Убийство в Невском переулке
- -
- 100%
- +
Череда таких кровавых драм прокатилась большим зазубренным колесом по столице, и наряду с ними самоубийства стали неистребимым злом в Богом хранимой России. Неожиданно статский советник подумал, как жаль, что в России не собирают статистические сведения о причинах этого явления, а просто извещаются в донесениях, а потом и газетах: отравилась, застрелился, повесился такая-то или такой-то. Что же это творится? Зачастую в последних записках не удосужатся указать, что явилось побуждением к греховному деянию.
Вот. Семнадцатого декабря в десять часов тридцать минут в доме по Стремянной улице застрелилась из револьвера слушательница недавно закрытых Владимирских курсов, дочь коллежского советника, Мария Петровна Левитова. Смерть наступила мгновенно: пуля попала в сердце. На столе найдены следы сгоревшей записки. Можно только гадать о причинах, побудивших ее расстаться с жизнью. Надо бы направить туда агента для проверки.
Вчера же в трактире Павлова, в доме Тюменева, Рождественской части, один из посетителей, крестьянин Андрей Герасимов Королев, двадцати одного года, выпив полбутылки водки, сильно захмелел и потребовал себе коньяку, в котором ему отказали. Королев вошел в азарт, стал выдавать себя за акцизного чиновника и произвел беспорядок. Мнимый чиновник задержан и отправлен в участок. Здесь все ясно.
Путилин перешел к следующим происшествиям в столице. В меблированных комнатах «Дания» в доме Постниковой по Дровяному переулку одна из жилиц, имея крестьянское звание, предъявила паспорт, в котором слово «крестьянка» было вычищено, а вместо него было написано «мещанка». Владелица комнат вызвала городового, крестьянка задержана, из ее объяснений неясно, кем совершен подлог. По делу начато следствие.
Слава богу, что вчерашний день был не богат на происшествия, которые требуют пристального внимания. Сотрудники сыскного отделения, честно говоря, за последнее время устали. Пусть хотя бы сегодня отогреются в участках.
Путилин вызвал дежурного чиновника.
– Иван Дмитриевич?
– Да, – начальник протянул написанную бумагу, – разошлите по частям.
Дежурный чиновник повернулся, собираясь уйти.
– И еще, – произнес Иван Дмитриевич, дежурный по-военному обернулся, – как только появится Соколов, немедля пришлите его ко мне.
– Так точно.
«Пожалуй, можно теперь просмотреть “Санкт-Петербургские ведомости” незабвенного Валентина Федоровича Корша», – решил статский советник. Фельетон, подписанный «Незнакомец», едко высмеял крупного железнодорожного чиновника Голубева. Он рассказал о том, как севший в поезд Голубев в силу своей значимости потребовал освободить для себя целое купе. Ему, видите ли, захотелось поработать в дороге. Посторонние мешали бы мыслям о важных государственных делах. Один же из пассажиров (вот какой непонятливый!) воспротивился требованию, за что железнодорожные сотрудники осыпали его самыми нелицеприятными выражениями. Потом, однако, выяснилось, что пассажир этот – министр Кабинета Его Величества. Особенную иронию вложил Незнакомец в описание того, как пресмыкался Голубев перед министром, пытаясь загладить свою вину. Голубев же через другие газеты объявил напечатанный в «Ведомостях» фельетон абсолютной чушью и злобной клеветой. Раздобыл где-то справку о том, что ничего похожего с ним на железной дороге не происходило. И подал в суд. Громкий скандал недавно завершился процессом, который пришелся на нынешний год. Обвинители настаивали на порицании клеветы, газетчики же в ответ говорили о праве журналистов выносить всю имеющуюся информацию на суд общественности. Дискуссия в газетах получила большое развитие. Итог был для господина Голубева неутешителен: суд «Ведомости» оправдал. Власти остались этим фактом весьма недовольны, и тучи начали собираться над Валентином Федоровичем, ходили слухи, что Академия Наук не станет продлевать с ним договор, сменит редактора.
При чтении новостей у Путилина возникло ощущение, что мир меняется со дня творения в худшую сторону, становится каким-то злым и все более жестоким. Взять хотя бы новости из Парижа: на известного профессора College de France Дювалля, отца президента палаты депутатов, было произведено покушение. Проходя по коридору College de France, профессор встретился с двумя девушками émancipé из России, слушательницами Сорбонны. Одна из них, Вера Ж., быстро вынула из кармана револьвер и навела его на Дювалля. Другая девушка, З., бросилась на подругу, чтобы отстранить револьвер и спасти профессора. Грянул выстрел. З. была ранена в плечо. Обе девушки были подругами и жили вместе в небольшой комнате. Покушавшаяся на убийство взята под стражу. Полагают, что она страдает умопомешательством.
«Куда катится мир!»
Стук в дверь раздался настойчиво и громко, Путилин вздрогнул от неожиданности.
– Войдите!
– Разрешите? – по непроницаемому лицу Соколова невозможно было что-либо прочитать: со щитом он или на щите?
Начальник сыска указал рукой на стул.
– Иван Дмитриевич, – произнес он спокойным голосом, – я не один.
Брови Ивана Дмитриевича вопросительно поднялись.
– Я побывал на квартире господина Осипова, поговорил с околоточным, дворником, соседями.
– Каков результат?
– Разрешите пригласить человека, который все прояснит?
– Хорошо.
Агент вышел из кабинета, и через несколько мгновений вошла девушка невысокого роста в теплом пальто с воротником из заячьего меха. Из-под платья выглядывали круглые носки совсем уж не зимних туфель. Ее карие глаза уставились на статского советника так, что у Путилина мелькнула мысль: кто из них следователь, а кто пришедший прояснить ситуацию? Миловидное личико девушки с остреньким носиком вызывало неосознанное доверие.
– Иван Дмитриевич, разрешите представить: Екатерина Извицкая, добрая знакомая господина Осипова, находящегося у нас.
Внутреннее убеждение Путилина не подкачало, значит, Василий был болен и не отличал окружающей его реальности от картин, возникающих в его воспаленной голове.
Иван Дмитриевич поднялся с нагретого собственным телом кресла.
– Екатерина…
– Семеновна, – произнесла она тихим, но довольно решительным голосом.
– Екатерина Семеновна, прошу вас, присаживайтесь.
– Благодарю, – она без ложной скромности осторожно опустилась на предложенный стул.
– Извините, – вновь прозвучал ее голос, – но я решительно не понимаю цели моего визита к вам.
– Сударыня, – Иван Дмитриевич воротился на свое место, – у вас в знакомых есть некий Осипов?
– Василий?
– Совершенно верно, Василий… – Путилин вопросительно посмотрел на Соколова.
– Ионович, – подсказал тот.
– Василий Ионович Осипов.
– Да, это мой жених.
– В последнее время ничего странного в его поведении вы не замечали?
– Я не понимаю вашего интереса к персоне моего жениха.
– Скажите, когда вы видели Василия в последний раз? – пропустил Путилин мимо ее тираду.
– Два или три дня тому.
– Где?
– Он приходил ко мне.
– В день последней встречи вы поссорились?
– Да, – удивленно посмотрела девушка на статского советника.
– После ссоры вы больше его не видели?
– Да.
– Он способен на причуды?
– О нет! Он вполне серьезный человек, в последнее время его всецело занимала учеба в Технологическом институте.
– У Василия были еще знакомые по имени Екатерина?
– О знакомых не могу сказать, но его матушку тоже назвали Екатериной.
– Где она сейчас?
– Год тому умерла.
– Сегодня утром Василий Осипов явился в отделение и дежурному чиновнику заявил, что два дня тому у Николаевского моста он ударил железным кольцом в висок знакомую барышню и, чтобы скрыть преступление, утопил тело в проруби.
– Не может такого быть! – вскочила она, прикрыв ладонью рот. – Кого же он убил?
– Он сказал, что вас.
– Меня? Меня? Но я же, я…
– Да, поэтому я поинтересовался о его фантазиях.
– Где Василий?
– Он у нас, и боюсь, что его состояние вызывает глубокое беспокойство. Он нуждается в первую очередь в помощи врачей, его помутившийся рассудок не отличает реальности от фантазий.
– Бедный Вася! – в ее руке, как у фокусника, из ничего возник белоснежный платочек, которым она вытирала появившиеся из глаз слезы.
Иван Дмитриевич приказал Соколову, чтобы тот привел Осипова.
Через пять минут, в течение которых в кабинете висела тишина, каждый был занят своими мыслями, дверь после двух-трех ударов открылась, и первым вошел Осипов со впалыми щеками, покрытыми многодневной щетиной, казавшейся грязным налетом, и остекленевшим пустым взглядом из-под густых бровей.
– Катя, ты уже вернулась? – бесцветным голосом произнес он.
Она же в изумлении смотрела на вошедшего, наверное, впервые увидела его в таком состоянии и небрежной грязной одежде.
– Тебе не больно? – сказал он, обращаясь, скорее всего, в пустоту, потому что смотрел куда-то в стену.
– Василий, – Иван Дмитриевич обратился к нему, но взгляд молодого человека по-прежнему оставался направлен в стену, – ты узнаешь Катю?
– Да, я ее убил два дня тому.
– Я жива! – воскликнула девушка.
– Ты снова пришла ко мне, – его губы безжизненно зашевелились, словно это он вернулся с того, неведомого нам света, – я рад тебя видеть, скоро мы встретимся.
– Иван, – Путилин обратился к Соколову, – бери сани и вези господина Осипова в больницу Николая Чудотворца на Пряжку.
Когда в сопровождении агента Василий был уведен, Иван Дмитриевич обратился к Екатерине.
– Госпожа Извицкая, я думаю, вашему жениху больше требуется помощь доктора, нежели сыскной полиции.
Хрупкие плечи девушки всякий раз вздрагивали при всхлипывании, маленькими ладошками она закрывала лицо.
Глава вторая
К чему приводят ночные прогулки
РЕСТОРАЦИЯ ГОСПОДИНА ДАВЫДОВА, что находилась на Владимирском проспекте, напротив Стремянной улицы, была известна петербуржцам как «Давыдка», или, с легкой руки завсегдатая – литератора Слепцова, «Капернаум», прозванная в честь города, упоминаемого в Новом Завете как любимое местопребывание Иисуса Христа. Тем самым Слепцов давал самую лестную характеристику заведению.
В первый зал можно было войти с улицы и, не снимая верхней одежды, пройти к большой стойке, где услужливый официант мог налить рюмку водки и поднести к ней на белой с каймой тарелке пирожок для закуски, откланяться и покинуть заведение. Хотя второй зал и не привлекал посетителей особой роскошью, но его отличительной чертой был поставленный у стены длинный стол с рядом чернильных приборов для господ литераторов, журналистов, художников и иных деятелей научного труда, которые здесь же иногда, когда не хватало времени, за рюмкой водки писали срочные статьи. В редкие дни за столом не появлялся Лесков, в прошлом году опубликовавший отдельной книгой свой роман «На ножах», коим событием сам автор был крайне недоволен, выражая свое негодование – редактор так приложил руку к правке, что Николай Семенович не узнал своего романа.
Терпигореву, недавно возвратившемуся из ссылки, и Тургеневу приходилось прилагать большие усилия, чтобы гасить невольный гнев довольно известного в России литератора…
Ныне же за соседним с литераторами столом сидели надворный советник Сергей Иванович Левовский, чиновник Экспедиции заготовления государственных бумаг, и ротмистр 8-го Уланского Вознесенского Его Высочества Принца Александра Гессенского полка Илья Николаевич Торонов, пребывающий в отпуску.
Левовский смаковал из высокого бокала французский кларет, перед ним стояли тарелки с бараньими ребрышками, отбивной из телятины и твердыми итальянскими сырами. Его же приятель пристрастился в полку к русской водке, и перед ним возвышался запотевший графин, рядом стояли рюмка, две икорницы, квашеная капуста, нарезанная тонкими кусками буженина и соленые грибы.
Чиновник после второй бутылки вина чувствовал себя благостно, дела на службе шли прекрасно. Сергей Иванович со дня на день ожидал новой должности, что сулило немалую прибавку к жалованию, которого в последнее время не хватало из-за пагубного пристрастия к карточной игре. Он с превеликим удовольствием прикладывался к высокому бокалу, наполненному рубиновым терпким напитком, забывая о закусках.
– Завидую тебе, – Сергей Иванович крутил между пальцами ножку бокала, едва не выплескивая на белоснежную скатерть вино, – у тебя интересная жизнь: служба, походы. Шашку пристегнул – и вперед, а у меня… – он махнул рукой, едва не опрокинув графин.
– Сергей, не завидуй, – Торонов перехватил пытавшийся упасть графин и, словно фокусник, наполнил из него рюмку до краев, – я бы с превеликим удовольствием поменял свою службу на твою, ты уже надворный, скоро станешь коллежским, а мне до полковника… Эх!
– Что ты? Просто ты не представляешь. Каждый день одно и то же: копаешься в кипах бумаг, пишешь бесконечные отчеты, никому не нужные доклады.… Перестань упоминать о моем сидении в присутствии, мне становится от самого упоминания плохо, хотя лукавлю, и в моей службе есть некоторое разнообразие. Когда-нибудь я тебе расскажу об одном дельце, но как-нибудь потом, а теперь давай лучше за тебя, за твои походы и армейский дух, – он поднял бокал.
– Что ж, присоединяюсь, – Илья Николаевич с хитрецой прищурил правый глаз, – а как продвигается дело с Марьей Николаевной?
– Думаю, на Пасху ты не откажешься поприсутствовать на нашей свадьбе, – расплылся в улыбке Сергей Иванович и поднес бокал к стоящей на столе рюмке, которую подхватил Торонов. Они звонко чокнулись. Одним глотком Сергей Иванович проглотил огненный напиток и закусил паюсной икрой.
– А почему ты раньше не приглашал меня сюда? – Илья Николаевич сделал ложечкой круг в воздухе.
– Знаешь, мне нравится чувствовать себя причастным к русской литературе, что порой рождается за тем длинным столом, – он украдкой указал на соседний стол. – Там собираются литераторы и журналисты, чьи имена у нас на слуху. После службы хочется возвышенного, почувствовать себя человеком, а не бумажным червем. Кстати, ты видишь, вон сидит один с левого края с русой бородкой?
– Вижу.
– Так это автор «Отцов и детей»…
– Извини, Сергей, но я не любитель книг, поэтому мне, что отцы, что дети, одного поля ягоды.
– Ладно, забудь. А когда тебе в полк? – попытался перевести беседу в другое русло Левовский.
– Умоляю, не напоминай мне о службе, – рука опустилась на левую сторону груди, а лицо скривилось, будто Илья Николаевич съел лимонную дольку.
– Не буду, не буду, – открестился от приятеля Сергей Иванович, – только и ты не говори мне о моей.
– Договорились.
– Еще по одной?
– Я по армейской привычке только «за», – он приложил два пальца к виску и отсалютовал, как польские офицеры, – кстати, если задумаю выйти в отставку, в твоем ведомстве не найдется теплого местечка для бывшего офицера?
– После того, как я получу новую должность, смогу помочь старому приятелю.
– За дружбу.
– За дружбу.
Около часа ночи, когда приятели расплатились, одарив официанта щедрыми чаевыми, и вышли на опустевший Владимирский проспект, морозный воздух наполнил грудь и заставил придержать дыхание от резкого вдоха.
– Сани?
– Нет, – ответил Сергей Иванович, – я предпочел бы пешую прогулку, после долгого сидения требуется размять ноги.
– По такому морозу?
– Какой мороз? – Левовский скривил губы. – Ныне хоть зима пришла, в прошлую так до Рождества снега не было, одна слякоть. Выпадет и растает, все мостовые были залиты грязью. Поневоле вспоминаешь годы, когда пробирался на горку, утопая в снегу, что заваливал город по колено.
– Ах, детство, детство, – поратовал Торонов. – Не тереби беззаботных воспоминаний…
На Стремянной улице им не встретилось ни одного человека, появилось чувство, что город опустел и они остались одни во всей столице. Приятели не видели, как из ресторана господина Давыдова вслед за ними, поднимая бобровый воротник, вышел высокий человек в темном пальто, подбитом медвежьим мехом. Он не таился, улица и без того была плохо освещена, а в темных местах он вообще был не заметен. Человек продолжал идти сзади, наблюдая за приятелями и прислушиваясь к каждому слову.
На Николаевской Торонов остановил приятеля.
– Мне налево, тебе, как я понимаю, направо.
– Точно… Может, ко мне? – Сергей Иванович предложил ротмистру. – У меня найдется бутылочка хорошей домашней настойки, присланной из дома.
У следующего за ними человека вдруг быстро застучало сердце, но ответ принес облегчение:
– Нет, извини, в другой раз, мне надо отдохнуть. Знаешь, устал. Притом завтра, нет, уже сегодня у меня важная встреча, а если я отправлюсь в твое жилище, то буду не в состоянии здраво размышлять днем, – с улыбкой сказал Торонов приятелю, намекая, что если отправится к другу, они продолжат вечер за бутылкой, неважно чего: вина, водки или коньяка, – а сон останется мечтой.
– Что ж, – Левовский пожал руку приятеля, – это не последний вечер?
– Так точно, мон женераль, – приложил руку к цивильному головному убору ротмистр.
Сергей Иванович, шатаясь из стороны в сторону, не чувствуя морозных покалываний на щеках, махнул рукой.
– Женераль, – с трудом выговорил он, – когда будешь под моим началом, надеюсь, ты не перестанешь меня так называть.
– Конечно.
– Тогда не обессудь, вечером заеду к тебе.
– Буду ждать.
– До встречи.
– До вечера.
Сергей Иванович повернулся и бодрым, слегка нетвердым шагом отправился домой. Давало знать выпитое. Ему надо было пройти по Николаевской, чтобы свернуть на Новый проспект, где недавно начали возводить дома, но в связи с зимней порой и большими морозами приостановили стройку. Потом нужно было проскочить маленький переулок, который выходил на набережную обмелевшего Лиговского канала, а там и до дома два шага.
Мороз пощипывал щеки и добрался до рук, которые Левовский наконец-то додумался спрятать в карманы, оттого что куда-то подевал свои теплые перчатки.
Человек в темном пальто шагнул со Стремянной на довольно широкую улицу, но тут же отступил назад. По Николаевской шел неизвестный.
– Фу ты, черт, – тихим голосом выругался человек в темном пальто, – этого мне не хватало. – Поначалу он помедлил, пропустив незнакомца на десяток шагов, потом пошел вдоль домов, где была гуще тень.
Сперва Левовский не обращал внимания на незваного попутчика, но потом заметил, что незнакомец тоже старается держаться в тени. Он подумал, что это всего лишь случайность, но после того, как незнакомец свернул за Левовским на Кузнечный, а потом и на Новый, в душу Сергея Ивановича закрались сомнения. Судя по всему, он вызвал большой интерес у человека в темном пальто.
Когда Сергей Иванович свернул в Невский переулок, незнакомец змеей юркнул следом.
Человек в темном пальто потерял Левовского из виду всего лишь на несколько секунд. Когда он заглянул в переулок, то поначалу ничего не заметил, кроме темноты, но донесшийся глухой всхлип заставил отпрянуть назад и затаиться.
Тяжелые шаги прогрохотали почти рядом, человек в темном пальто едва успел вжаться спиною в небольшое углубление в стене, но тусклый свет все же позволил увидеть пылающий взгляд темных глаз, рассеченную надвое бровь – то ли старой раной, оставившей шрам, то ли просто показалось, и пышные усы незнакомца. Сердце пыталось вырваться на свободу, отдаваясь быстрыми ударами в голове.
– Что за напасть? – так с минуту простоял преследователь в простенке, прислушиваясь к звукам ночного города. Только когда успокоился сам и убедился в отсутствии постороннего шума, вышел из укрытия и решился войти в переулок. Ступал он на носках, словно боялся, что кто-то может его услышать. Он не сразу заметил лежащее у стены тело, опустился, и когда нащупал ручку ножа, внезапно отпрянул, но затем приподнял Сергея Ивановича. Тот был мертв. Незнакомец неосознанно сунул руку в боковой карман пиджака, нащупал мягкую кожу бумажника и аккуратно его вытащил, не иначе боялся потревожить убитого, сунул в карман своего пальто, таким же осторожным движением опустил убитого. Хотел вернуться на Новый проспект, но, заслышав скрип снега – кто-то вот-вот должен был свернуть в переулок, бросился бежать в сторону канала, где его скрыла ночная темнота.
Глава третья
Прерванный сон в зимнюю ночь
В ТРЕТЬЕМ ЧАСУ, когда крепкий сон не дает возможности после тяжелого дня оторвать голову от мягкой подушки, раздался настойчивый звон колокольчика. Иван Дмитриевич проснулся с первым звуком, наверное, многолетняя привычка ко всяким неожиданностям осталась гореть непогашенной свечой в глубине души. Сквозь дубовую дверь было слышно, как прошаркала по коридору незаменимая Глаша. Звякнула железная цепочка, с едва слышным скрипом отворилась дверь. Послышались неясные голоса, словно бубнили себе под нос. Путилин, даже не пытаясь прислушаться, тихонько поднялся с теплой постели, чтобы не потревожить чуткий сон жены и, не дай бог, не дать повод для ворчания. Он накинул толстый халат, подвязав его тонким поясом, взялся за потертую ручку, когда раздался тихий стук. Глаша жалела супругу и не хотела нарушать ее сладкого сна, потому что знала, что Иван Дмитриевич услышит даже едва различимые звуки.
Путилин осторожно повернул ручку и потянул на себя. Глаша от неожиданности отпрянула назад, екнула, трижды быстро перекрестилась и прикрыла лицо рукой. Во второй ее руке на кончике свечи дрожал огненный мотылек.
– Ой, Иван Митрич! – только и смогла выдавить она из себя, блестя глазами.
– Кто там?
– Посыльный, – она дышала тяжело, с придыханием, словно не могла успокоиться.
– Проведи в кабинет, пусть там подождет, – а сам повернулся, чтобы надеть брюки и рубашку.
Через несколько минут, застегивая верхние пуговицы рубашки, Путилин вышел в освещенный несколькими свечами кабинет, где с ноги на ногу переминался немолодой мужчина в полицейской форме. При появлении начальника сыска он вытянулся во фрунт.
– Здравия желаю, ваше высокородие, – произнес он хорошо поставленным голосом, но не слишком громко, чувствуя, что пошел третий час ночи.
– Что стряслось?
– Ваше высокородие, в половину второго городовой Петров, несущий службу на Николаевской улице, проходя мимо Невского переулка, заметил темный мешок, лежащий у дома господина Ивановского. Решил проверить. Мешок оказался телом. Городовой доложился приставу, тот меня направил к вам.
– Убийство, – констатировал Путилин.
– Так точно…
ОТ УЛИЧНОГО МОРОЗНОГО воздуха в первое мгновение перехватило дыхание, и Иван Дмитриевич прикрыл нос меховым воротником, а под санями хрустел примятый снег, и фырканье лошади оглашало округу тяжелым дыханием, которое с каждым выдохом сопровождалось молочными клубами.
Улицы города были пусты, только на некоторых перекрестках горели костры для обогрева прохожих по давнему распоряжению обер-полицмейстера. Дрова закладывались в круглые решетки из железных прутьев. Почти у каждого костра находился городовой, который распоряжался, чтобы хозяева близлежащих домов выделяли дрова для обогрева бродяжного люда. Около полицейского жались к кострам несколько замерзших в рваной одежде, в рваных шапках или с завязанными платком ушами, дворовые голодные собаки с поджатыми хвостами вздрагивали от каждого движения людей и отскакивали в темноту при первом признаке опасности.
Иногда у таких костров стояли сани, извозчики подходили обогреться в ожидании седоков. В нынешнюю зиму, когда большие морозы обрушились на город, костры горели круглые сутки, даже чайные были открыты днем и ночью. По улицам несколько раз за ночь разъезжали конные патрули городовых или солдат. Они смотрели, не замерзает ли кто на улице: пьяный, заснувший извозчик или бедняк, у которого нет пятака на ночлежный дом.
В Невском переулке, подняв высокий воротник и спрятав руки в теплые руковицы, расхаживал, притаптывая снег, пристав Московской части 1-го участка подполковник Василий Евсеевич Тимофеев, приехавший тотчас же после получения сведения об убийстве неизвестного, хорошо одетого господина. Пристав угрюмым видом выказывал свое недовольство ночным вмешательством в спокойный сон. Это было удивительно, тем более что он сам послал за начальником сыскной полиции одного из городовых.
Путилин выбрался из тесных саней, где сидел вполоборота с городовым, остановившись у фонаря, в котором за не очень чистым стеклом на столбе стояла керосиновая лампа, дающая больше сумрака, чем света, начал разминать затекшие от неудобного сидения ноги.
– Здравия, Иван Дмитриевич, – услышал он простуженный голос пристава, огласившего вслед за словами улицу сухим кашлем.
– Думаю, вам, Василий Евсеевич, здоровья не помешало бы, – ответил на приветствие Путилин.
С год, или нет, поменее будет, весной, на набережной Лиговского канала были найдены трое убитых… Если бы тогда не шли проливные дожди, омывшие берега канала, их никогда бы не нашли, а так обнажилась из земли почерневшая рука, которую заметил полицейский. С этого и началось знакомство Ивана Дмитриевича и Василия Евсеевича. Последний проявил себя думающим, знающим свое дело чиновником, дающим толковые распоряжения. Он никогда не пытался переложить вину на подчиненных, а вставал, когда надо, на их защиту. За что был уважаем сотрудниками, но оставался неугодным вышестоящим начальникам. Однако полицмейстер 2-го отделения полковник Адриан Иванович Дворжицкий оставался доволен приставом 1-го участка Московской части.