя по правильному русскому языку, ещё недавно была из наших, знала это свойство земляков и не стала развивать тему.

– Я свою-то историю плохо знаю, а их войны тем более, – сказал сосед уже только для меня, понизив голос. – Думаю, что это простительно для иностранца, а тем более – иноверца. Как вы полагаете?

– Несомненно, – согласился я и впервые, с начала нашей поездки, внимательно рассмотрел его.

Он был примерно пятидесяти лет. Одет, как большинство мужчин такого возраста, в светлые хлопчатобумажные брюки, кроссовки неопределённого происхождения и клетчатую рубашку навыпуск с карманами. Густые чёрные волосы и немного раскосые глаза указывали на его восточные корни, уходящие в глубину веков. Однако, за долгие годы произрастания на российской почве, они потускнели и утратили свою яркую самобытность. Если бы он не сказал о своём инородстве, я бы и не заметил.

– Я вообще ни на какой войне не был. Даже в армии не служил, если не считать военную кафедру в институте. Но какая же это армия? Две недели в лесу шишки собирал. И с тех пор лейтенант запаса. Танкист. Вот только уже не помню: с какой стороны на этот танк садятся. Но ту их войну 1973 года я хорошо запомнил. И, в некотором смысле, даже претерпел от неё по службе, как говорил незабвенный Павел Иванович Чичиков.

– Как мне помнится, – возразил я, желая показать учёному соседу свою способность поддержать интеллигентский разговор, – Павел Иванович на таможне воровал. А у нас с Израилем в 1973 году таможенных отношений не было. Советский Союз с ним разругался в 1967-м, как раз после Шестидневной войны. Где же вы тогда государеву службу сполняли?

Выезжая за границей на экскурсии, я люблю общаться с экскурсоводами. Если туристов мало, то удаётся поговорить на разные отвлечённые темы: как, например, им самим живётся на чужбине, среди других народов и обычаев. Большинство экскурсоводов, говорящих на русском языке, – женщины, которые вышли замуж за иностранцев. Соскучившись по нормальному общению, они могут многое рассказать о стране, куда их занесло, гораздо интереснее, чем об этом пишут в туристических проспектах и путеводителях. Но наша сегодняшняя девушка-экскурсовод не оправдала моих надежд и большую часть пути утомляла пассажиров автобуса пересказом хорошо известных биографических подробностей из жизни плотницкого сына Иисуса Иосифовича. Как правоверная иудейка, она не считала его земным воплощением Господа нашего вседержащего, а относила к категории граждан среднего класса. В её трактовке Иешуа га-Ноцри, имея хорошее происхождение, образование и связи, мог сделать карьеру, как в государственной, так и в духовной сферах, но что-то пошло не по плану и закончилось трагически. Прямо-таки не Священное Писание, а шекспировская пьеса.

– Я не смог в военную академию поступить, – ответил сосед, которому, очевидно, тоже надоело слушать вульгарный пересказ истории мальчика из Назарета.

Я молчал, ожидая разъяснений, и не торопил собеседника: боялся показаться навязчивым. Он, видимо, понял это и продолжил:

– Видите-ли, в 1974 году я окончил школу и решил поступать в военную академию, но там случилась одна неприятная история, связанная, кстати, с израильской темой, и всё получилось совсем не так, как я хотел…

– Извините. У вас, случайно, нет какой-нибудь верёвочки или шнурка? – прервал его приятный женский голосок. В промежуток между спинками передних кресел на нас смотрела миленькая девушка. – У сумки ручка оборвалась, хочу привязать, чтобы не потерялась.

– Для вас, мадемуазель, всегда-пожалуйста, – сказал мой сосед и достал из своей сумки маленькую катушку с прочными чёрными нитками. – Я обычно в дорогу с собой беру, мало ли что… – пояснил он, пожимая плечами.

Некоторое время он молчал, вспоминал на чём остановился, но только собрался продолжить, как между креслами просунулась тонкая девичья ручка с длинными разноцветными ноготками, и тот же голосок спросил:

– А чего-нибудь остренького у вас, случайно, не найдётся?

– В смысле – закусить? – неуклюже пошутил я.

– В смысле – нитку перерезать, – ответила она, вежливо хихикнув.

– Вот, возьмите, – сказал сосед и протянул ей маленький, величиной с мизинец, изящный ножик с костяной рукояткой и костяными ножнами, украшенными замысловатым узором.

– Какая прелесть, – сказала девушка и утянула ножик к себе.

Через несколько секунд на узенькой ладошке катушка и ножик снова появились перед нами.

– Спасибо, – сказала она, – вы меня очень выручили. Чудесный ножик! Прелесть! В Яффе купили?

– Обижаете, мадемуазель, – сказал сосед, подражая акценту восточного торговца. – Разве в Яффе вам такой хороший товар дадут? Сам, мала-мала, сделал. Своими собственными руками.

– Тем более прелесть, – засмеялась она и вернулась на своё место.

Я уставился на ножик. Не зря всё-таки крестоносцы называли эту страну Святой Землёй: каких чудес здесь только не случается. Я искоса посмотрел на собеседника. Он не заметил моего взгляда. Убрал ножик в сумку и что-то там перекладывал.

Для описания подобной ситуации лучше всего подошёл бы литературный штамп: прошло много лет, но он почти не изменился; или наоборот – много воды утекло с тех пор, и его стало не узнать. Но ни то, ни другое я не мог сказать о своём соседе по туристическому автобусу. Я вообще не помнил, как он выглядел в семьдесят четвёртом году, тем более, что прошло уже больше тридцати лет. Я даже не помнил, как его зовут. Но я хорошо знал его. Знал, что из обломков стальных пилок он делает красивые маленькие ножики с резными костяными рукоятками. Знал, что он жил в деревне, где-то на Урале или в Башкирии. Знал, что с ним случилось в июле того года. Вообще много чего о нём знал, потому что прожил с ним две недели в одной дырявой армейской палатке неподалёку от города Ленинграда, когда поступал в ту же Академию, в которую, кстати, поступил, и через пять лет благополучно окончил.

– Меня Лёня зовут, – представился он и протянул руку. – Я смотрю, вы тоже один путешествуете. Если не возражаете, можем на сегодня организовать компанию. Пока экскурсия не кончится. Вы, как я понял, тоже из России?

«Точно, Лёня, – вспомнил я. – Его зовут Ленар. Сокращённо Ленинская Армия».

– Да. – Я пожал протянутую руку и назвал себя.

Он меня не вспомнил, и я, почему-то, не захотел ему напоминать.

– Да – не возражаете? Или да – из России?

– И то и другое. Я из Москвы. Точнее из Подмосковья. А в Тель-Авив к родственникам приехал на несколько дней, надо кое-какие семейные дела уладить. Через два дня назад улетаю.

– И я к дочери приехал. Она у меня, представляете, за палестинца вышла, живёт в Вифлееме. Я к ней в гости, как на свидание в зону езжу. От Иерусалима на такси до забора, потом пешком через КПП, а за забором уже на их такси до церкви Рождества. Там и встречаемся. Неисповедимы пути господни, как оказалось. И как прикажете к этому относиться?

– Смириться, – сказал я. – Христос, как говорится, терпел и нам велел.

– Это для христиан. А я, как бы, мусульманин…

– В каком смысле «как бы»?

– В том смысле, что не христианин.

– Не понял.

– Ну в том смысле, что я не русский и в бога не верю. Я родился в Башкирии, в деревне. Но как-то всё время мимо религии. Отец был председателем колхоза, партийным, естественно. Дед тоже до войны был типа сельским интеллигентом – боролся с безграмотностью. Прадед в Гражданскую погиб, в борьбе за советскую власть. Меня по-башкирски зовут Ленар. Лёня – это для простоты общения. Расшифровывается, как Ленинская Армия, но, на всякий случай, по-арабски означает Свет Аллаха.

Он засмеялся. Я тоже.

– А что у вас там с еврейским вопросом произошло? – напомнил я.

Мне очень захотелось через столько лет услышать его версию той истории, которая поразила меня в семнадцатилетнем возрасте, показав, что не всё на этом свете зависит от нас самих и наших поступков. Есть ещё тупая сила, противостоящая нам без какого-то особого умысла. Не пытающаяся победить или унизить нас, а так, просто, сбивающая с ног, не задумываясь. Так сбивает альпиниста в пропасть снежная лавина, только потому, что ветер в атмосфере неожиданно сменился, и где-то на вершине горы подтаял и треснул ледник.

– Как я уже вам говорил, – начал свой рассказ Ленар, – я родом из Башкирии. У нас было большое село…

«Четыре сотни дворов», – вспомнил я его рассказ тридцатилетней давности.

Деревня была настолько большой, что все местные дети учились в настоящей средней школе, после окончания которой получали законный аттестат зрелости, и могли с ним поступать в любой вуз страны. Но это теоретически. Практика, которая, как известно, критерий истины, показывала несколько другое.

Лёня считался очень хорошим учеником, особенно по математике. Ему даже выдали почётную грамоту от директора школы и комитета комсомола, подтверждающую способности к точным наукам. Но когда мы готовились к первому экзамену – письменной математике, выяснилось, что у него, как ни странно, есть затруднения с логическим мышлением.

Например, он мог без запинки повторить любую формулу из учебника, типа «квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов», и мог красивым почерком написать её на бумаге: «це квадрат равен а квадрат плюс б квадрат»; но, как только ему предлагали решить задачу, где вместо букв надо было подставить цифры, его мозг чудесным образом отключался. Лёня представлял себе математику, не в виде универсального инструмента для вычислений, а как какой-то многомерный кристалл, в котором многочисленные грани и рёбра крепко связаны между собой магическими параметрами и правилами. Тем не менее, если ему объяснить, что никакой разницы между буквами и цифрами в алгебраических формулах нет, он быстро понимал в чём проблема. За ту неделю, что мы готовились к первому экзамен, Лёня научился решать многие задачи самостоятельно. Однако, раздел логарифмов ему так и не сдался.

Он хотел стать военным лётчиком. А кем ещё должен хотеть стать умный и здоровый деревенский парень, проживающий в эпоху развитого социализма в самом центре великой державы, прикрытой железным занавесом от происков мирового империализма? Мода на программистов-кибернетиков в его деревню на границе Европы с Азией ещё не пришла, а благородные профессии сельского врача, учителя и агронома уже не привлекали.

Не смотря на внушительные для российской глубинки размеры, деревня была не очень-то благоустроена. Электричество – слава партии большевиков – у них там было, но остальные жилищно-коммунальные услуги каждый коммунист и беспартийный обеспечивал себе сам, как мог. Воду черпали вёдрами из колодца, дома отапливали дровами, о центральной канализации никто и не мечтал.

– Деревня у нас была большая, а автобуса не было, – услышал я голос Ленара.

Я знал, что он мне сейчас расскажет. Эту диккенсовскую историю, которую он считал нормой жизни, я уже слышал от него много лет назад…

Чтобы поступить в военное училище, десятиклассник ещё в марте-апреле должен был подать заявление в районный военкомат и пройти медицинскую комиссию. Мой военкомат находился на соседней улице, а город, в котором размещался военный комиссар его района, находился на расстоянии сорока километров от Лёниного дома.

Личных машин в деревне не было ни у кого. Благосостояние советского крестьянина ещё не достигло коммунистического уровня, когда «каждому по потребности». А сельские труженики не торопились выполнять первый принцип социализма «от каждого по способности», и, возможно, по этой причине общественный транспорт в деревню не ходил. Колхозные грузовики ездили в город не каждый день, и эти дни почти всегда не совпадали с расписанием работы военкомата, и, тем более, не совпадали с периодами весенних оттепелей, когда дорога превращалась в одну бесконечную грязную лужу.

– Если выйти в четыре часа утра, то после обеда можно было поспеть куда надо, – говорил он спокойно. – Я же не всю дорогу пешком шёл: на трассе легко попутку поймать. В военкомате меня знали и помогали. Ночевать разрешали у дежурного, чтобы мне два конца в один день не делать, или, например, если завтра с утра какие-нибудь документы надо было получить.

Так я узнал, каким образом Лёня оказался в нашей Академии, которая хоть и носила имя легендарного русского лётчика, но к авиации никакого отношения не имела. Направление в наш суперсекретный вуз ему выписал лично военный комиссар после недолгих логических умозаключений.

– В лётные училища у меня в этом году разнарядки нет, – сказал он Ленару. – А вот в Академию есть. Пойдёшь в Академию?

Лёня нерешительно пожал плечами.

– Академия даже лучше, чем училище. Если Академию называют именем знаменитого русского лётчика? Значит, что? – Он многозначительно поднял указательный палец вверх, как бы призывая дух исторического персонажа в свидетели. – Правильно, – ответил он сам себе после короткой паузы и ткнул пальцем в Ленара. – Значит, там готовят лётчиков, и значит, нам туда с тобой дорога. – Последние слова он неожиданно пропел на мотив известной фронтовой песни, а в конце вопросительно добавил: – Фирштейн?

Лёня согласился. Академия по всем параметрам была лучше училища.

Вступительные экзамены принимали в живописном месте. На берегу озера в пригороде Ленинграда доживали свой век несколько деревянных домиков и бараков академической загородной базы. В них размещались столовая, учебные корпуса и административные помещения. Абитуриенты спали в больших армейских палатках, по десять человек, на жёстких деревянных нарах, но с ватными полосатыми матрасами, подушками и чистым постельным бельём. Палатки были старые, и по ночам через дыры можно было изучать звёздное небо – пространство будущих кровопролитных сражений за мир и счастье всего прогрессивного человечества. До выхода первого фильма космической саги «Звёздные войны» оставалось три года, но подготовка к ним шла полным ходом.

Лёня был моим соседом по деревянным нарам с левой стороны. Справа от меня разместился не менее интересный сосед. Он был полной противоположностью деревенскому парню. Во-первых, он был из города. Не помню точно из какого, но из какого-то большого областного центра: то ли из Иркутска, то ли из Волгограда. Во-вторых, он был настоящим отличником и не получил золотую медаль только из-за тройки по физкультуре, о чём и без аттестата свидетельствовали анатомические параметры его бледного тела.

Но самое удивительное было то, что его звали Борис Моисеевич Койфман.

В принципе, ничего крамольного в его имени, отчестве и фамилии не было. В Стране Советов проживало много людей с гораздо более странными записями в паспорте. Но в данном случае анкетные данные субъекта плохо сочетались с конкретным местом и временем его нахождения. Удивительно было видеть, что среди «обычных» вчерашних школьников, подавших заявление в сверхсекретную военную Академию, находится человек, который, как в старом одесском анекдоте, на вопрос о национальности отвечает: «Да».

Кстати, об анекдотах. Советские люди времён брежневского застоя отличались, от жителей других стран тем, что многое в этом сложном противоречивом мире понимали однозначно, без лишних объяснений. Они были подготовлены к самостоятельной жизни не только семьёй и школой, но глубинной мудростью народной: частушками и анекдотами. Мудрость свободно, без цезуры и запикивания, передавалась из уст в уста между представителями разных полов, поколений и социальных групп. Каждый ребёнок знал анекдот о человеке, который разбрасывал на Красной площади в Москве пустые листовки, а когда его арестовали, объяснил следователям, что писать на них ничего не надо – все и так всё понимают.

Но Борис Моисеевич, именно таким полным именем мы называли его в своей палатке, казалось ничего не понимал или делал вид, что не понимает.

Советский Союз уже семь лет как разорвал дипломатические отношений с Израилем. В прошлом году была война Судного дня. Наши друзья арабы с помощью нашего оружия оказались, мягко говоря, не на высоте. Из всех телевизоров, радиоприёмников и газет нам рассказывали про сионистов и их оголтелую военщину. При этом никто из нас никогда не видел ни одного живого сиониста, однако, твёрдо знал, что где-то у нас в стране живут ещё такие люди, которые, конечно, наши советские люди и никакие не сионисты, но всё-таки, как известно, «всегда лучше перебдеть, чем не добдеть». И люди эти, будучи такими же советскими людьми, тоже знают анекдот про пустые листовки и стараются всегда поступать как надо, по неписаным правилам.

А этот Койфман, делал вид, что ему никакие такие правила не известны.

А нам то что? У каждого из нас в это время была только одна проблема – пройти по конкурсу. Проблемы конкурентов по деревянным нарам никого не интересовали. Каждый думал, что хотел, и поступал, как требовалось.

Кстати, вопрос поступления Койфмана, казалось, не интересовал не только нас, но и наших командиров. Тут хочется сделать небольшое пояснение: в отличие от гражданских институтов, военные сразу сортируют абитуриентов по специальностям. Каждая специальность – это учебное отделение или курс, которому полагается начальник курса и курсовой офицер.

Со своим курсовым офицером я познакомился в первый же день.

Капитан Харин сидел за ободранным канцелярским столом и удивительным образом соответствовал своей говорящей фамилии. Курсанты между собой прозвали его, естественно, Харя, но эта кличка к нему почему-то не прилипла. Через год, по причине природной тупости, его от нас перевели в батальон охраны. Солдаты решили, что Харя – это очень мягко, и новому ротному больше всего подходит прозвище – Кирпич. С тех пор каждый дембель, возвращаясь домой, первым делом шёл на почту и отправлял капитану Харину ценную посылку, в которую, как не трудно догадаться, был вложен образец этого нехитрого строительного материала. Солдатская легенда гласила, что из присланных кирпичей во дворе своего многоэтажного дома капитан, подобно куму Тыкве, сложил маленький домик-гараж. Я в это не очень-то верю. Во-первых, у него не было автомобиля, а, во-вторых, кирпичей было явно мало, потому что завершил свою армейскую карьеру капитан Харин стремительно и бесславно – сел на три года за принуждение к воровству. Заставлял солдат выносить книги из типографии “Печатный двор”, куда его с командой отрядили для оказания шефской помощи.

– Заходите, не бойтесь, – пригласил капитан, когда мы с Койфманом открыли дверь.

– Здравствуйте, – сказали мы хором. – Можно войти?

– Можно сортир помыть, – ответил Харин, без предисловий знакомя нас с тонкостями армейского юмора. – Военнослужащий должен говорить «разрешите». Давайте ещё раз.

Мы вышли в коридор, постучались и снова открыли дверь.

– Разрешите войти? – спросил Борис, оказавшийся впереди меня.

– Входите, – разрешил капитан. – И запомните, обращаясь к старшему, надо называть его по званию. Товарищ капитан. Понятно?

– Так точно, товарищ капитан. Понятно!

– Молодец, вижу, есть способности к воинской службе. Фамилия, имя, отчество?

Харин взял из пачки на столе пустую анкету, отвинтил колпачок дорогой китайской ручки и поднёс золотое перо к бумаге.

– Койфман Борис Моисеевич.

Рука капитана, уже готовая сделать первую запись, зависла над столом в состоянии неустойчивого равновесия. От кончика золотого пера по крепким нейронам капитанских пальцев в мозг поступил запрос: писать или не писать? Обработав запрос, капитанский мозг выдал команду глазам, которые медленно поднялись от бумаги и посмотрели на стоящего перед ними человека, оценивая, соответствуют ли названные параметры внешнему облику объекта. Удовлетворившись увиденным, мозг выдал разрешение. Рука опустилась, и золотое перо начало выводить в первом пункте анкеты фиолетовыми чернилами аккуратные буквы.

– Дата и место рождения?

Боря ответил.

– Место жительства?

Глаза капитана Харина снова посмотрели на Бориса, но на этот раз сощурились, придав ему вид проницательного следователя, готового вывести злоумышленника на чистую воду. Обычно, в плохих фильмах, контрразведчик с таким выражением лица спрашивает шпиона: «Кто с тобой работает?» или «Откуда вас к нам забросили?». Но вопреки его ожиданиям, Койфман не раскололся и не сказал что-нибудь типа Бердичев или Биробиджан. Он назвал хорошо известный крупный советский город с русским именем, которое я, к сожалению, забыл.

– Так и запишем, – произнёс капитан с такой интонацией, как в тех же фильмах говорят: «Ну-ну, мистер Смит, продолжайте играть свою игру, придёт время, и мы вас выведем на чистую воду».

– Чем увлекаешься? – После нескольких официальных вопросов он перешёл на личное.

– В каком смысле? – не понял Боря.

– В прямом. Ну там… спорт, музыка… Или марки собираешь?

– Я в шахматы играю.

– Логично, – согласился капитан и сразу повеселел, как будто следствие пошло по правильному пути. – Водку пьёшь? – неожиданно спросил он.

– Могу, – уклончиво ответил Борис, видимо предполагая, что военный человек должен пить водку, но в то же время не быть зависимым от её пагубного влияния.

– Что значит, могу? – удивился капитан.

– Ну, могу выпить, если какой-нибудь случай… По праздникам…

– Много?

– Не знаю… Что значит много?

– Стакан водки залпом выпить можешь?

– Стакан? – переспросил Борис, удивлённый таким поворотом разговора. – Нет. Стакан не смогу.

– Значит ты ещё не мужик, – подытожил капитан Харин. – Свободен.

Он перевёл взгляд на меня и без паузы спросил:

– Фамилия?

Так я познакомился с Борисом Моисеевичем Койфманом.

Мой отец был военным. Я вырос в семье, где национальная тема практически никогда не обсуждалась. В школе военного городка национальные вопросы тоже никого не интересовали. Большая часть детей и учителей были русскими или украинцами, которые, в сущности, тоже были русскими и отличались только фамилиями с патронимическим суффиксом «енко» или «енько».

В младших классах я узнал, что мы живём в многонациональной стране, что у нас есть пятнадцать советских республик и, что жители этих республик одеваются в красивые национальные костюмы, как на плакате, который висел перед входом в актовый зал, и танцуют разные народные танцы на праздничных концертах в Кремле. Во дворе я узнал, что в стройбате служат одни «чучмеки», а в гастрономах работают «жиды», «грузины» любят блондинок, а «чукча – не читатель, чукча – писатель». Телевизор внушал, что где-там, за бугром, живут сионисты и американцы, которые хотят нас разбомбить, после чего мы разбомбим их в ответ шесть раз. Но никогда не встречая этих людей в повседневной жизни, я о них и не думал. В этом смысле, более реальными персонажами для меня были: англичанин Шерлок Холмс и француз д'Артаньян.