Лётчик-испытатель

— А если бы не врало?

— Потерял бы три секунды. Но сохранил бы двигатель, если сигнал ложный. На реальном борту уточнил бы по дублирующим каналам и доложил инженерам. Решение зависит от подтверждения.

Авдеев посмотрел в сторону Неретина, который уже стоял в зале, скрестив руки на груди. Третий цикл включили без предупреждения.

Я понял это по тому, как изменилась картинка. Небо стало рваным от помех. На индикаторах появились множественные отметки. Голос бортового помощника начал выдавать рекомендации, часть из которых противоречила обстановке. В эфире имитировались переговоры группы, запросы земли, предупреждения о ракетной атаке.

Боевой сценарий. Я ощутил знакомый холод в груди. Не страх. Рабочее охлаждение сознания. Противник действовал грамотно. Не бросался, не подставлялся, работал связками, пытался растянуть внимание. Один давил сверху, другой имитировал отход, третий заходил в мёртвую зону. Плюс помехи. Плюс ложные цели. Плюс ограничение по топливу.

Хороший сценарий. Я бы поставил такой своим лучшим курсантам, если бы хотел посмотреть, кто из них действительно думает.

Я не стал играть в одиночного героя. Сначала расчистил картину. Отсек ложные сигналы по поведению. Вывел машину из навязанного коридора. Заставил противника перестроиться. Одну цель сорвал с атаки манёвром, вторую подвёл под имитацию поражения, третью вынудил уйти вниз и потерять энергию. Потом резко сменил темп.

Темп — это главное. Многие пилоты умеют летать быстро. Меньше тех, кто умеет менять скорость решения так, чтобы противник каждый раз отвечал на прошлую ситуацию. Я слышал, как за стеклом кто-то тихо выругался. Не зло. Скорее удивлённо.

Тренажёр подкинул последнюю нештатную: частичный отказ стабилизации при выходе из манёвра. Вот тут пришлось работать руками.

Машина в имитации пошла жёстко, с неприятным боковым уводом. Я поймал её на границе, не стал давить грубо, дал короткую коррекцию, убрал лишнюю энергию, вывел на безопасный профиль и посадил. Не идеально красиво. Зато живым.

Когда платформа остановилась, в кабине стало тихо. Я снял шлем. Лоб был мокрым. Рубашка под формой прилипла к спине. Сердце билось часто, но ровно. Я несколько секунд сидел неподвижно, возвращаясь из искусственного неба в настоящий зал.

Потом открыл фонарь тренажёра и выбрался наружу. Авдеев смотрел на меня уже иначе.

— Вот это, товарищ майор, было не «неплохо».

Неретин подошёл ближе.

— На двенадцатой минуте вы не выполнили рекомендацию системы.

— Она предлагала уйти влево, потому что считала правый сектор перегруженным угрозами. Но там были две ложные отметки и одна реальная с плохим углом атаки. Слева меня ждали бы под перехват.

— Вы поняли это по динамике отметок?

— По динамике и по паузе в эфире. Слишком чисто освободили левый коридор. Так не бывает, если противник не хочет, чтобы ты туда пошёл.

Мельник, стоявший рядом с планшетом, тихо сказал:

— Я же говорил, боевой.

Черкасова поправила:

— Нет. Испытатель.

Мне это показалось более точным. После тренажёров был разбор. Подробный, почти хирургический. На экране крутили мои действия, отмечали реакции, задержки, решения. Инженеры задавали вопросы. Авдеев спорил по двум эпизодам. Я спорил в ответ, но без упрямства. Там, где был прав, объяснял. Там, где мог сработать лучше, признавал.

Я поймал себя на странном чувстве. Вот этого я хотел добиться от своих курсантов. Не красивого виража. Не бравады после удачной атаки. Не восторженных глаз после посадки. А вот этого: ясной головы, честного разбора, умения не прятаться за удачу и не путать самолюбие с мастерством. Если бы Васькин сейчас сидел в соседней кабине и после такой нагрузки смог спокойно объяснить, где ошибся, я бы, наверное, впервые похвалил его вслух.

К концу разбора в помещении уже никто не смотрел на меня как на пришлого майора с фронтовой легендой. Смотрели как на человека, с которым можно работать.

Это было важнее любой похвалы. Неретин подвёл итог:

— По инженерной части возражений против допуска к дальнейшему этапу нет.

Авдеев добавил:

— По тренажёрному комплексу — тоже. Реакции устойчивые, решения нестандартные, но обоснованные. Управление аккуратное. Перегрузка информацией не разрушает мышление.

Черкасова посмотрела на меня и сказала:

— Будем считать, что «Гроза» получила пилота, который хотя бы попытается её услышать.

— А я буду считать, что получил инженеров, которые хотя бы попытаются не скрывать от меня её характер.

Неретин сухо улыбнулся.

— Договорились.

После этого меня действительно проводили в часть, где находился штаб лётно-испытательной группы. День уже клонился к вечеру, но на «Сармат-Востоке» это мало что значило. Здесь сутки делились не на утро и ночь, а на этапы работ, готовность стендов, окна погоды и разрешения режима.

Штаб располагался в отдельном двухэтажном здании рядом с командно-диспетчерским пунктом. У входа меня проверили дважды. Один раз — документы. Второй — лицо, сетчатку, жетон допуска. После этого сопровождающий лейтенант провёл меня по коридору с матовыми стенами и остановился у двери приёмной. На табличке было написано:

Полковник Беркут А. А.

Временно исполняющая обязанности начальника лётно-испытательной группы

Лейтенант постучал.

— Войдите, — раздался женский голос изнутри.

Мы вошли. Приёмная оказалась светлой и строгой. Ничего лишнего: стол секретаря, два кресла для ожидающих, шкаф с документами, часы на стене, закрытая дверь в кабинет. За столом сидела девушка лет двадцати — может, двадцати одного. Тёмные волосы были собраны аккуратно, форма сидела безупречно, на груди — планка допуска и бейдж:

Диана Сергеевна Зорь

Она подняла на меня глаза и застыла. Я видел такое выражение на лицах курсантов, когда они впервые оказывались в зоне настоящей турбулентности и на секунду забывали, что их учили дышать. Только у Дианы Сергеевны это было другое. Не страх. Не растерянность службы. Скорее внезапный внутренний сбой, которого она сама от себя не ожидала. Будто стала мышкой при виде красивого кота.

Сравнение было глупым, но первым пришло в голову. Возможно, потому что она действительно замерла так, словно любое движение могло выдать её с головой.

Лейтенант кашлянул.

— Диана Сергеевна, вы тут?

Она моргнула, будто вернулась в комнату издалека.

— Да-да, присаживайтесь, — произнесла она мне, потом быстро перевела взгляд на сопровождающего. — А вы идите. Я доложу о прибытии полковнику.

Лейтенант кивнул и вышел. Я остался стоять.

— Разрешите? — спросил я, указывая на кресло.

— Да, конечно. Присаживайтесь, товарищ майор.

Я сел. Диана Сергеевна открыла папку, потом закрыла. Взяла ручку, положила. Посмотрела в сторону двери кабинета. Потом на бумаги. Только не на меня.

Я не был слепым. На войне учишься замечать взгляды. Взгляд механика, который знает о машине больше, чем сказал. Взгляд командира перед плохим приказом. Взгляд молодого пилота, скрывающего страх. Взгляд человека, который внезапно понял, что перед ним не просто фамилия из списка.

Диана старалась не смотреть на меня. Ей, кажется, казалось, что если она схлестнётся со мной взглядом, то уже не оторвётся. Я видел, как она усилием воли удерживает себя в рамках должности: секретарь, приёмная, полковник за дверью, прибывший майор.

Я решил ей помочь и отвернулся к окну. За стеклом виднелся край аэродрома и дальние огни рулёжной дорожки. По бетону медленно ехал тягач. На прицепе под брезентом угадывалась форма крыла.

— Комиссию прошли? — спросила Диана Сергеевна, всё ещё не глядя прямо.

— Так точно.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Тренажёр тоже?

— Тоже.

Она чуть заметно улыбнулась.

— Тогда полковник будет… заинтересована.

Фраза прозвучала так, будто слово «заинтересована» имело здесь особое значение. Диана быстро поднялась.

— Я доложу.

Она вошла в кабинет. За дверью послышались приглушённые голоса. Доклад был коротким. Слишком коротким для того, чтобы Диана успела дойти обратно до своего места. Она только появилась в дверном проёме, как дверь за её спиной открылась шире, и сама полковник Беркут вышла в приёмную.

Анна Андреевна Беркут оказалась не такой, как я ожидал. Не высокая, но держалась так, что рядом с ней пространство будто выпрямлялось. Лет сорок, может, немного меньше. Тёмно-русые волосы убраны строго. Лицо спокойное, красивое не мягкой красотой, а резкой — как хорошо заточенный инструмент. На форме не было ничего лишнего. Но и без лишнего было понятно: передо мной человек, привыкший отдавать приказы не голосом, а самим фактом своего присутствия.

Её глаза задержались на мне. Быстрый осмотр. Форма. Плечи. Руки. Лицо. Взгляд. Не женский интерес, не любопытство — оценка командира.

— Майор Пайк?

Я вскочил на ноги и быстро отрапортовал:

— Так точно, майор Пайк Тихон Тихонович. Прибыл по приглашению для испытания нового самолёта-истребителя.

— Хорошо-хорошо, — ответила она, словно рапорт был необходимой, но слишком длинной процедурой. — Заходите давайте быстрее. Нам надо переговорить.

Я вошёл в кабинет. Дверь за мной закрылась.

Кабинет Беркут отличался от кабинета Артемьева. У него всё было выверено до строгости опытного лётчика. У неё — до строгости штабного боя. На стене висела карта полигона с секторами испытаний. Рядом — электронная панель с расписанием работ. На столе лежали три папки: красная, серая и чёрная. Чёрная была закрыта на кодовый замок.

Полковник указала на стул.

— Садитесь, майор. Времени мало.

Я сел. Она осталась стоять, опершись пальцами о край стола.

— Доклады по комиссии и тренажёру я уже получила. Медики признали вас годным единогласно. Инженеры довольны. Авдеев, что редкость, не нашёл повода вас обругать. Неретин написал: «кандидат обладает высокой чувствительностью к отклонениям системы и устойчивым мышлением под перегрузкой». Для Неретина это почти признание в любви.

— Рад соответствовать.

— Не радуйтесь раньше времени.

Она села напротив.

— Артемьев уехал. Две недели группой командую я. А значит, все ваши вылеты, допуски, тренировки, доклады и даже ваше плохое настроение проходят через меня. Сразу обозначу правила.

— Слушаю.

— Первое. Вы не геройствуете.

— Не планировал.

— Второе. Вы не скрываете усталость, боль, сомнения, раздражение и любые странные ощущения после работы с машиной.

— Принято.

— Третье. Если инженер говорит вам «это несущественно», а вы считаете иначе — докладываете мне.

Я поднял глаза.

— Даже если инженер ведущий?

— Особенно если ведущий. Умные люди иногда слишком любят свои конструкции.

Это было сказано без злобы, но с опытом.

— Четвёртое, — продолжила Беркут. — «Гроза» — не просто новый истребитель. Это платформа с рядом решений, которые ещё не проверялись на пилоте вашего профиля. До сих пор основные прогоны выполнялись на ограниченных режимах и с другими лётчиками. Вы первый, кого допустили после боевой программы такого уровня.

— Почему?

Она посмотрела прямо.

— Потому что машина создавалась не для парадов. И не для красивых отчётов. Её создавали под войну нового типа. А вы, майор, один из немногих, кто уже воевал в небе, похожем на то, ради которого её проектировали.

Я молчал. Внутри снова появилось то самое ощущение границы. Только теперь за ней стоял не силуэт самолёта в ангаре, а нечто большее.

Беркут открыла серую папку.

— Завтра у вас первый закрытый брифинг по системам. После — расширенный тренажёр с реальными профилями «Грозы». Если всё пройдёт без замечаний, послезавтра вы увидите самолёт полностью. Не из окна. Не под чехлом. В ангаре.

— А первый вылет?

— Не торопитесь.

— Я не тороплюсь. Я уточняю горизонт.

Она чуть прищурилась.

— Горизонт зависит от вас, майор. И от того, насколько честно «Гроза» поведёт себя на земле.

Она закрыла папку.

— Вопросы?

Я подумал.

— Один.

— Слушаю.

— Почему Артемьев сказал: «там начинаются совсем другие испытания»?

Анна Андреевна не изменилась в лице. Но пауза перед ответом стала длиннее ровно на одну секунду.

— Потому что в нашей стране одновременно делают больше, чем один самолёт.

— Это ответ?

— Это предел ответа на сегодня.

Я кивнул.

— Понял.

Она встала.

— Тогда свободны до завтрашнего брифинга. Диана Сергеевна выдаст вам обновлённый график, маршрут допуска и контактный код моего дежурного канала. С этого момента вы в моём распоряжении, майор Пайк.

Я поднялся.

— Есть, товарищ полковник.

Уже у двери она вдруг сказала:

— И ещё, майор.

Я обернулся.

— Да?

— Медики сегодня задали вам много сложных вопросов. Завтра самолёт начнёт задавать свои. Отвечайте ему так же чётко.

Я посмотрел на неё и впервые за весь день позволил себе лёгкую улыбку.

— Постараюсь, товарищ полковник.

— Не старайтесь, — сказала Беркут почти теми же словами, что утром Артемьев. — Работайте.

Я вышел в приёмную. Диана Сергеевна сидела за столом, но, кажется, ждала именно звука открывающейся двери. Она быстро подняла глаза — и тут же опустила их к бумагам.

— Вам нужно подписать получение графика, товарищ майор, — сказала она.

Я подошёл к столу. Она протянула мне планшет. Наши пальцы почти соприкоснулись, и Диана едва заметно задержала дыхание. Я сделал вид, что не заметил.

Подписал.

— Спасибо, Диана Сергеевна.

Она всё-таки посмотрела на меня. Всего на секунду. И в этой секунде было столько растерянной, опасной живости, что я понял: на «Сармат-Востоке» мне придётся быть осторожным не только с самолётами.

— Удачи завтра, товарищ майор, — тихо сказала она.

— Спасибо.

Я вышел из штаба уже в темноту. Над аэродромом горели огни. Далеко, за закрытыми ангарами, снова слышался гул — низкий, тяжёлый, похожий на дыхание большой стальной птицы. Где-то там ждала «Гроза». Сегодня меня признали годным к полётам. Инженеры признали достойным работы. Тренажёр признал, что меня не так-то просто сломать.

Но всё это были только подписи, протоколы и имитации. Настоящий разговор ещё не начинался. Я остановился на крыльце штаба, вдохнул холодный воздух, пахнущий керосином и степью, и подумал, что завтрашний день будет первым настоящим шагом к машине, ради которой меня вызвали сюда.

А где-то в другом городе Артемьев уже начинал совсем другие испытания. И почему-то мне казалось, что однажды эти две дороги пересекутся.

Глава 3. Чудовище в ангаре

На закрытый брифинг по системам я едва не опоздал. И не потому, что проспал, заблудился или внезапно решил устроить себе прогулку по территории «Сармат-Востока». Нет. Всё было гораздо смешнее и одновременно показательнее.

Меня туда просто не хотели пускать. Утро началось с того, что Диана Сергеевна Зорь выдала мне маршрутный лист, временный допуск с красной полосой и коротко объяснила:

— Корпус семь, нижний уровень, зал «Контур». Вас там ждут к девяти ноль-ноль. Опоздание нежелательно.

Она произнесла «нежелательно» так, будто за этим словом скрывалось «смертельно опасно для вашей репутации».

— Понял, — сказал я. — Далеко?

— Минут семь пешком, если вас нигде не задержат.

Она сказала это совершенно спокойно. Я тогда ещё не понял, что именно эта часть фразы была главной.

Корпус семь находился в стороне от основных административных зданий, за двумя рядами ограждений и отдельным постом допуска. Снаружи он не выглядел как место, где обсуждают системы нового истребителя. Низкое бетонное здание без вывесок, узкие окна, камеры под козырьками, тяжёлая дверь, рядом с которой стояли двое вооружённых дежурных.

Я подошёл к посту за десять минут до начала.

— Майор Пайк, на брифинг в зал «Контур», — сказал я, протягивая документы.

Старший наряда, сержант лет тридцати, взял мой пропуск, посмотрел на него, потом на меня. Потом снова на пропуск. Потом на маршрутный лист.

— Вы? — спросил он.

— Я.

— Майор?

— Так точно.

Он изучил меня ещё внимательнее. Я был в обычной форме без парадных планок, без медалей и лишней показухи. Погоны майора, документы, допуск — всё при мне. Но, видимо, в голове у сержанта майор Пайк, которого ждали на закрытом брифинге, должен был выглядеть как-то иначе. Старше, мрачнее, шире в плечах, с легендой, написанной прямо на лице.

А перед ним стоял двадцативосьмилетний офицер, которого при желании можно было принять за адъютанта, прибывшего передать бумаги.

— Подождите, — сказал сержант.

Он ушёл в будку связи. Я посмотрел на часы. Восемь пятьдесят две. Через минуту сержант вернулся.

— Вас нет в списке сопровождаемых специалистов.

— Потому что я не сопровождаемый специалист.

— А кто?

— Пилот.

Он помолчал.

— Испытатель?

— Пока кандидат, если вам нужна точность.

Сержант снова ушёл звонить. Восемь пятьдесят пять.

За моей спиной остановился какой-то инженер с чемоданчиком. Его пропустили за двадцать секунд. Потом прошли двое техников. Потом женщина в гражданском костюме с планшетом. На меня она даже не посмотрела.

Восемь пятьдесят семь. Сержант вышел уже с другим выражением лица.

— Сейчас придёт ответственный.

— Брифинг через три минуты.

— Без ответственного не имею права.

Я мог бы начать давить званием. Мог бы потребовать дежурного офицера. Мог бы устроить шум так, что меня бы запомнили все посты на территории.

Но вчера Беркут сказала: не геройствовать. А я считал, что это касалось не только воздуха. Поэтому я просто кивнул.

— Ждём ответственного.

Ответственный появился в девять ноль одну. Молодой капитан инженерной службы, взъерошенный, с пропуском на шее и видом человека, которого оторвали от сложного расчёта ради какой-то нелепости.

— Где тут проблема? — спросил он.

Сержант показал на меня.

— Вот. Говорит, майор Пайк.

Капитан посмотрел на меня с раздражением.

— Вы опоздали.

— Меня не пустили.

— Надо было заранее оформить проход младшего персонала.

Я медленно вдохнул.

— Повторите.

Капитан уже открыл рот, но тут его взгляд опустился на мои погоны. Потом на фамилию в допуске. Потом снова на лицо.

И раздражение с него слетело так быстро, будто кто-то выключил питание.

— Товарищ майор… — начал он.

— Да?

— Прошу прощения. Мы… вас ожидали.

— Я заметил.

— Просто вас никто раньше не видел.

— Это не моя вина, капитан.

— Так точно. Пройдёмте скорее.

Он почти бегом провёл меня через пост, потом по коридору, потом вниз на лифте, где у меня ещё дважды проверили допуск. На последней двери стояла табличка без названия. Только индекс: «К-0».

За ней находился зал «Контур». Когда я вошёл, брифинг уже начался. В помещении было около двадцати человек: инженеры, офицеры лётно-испытательной группы, операторы систем, специалисты по бортовой электронике. На большом экране висел силуэт «Грозы», но часть данных была закрыта серыми полями. У стены стояла полковник Беркут.

Она повернула голову.

— Майор Пайк прибыл, — сказала она ровно.

Все обернулись. И я буквально увидел, как по залу прошла волна узнавания. Не лицом — фамилией. Сначала недоумение: «этот?» Потом быстрое сопоставление: возраст, звание, допуск, вчерашние отчёты тренажёра. Потом интерес. А потом началось то, чего, видимо, стоило ожидать.

Меня засыпали вопросами.

— Майор, вы действительно вчера отменили рекомендацию адаптивного контура на двенадцатой минуте сценария?

— Да.

— На каком основании?

— На основании противоречия между динамикой угроз и поведением радиоэфира.

— То есть вы не доверяете системе?

— Я доверяю системе как инструменту. Не как начальнику.

Кто-то записал. Другой инженер, седой подполковник с усталым лицом, спросил:

— Если машина даст вам предупреждение о предельном режиме, вы будете выходить сразу или проверять?

— Зависит от характера предупреждения. Если оно подтверждается перегрузкой, вибрацией, потерей управляемости или вторичными параметрами — выхожу. Если предупреждение одиночное и противоречит остальной картине — удерживаю режим минимальное время для уточнения, докладываю, готовлюсь к выходу.

— Минимальное время — это сколько?

— Столько, сколько нужно, чтобы не погибнуть из-за ложного сигнала и не угробить машину из-за упрямства.

В зале стало тише. Потом женщина в форме капитана инженерной службы — Черкасова — задала вопрос уже без всякой проверки, по существу:

— Как вы будете описывать сбой, если он проявится только ощущением на ручке, без явной индикации?

— Фаза полёта, положение органов управления, скорость изменения усилия, направление паразитного увода, задержка отклика, звук, вибрация, температура, если почувствую по кабине, и сопутствующая индикация. Если не смогу сформулировать сразу — дам короткий доклад в воздухе, полный разбор после посадки.

— Пример короткого доклада?

— «Контроль, Пайк. На переходе в правый крен при угле таком-то ощущаю запаздывание по ручке, увод носа вниз, индикация стабильна, повторять режим не буду до разрешения». Примерно так.

Черкасова кивнула. Ещё один вопрос прозвучал от человека в гражданском, которого представили как специалиста по адаптивным алгоритмам:

— Майор, вы готовы к тому, что система иногда будет принимать решение быстрее вас?

— Она обязана считать быстрее меня. Для этого её и сделали.

— Но, если она будет права, а вы нет?

— Тогда я должен научиться понимать, почему она права. Если не пойму — это уже риск.

— А если вы будете правы, а она нет?

— Тогда вы должны научиться понимать, почему она ошиблась.

Он улыбнулся.

— Справедливо.

Полковник Беркут всё это время молчала. Она наблюдала не только за мной, но и за ними. За тем, как специалисты, привыкшие говорить с графиками и моделями, впервые проверяют живого человека, которому предстоит сесть в их расчёты.

Брифинг длился почти три часа.

Мне объясняли системы «Грозы» — настолько подробно, насколько позволял мой текущий допуск. Бортовой комплекс, адаптивное управление, распределение тяги, аварийные контуры, особенности энергетики, режимы высотного перехвата, работа с помехами. Я слушал, задавал вопросы, иногда останавливал докладчика и просил перевести красивую инженерную фразу на язык кабины.

Не всем это нравилось. Но к концу брифинга даже самые недовольные поняли: я не придираюсь. Я пытаюсь выжить. А заодно сохранить их машину.

После обеда начался расширенный тренажёр с реальными профилями «Грозы». Не тот вчерашний комплекс, где меня проверяли на общую устойчивость. Сегодня тренажёр был другим. Кабина — ближе к реальной. Интерфейс — полный. Профили — уже не учебные, а снятые с расчётных моделей и частично с наземных прогонов. Машину ещё не дали мне в руки, но впервые позволили ощутить её характер.

И характер оказался тяжёлым. Не в смысле плохим. Именно тяжёлым.

«Гроза» в тренажёре не была юрким фронтовым истребителем, который отзывается на мысль. Она думала массой, скоростью и инерцией. У неё был странный, почти звериный запас силы. Она не бросалась в манёвр — она входила в него, как крупный хищник входит в воду: без суеты, но так, что пространство вокруг сразу становилось её территорией.

Первые двадцать минут я привыкал. Потом начал спорить с машиной. Потом перестал спорить и начал слушать. Вот тогда пошло лучше.

Реальные профили «Грозы» включали высотный разгон, переход на сверхзвуковой участок, имитацию перехвата группы целей, аварийное перераспределение тяги и посадку после частичного отказа одного из контуров управления. В какой-то момент тренажёр нарочно дал мне запоздалую реакцию на коррекцию курса. Я почувствовал, как руки сами хотят сделать лишнее движение.

Я не дал.

— Не дёргай, — сказал я себе тихо.

Когда-то я говорил это Васькину в Борисоглебске. «Не дёргай. Самолёт не виноват, что ты испугался». Я удержал режим, дождался ответа машины, затем дал короткую поправку. На экране стабилизировалась линия траектории. За стеклом кто-то поднял большой палец.