Я убил Мэрилин Монро. роман-признание

© Дмитрий Владимирович Романовский, 2015

© Дмитрий Владимирович Романовский, иллюстрации, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава 1. Моя профессия

Не люблю бедных людей. Нет, не по социальным причинам. Все люди моей профессии не любят бедных. До этого у меня была другая профессия. Я был водителем такси. В то время они требовались во всех таксопарках. Нью-Йорк я хорошо знал, документы мои были в порядке, так что получение работы не составляло проблемы. Мне было уже около тридцати, что соответствовало моим документам. Два года разницы в моем возрасте уже никто не заметит. Людей я хорошо знаю, и сев за руль такси, я уже через несколько дней мог с легкостью определить на какие чаевые можно рассчитывать с того или иного пассажира. У меня появились любимые места. Например, Линкольн-Центр в час театральных разъездов. Здесь три здания: Метрополитан-опера, Сити-опера и Аври Фишер Холл. Чаще всего люди здесь садятся парами. Это всегда интеллигентные люди среднего класса. Публика высшего класса разъезжается в своих машинах, запаркованных в дорогом паркинге под зданием оперы. Позже я узнал, что некоторые представители высшего класса предпочитают возвращаться из театра домой пешком, поскольку живут недалеко от оперы в респектабельных кварталах, где исключается присутствие ночных грабителей. Идет такая нарядная дама, манто нараспашку, на шее гирлянды натуральных бриллиантов, идет в ночной толпе нарядных богатых людей, и никто здесь ее не ограбит: Гарлем далеко, а Бруклин еще дальше. Бедные люди разъезжаются из театров на общественном транспорте или на своих дешевых машинах, запаркованных на улице за много кварталов от оперы. Однажды я отвозил из Метрополитан-оперы целую негритянскую семью в Гарлем. Кажется, это был какой-то балет Петра Чайковского, на который интеллектуалы полагают нужным водить детей. Это была интеллигентная семья. Муж говорил с женой вежливо. И двое их детей, сразу видно, были хорошо воспитаны, и чего-то понимали в классической музыке, хотя и были черными как головешки. В Нью-Йорке мало таких людей. Если и попадаются черные интеллигентного вида, то они обычно из Парижа и говорят с французским акцентом. Но эти черные были коренными американцами и жили в Гарлеме. Когда я подвез их к дому, черный дал мне хорошие чаевые и предупредил меня, чтобы я не брал пассажиров в его районе: это опасно. Я это знал, но вежливо поблагодарил черного за предупреждение. Выходя из машины, они сказали мне «спасибо», и даже их дети сказали «спасибо» без напоминания родителями. Ограблений я не боюсь. У меня хорошая выучка, реакцию я не утратил, и если какой чудаковатый пассажир приставит мне к уху пистолет и потребует дневную выручку, я хорошо знаю как себя вести, и этот чудак окажется на пустынной обочине со свернутой шеей. Однако, из осторожности я не беру подобных пассажиров, заранее определяя их непредвиденные (для полиции) свойства. Правда, за это могут оштрафовать и даже судить. Полиция набирает из своих кругов черных агентов, которые придают своей внешности вид грабителей, останавливают такси, и если таксист их не берет, предъявляют бляху, отбирают документы, и таксиста судят за дискриминацию черных. А какая дискриминация? Всем известно: полиция дискриминирует всех таксистов, не разбирая цвета кожи. А впрочем, работать таксистом не так уж и плохо. Пассажиры иногда развлекают. Я проработал в такси около трех лет. Заработки были приличные. В отпуск я ездил во Флориду, но даже для этого денег было достаточно, чтобы не трогать тайных сбережений. Однажды я вез пассажира в аэропорт. Лицо его мне показалось знакомым. Но за последние годы я перевидал столько лиц, что стало трудно связывать их с какими-то событиями. Пассажир попался разговорчивый, спросил, где я так загорел. Я сказал, что во Флориде. Он оживился, сказал, что учился в Бискейн-колледже и давно не был в Майами, стал расспрашивать о новых отелях, и закончено ли строительство набережной, и насколько расширили виллу Вискайя. Несмотря на то, что я отвечал довольно кратко, он вдруг спросил:

– У вас есть брат?

И тут я узнал его.

– Нет, – ответил я равнодушным тоном.

– У вас нет родственника, которого бы звали Уильям?

Я сделал вид, что подумал немного, и ответил:

– Нет.

– Дело в том, что у вас уникальный тембр голоса. Такой голос я слышал только у одного человека. Вот я и подумал, что у вас могут быть родственные связи с Уильямом. Хотя голос по родству не передается. Я как-то разговаривал с незаконным сыном Таккера, у него скрипучий бас.

Я выехал на Турнпайк, и разговорчивый пассажир заговорил о том, что место аэропорта изначально неудачно выбрано.

В этот же день, не дожидаясь конца смены, я вернулся в таксопарк. Хозяин был на месте, и я попросил расчет. Хозяин уговаривал меня остаться, но я сказал, что последнее время у меня бывают головокружения во время смены.

Квартира у меня такая, как нужно: тихая бруклинская улица, шестиэтажный кирпичный дом, третий этаж, так что можно не пользоваться лифтом, комната, кухня, ванная. Это называется студия. Почему студия? Наверняка ни в одной стране, кроме Америки, такие квартиры не называются студиями. На заднем дворе хилые деревья, кусты, трава и на вытоптанном участке полусломанные скамейки и кривой стол. В хорошую погоду здесь собираются некоторые жильцы дома. В основном это мулаты, евреи и, конечно же, дети, которые не разделяются на расы и нации: это бруклинские дети. Во двор я выхожу с книгой или журналом и читаю. Да, я стал читать. Это вполне пристойное и полезное занятие. В той, другой жизни, до пластической операции, я не читал. Мои высокопоставленные боссы не читали книг, хотя были хорошо образованы и знали иностранные языки. И мне просто не приходило в голову, что можно просто так взять в руки книгу и читать ее. Первую книгу в моей новой жизни я подобрал на подоконнике лестничной площадки. Молодая женщина угнала чужой автомобиль и поехала на нем развлекаться, а потом она обнаружила труп в багажнике этой машины. Она хотела уже бросить машину, но тут она познакомилась с одним парнем, в которого тут же влюбилась. И тут начались неожиданные приключения. И только прочтя эту книгу, я понял, что это был детектив, самый популярный жанр литературы. В магазине подержанных вещей я купил другой детектив, но он был менее интересен. В местную библиотеку я не стал записываться, поскольку не хотел лишний раз вкладывать свое имя в списки. Я просто стал покупать и подбирать на свалках подержанные книги, некоторые без обложки. Детективы мне разонравились. Они пишутся по стандарту с различными вариациями, и уже с начала становится не интересно, кто кого убил, или ограбил. Однажды я начал читать книгу без обложки, историческую, классику, и, только дойдя до середины, понял, что читал ее в школе. Это был Диккенс. Поскольку в моем доме живет много евреев, а знакомство с ними может быть полезным, я спросил уличного продавца книг: – Что теперь читают евреи? – И он предложил мне книгу «Избранные». Это была только что изданная книга, и поэтому дорогая. Во дворе дома, сидя на кривой скамейке, я отложил начатую книгу и закурил. Ко мне подсел старый еврей с пятого этажа. Поздоровавшись, он посмотрел на мою книгу, сказал:

– Теперь все читают Потока.

– Вот и я как все, – согласился я.

– Значит, неевреи тоже это читают?

– Как видите.

– Работы все еще нет?

– Только по доставке, вроде грузчика.

– Антони, а вы точно не еврей?

– Точно.

– И мать ваша не еврейка?

– Нет.

– Это хорошо. – Я был несколько озадачен. Живя в Бруклине, я уже усвоил, что для еврея нет ничего хуже, чем быть неевреем. А Давид, так звали старого еврея, после паузы сообщил: – Вот тут ищут нееврея на должность смотрителя.

– Какого смотрителя? – поинтересовался я.

– Смотрителя при синагоге. Это вроде уборщика. Да вы, наверное, не согласитесь.

– Почему не соглашусь?

– Работа грязная, да и жалованье небольшое.

– Я не рассчитываю на большое жалованье.

– Таксистом вы получали больше. – В тот же вечер Давид повел меня в синагогу, что в конце Десятой стрит. Где я только не побывал за всю жизнь, а вот в синагоге я очутился впервые. Иудаизм – самая древняя религия, практикующая единобожие. Хотя здание синагоги было новым, дух древности тут сохранялся. Сразу после вечерней молитвы президент синагоги Шали Стерн и секретарь Хая, молодая полная женщина, провели со мной интервью. Изложенная мною жизнь соответствовала моим документам и не вызвала никаких сомнений. На следующий день было уже официальное интервью с присутствием главного ребe синагоги, двух членов правления и предыдущего смотрителя нееврея, поляка по имени Збигнев. Тут я и понял, почему им нужен нееврей. Смотритель, точнее уборщик, должен работать по субботам, а евреям работать в субботу запрещает их религия. Поляк Збигнев был художником, а поскольку выставлять картины неизвестным художникам трудно, Збигнев десять лет проработал уборщиком. Теперь он нашел хорошего агента и оставляет синагогу на мое попечение. Синагога в тихом квартале Бруклина, окружение – религиозные евреи, с которыми я раньше не встречался. Идеальное прибежище. А Збигнев должен был еще неделю курировать мою работу, пока я не освоил все тонкости жизни синагоги.

– Вода в унитаз сливается примерно за десять секунд, – учил меня Збигнев. – За это время ты должен щеткой промыть сидение и края унитаза. Если унитаз обосран, надо его вымыть за два, а то и три слива. В женской уборной я мою унитазы за два слива, потому как бабы – зассанки и любят обоссывать сиденья. Небось, дома они этого не делают. Никакого уважения к храму. – При этом Збигнев сам демонстрировал, как надо мыть. Характеризуя членов правления, Збигнев говорил: – Вот, например, президент Шали делает так: – Збигнев провел двумя пальцами по книжной полке, и показал эти пальцы: пыль. – А вот секретарша Хая требует, чтобы в диспенсерах всегда были заложены бумажные полотенца. Ицхак заведует кухней. Он требует, чтобы холодильник был чистым и не разрешает швабру мыть в кухонной раковине. А ты мой швабру в раковине, но так, чтобы никто этого не видел. Раковина двойная. Правая половина для мытья посуды из-под мяса, левая – для посуды из-под рыбы, или молока. Так ты мой все в левой раковине: она удобней, но так, чтобы никто не видел. Замечаний будет много, но ты не возражай, а говори: – Окей, будет сделано, – а сам иди домой. – В библиотеке Збигнев пояснял: – Черные книги это Тора, синие – тоже Тора, но ставь их отдельно, маленькие книги – молитвенники. Они на нижних полках. Большие красные и черные книги – Тора с пояснениями из талмудов. Они без переводов. Ты же не знаешь иврит, так расставляй их по цвету обложек. – В гараже Збигнев показал мне сенокосилку для стрижки газона и лопаты для чистки снега зимой, показал мне, где хранятся щетки, метлы, швабры, мешки для мусора, бумажные полотенца, туалетная бумага.

Президент Шали на прощание предложил Збигневу устроить выставку его картин в зале, где евреи проводили собрания и частные вечеринки. Поскольку здесь висела баскетбольная сетка, зал именовался гимнастическим. Збигнев привез в своем вэне несколько своих картин. По договоренности картины должны были быть на библейские сюжеты и только Ветхого Завета, который евреи именуют Торой. Збигнев развесил картины по периметру зала, и Шали пригласил главного ребe осмотреть выставку, прежде чем она будет показана остальным. Главного ребe все называли Раби. Он мельком осмотрел все картины и сказал: – Здесь есть обнаженные люди. В помещении храма такие картины выставлять не следует. – Збигнев возразил:

– Не могу же я Адама и Еву нарядить в джинсы. – Раби подумал и сказал:

– Но на картине изображен, как я понимаю, сам Всевышний, и он тоже обнажен. – Збигнев тут же предложил:

– Я могу нарядить Всевышнего во фрак, если вы хотите его таким видеть. – Раби быстро проговорил:

– Никто не может видеть Всевышнего. – Збигнев не сдавался:

– Я знаю: по еврейской религии нельзя изображать людей, а тем более Всевышнего. Даже христианские священники не поощряли художников, изображавших Всевышнего. Но художники Его рисовали. И даже еврейские художники Его рисовали.

– Я это знаю, – согласился Раби. – Но ни один художник не изображал Всевышнего обнаженным. Кроме того, вы изобразили Его юношей. Художники обычно изображают Его умудренным старцем.

– Вы правы, – согласился Збигнев. – Художники обычно изображают Всевышнего старым, седым и лысым, со всеми признаками деградации старческого тела. Я считаю это кощунством. Я читал Тору. В ней передан образ Всевышнего. Он преисполнен энергии, юношеской реакции, быстроты ума, на кои старик, изображенный Микеланджело, не может быть способен.

Раби слегка усмехнулся, сказал:

– Картину в этом здании выставлять нельзя. Повесьте вместо нее какой-нибудь пейзаж. Я видел у вас прекрасный пейзаж с лошадьми.

– Он уже продан. Хорошо. Я повешу другой пейзаж.

Раби подошел к картине, на которой был Давид, прицеливающийся пращей в Голиафа. Подросток Давид был изображен абсолютно голым, да еще спереди. Раби сказал:

– Исторически неверно. Давид был иудей. По иудейской религии появляться на людях обнаженным запрещено.

Збигнев стал возражать:

– Давид был деревенским пастухом. В деревнях не было синагог. Религиозные законы могли соблюдаться только в городах. А что это были за города? Меньше Кони-Айленда.

– Иерусалим был не меньше греческих городов и даже Рима.

– Рима? – в голосе Збигнева слышалось раздражение. – Во времена Давида на месте Рима был лес, а в лесу сидела волчица и своими сосцами выкармливала двух человеческих детенышей. И только когда они выросли, один из них создал поселение, которое впоследствии стало Римом по имени своего создателя. А размеры Иерусалима тогда были в пределах его крепости.

Раби сказал утвердительно:

– Тем не менее все иудеи знали законы Моисея.

– Откуда? – не унимался Збигнев. – Раввины не ходили по деревням и не занимались миссионерством. Давид, вероятно, и не был обрезан, поскольку поблизости не было раввина.

Раби возражал уже серьезно:

– Если бы Давид не был иудеем и не соблюдал законы иудаизма, Всевышний не сделал бы его королем Иудеи.

– Но Он сделал его королем, – торжественно заявил Збигнев. – Сделал, не смотря на то, что Давид не соблюдал законы иудаизма.

– Он не мог их не соблюдать будучи королем Иудеи.

– Он нарушал заповеди Моисея. Он соблазнил замужнюю Версавию, велел убить ее мужа, это уже в старости. Можно представить себе, что он вытворял, когда был помоложе! – Президент Шали за спиной Раби откровенно улыбался. А Раби сказал: – Вывешивать в здании синагоги обнаженного Давида нельзя.

– Хорошо, – устало согласился Збигнев. Я нарисую ему набедренную повязку. – Раби подошел к следующей картине. Это был Моисей перед восхождением на гору Синай. И Моисей и его брат Аарон со своими сыновьями были в белых покрывалах, а вот сыновья Моисея, умоляющие отца не ходить на огнедышащую гору, были обнажены. Лицо Моисея было вдохновенным. Збигнев, наверное, хороший художник. Раби внимательно разглядывал обнаженных сыновей Моисея. У одного из них были отчетливо видны яйца. Збигнев, предупреждая всякие возражения, заговорил:

– Да, два парня, сыновья Моисея голые. Ведь они еще не знают заповедей. Моисей только еще собирается подняться на Синай за этими заповедями. Вот когда он принесет эти заповеди, они тут же оденутся. В смокинги. – Раби ничего не сказал, подошел к следующей картине. Это был опять царь Давид, но уже в старости. Он сидит на крыше своего дворца, смотрит вниз на город и впервые видит Версавию. Она искупалась в бассейне внутреннего дворика своего дома и выходит из воды. Голая. На первом плане сидящий Давид в белой тоге. А Версавия далеко внизу, еле видно ее, но видно что она голая. Раби надел очки, подошел вплотную к картине, разглядывая крохотную Версавию. По лицу Збигнева было видно, что он готов отразить любые возражения. Но Раби молча отошел к другой картине. Это была оборона Масады. Збигнев заранее объяснил мне содержание своих картин. Защитники Масады копьями, мечами и камнями отбивались от лезущих на стену римских легионеров. Некоторые воины Масады были голыми. Но их силы были на исходе, у них не было ни еды, ни воды, и всем им было суждено погибнуть, тут было не до одежды. Так что у Раби возражений не было. Еще была картина, где Самсон раздирает пасть льву. Этот сюжет был знаком мне с детства. Самсон был в набедренной повязке из леопардовой шкуры, так что вопросов о наготе не было. Раби только спросил, почему Самсон по юношески изящный, если он должен быть силачом с громадными бицепсами. Збигнев объяснил, что по священному писанию сила Самсона была не в мускулах, а в его волосах. На картине у Самсона были белокурые волнистые волосы, доходящие до пояса. А еще был пейзаж с пустыней, горами и верблюдами. На верблюдах сидели мужчины в одежде бедуинов. Но поскольку Збигнев выставлял картины в синагоге, под бедуинами подразумевались евреи. Вероятно, в древние времена все люди Ближнего востока одевались одинаково. На следующий день состоялась презентация выставки, на которую собрались все прихожане синагоги и даже какие-то посторонние лица. Посреди зала Збигнев с моей помощью расставил раскладные столы с угощением: кофе, фруктовые соки, булочки с кремом, вино. Все это было кошерным и было заказано Збигневым через Ицхака, который заведовал кухней. Так я впервые познакомился с правилами кошера. Оказывается, евреи не могут есть мясо с молочными продуктами. Даже если они пьют кофе с молоком, то при этом нельзя есть даже колбасы, уж не говоря о мясных пирожках. Поэтому евреи все жарят на растительном масле. Даже если не есть, а только поставить на один стол мясо и сметану у них считается грех. Суровая религия. Как и положено на презентации, были выступления. Первым выступил Кенни, пожилой высокий мужчина с короткой бородкой. В юности, когда он еще учился в ешиве, он иногда подрабатывал в Метрополитан-опере в качестве статиста. Вероятно, поэтому у него сохранилась тяга к искусству. Он сказал, что во все времена первые произведения искусства были посвящены религии. Даже первобытные люди в своей наскальной живописи изображали сцены охоты с целью заклинания удачи в охоте. В суеверии проявлялся их религиозный инстинкт, заложенный в каждом человеке. Языческие скульпторы изображали своих многочисленных богов. Когда утвердилось единобожие, лучшие архитекторы и резчики по камню стали создавать священные храмы, и мы их расцениваем как произведения искусства. Есть нечто общее в религии и искусстве. Это духовность. И Кенни торжественно произнес:

– Талант это высший Божий дар, и он очевиден, и каждый религиозный человек должен это ценить. Нам посчастливилось стать свидетелями становления таланта. Я был на выставке в галерее Коэна, где была выставлена картина Збигнева, и я видел, как эксперты останавливались перед его картиной. Збигнев, я желаю тебе больших успехов в твоей карьере.

Все зааплодировали, и Кенни сделал глоток вина из пластикового стаканчика. И тут я увидел довольную улыбку на лице Збигнева. Люди тщеславны. Потом выступала жена Раби. Евреи называют жен раввинов рабицами. Рабица говорила по-женски, употребляя типичные женские определения, такие как: прекрасно, красиво, блистательно, удивительно, очаровательно, возвышенно и т. д. И польщенный Збигнев опять же улыбался. Когда поздравления кончились, и вино было выпито, к Збигневу подошел мужчина в спортивной куртке, и они стали тихо разговаривать. А потом Збигнев перешел на повышенный тон. Он выпил уже два стакана вина и заметно раскраснелся. Потом Збигнев мне объяснил, что это был какой-то мелкий агент, который предлагал купить у Збигнева несколько картин.

– Наверное, по дешевке? – предположил я.

– Не в этом дело. Я их всех ненавижу. Когда я выставлялся на уличных выставках, ни один критик или агент не поинтересовался мной. Один раз я выставился на дорогой выставке, это в павильоне на Коламбус-серкл. Я потратил на это все свои деньги. Критики и агенты проходили не глядя мимо моих картин. Они выискивали только известные имена. Я потом прочел одну статью об этой выставке. Там перечислялись только уже известные художники.

– Хорошие художники?

– Говно. Так называемые авангардисты.

У евреев суббота называется шабес. В этот день им нельзя работать, а только молиться. Я пришел в синагогу, как и положено, в семь утра, проверил, везде ли горит свет. Евреям включать и выключать свет в субботу нельзя, поскольку это считается работой. К утренней молитве приходят в основном пожилые люди. И только к восьми часам стали собираться все прихожане синагоги. К девяти часам не только молитвенный зал, но и все помещения были забиты народом. Женщины были нарядно одеты, даже слишком нарядно, как в театр. Многие были с детьми. Я уселся в углу гимнастического зала и стал читать Тору, т. е. Ветхий завет. Сначала было интересно, в детстве я обо всем этом слышал, а может быть даже и читал, но когда начались перечисления кто кого родил, стало скучно. Ко мне подошла дама в лиловом вечернем платье и огромной шляпе и тихо сказала:

– Антони, извините, что я прерываю ваше чтение, но в дамской комнате кто-то запер все кабины. – Я отложил книгу, пошел в женскую уборную, перед которой толпились раздраженные женщины. Я сперва постучал в общую дверь, и мне открыла дама в шелковом платье с блестками. – Антони, – сказала она раздраженно. – Все кабины пустые и заперты. – Я постучал в дверь первой кабины. Никого. Кабина была заперта изнутри. Я подтянулся на перекладине, повис на животе на металлической двери, протянул руку внутрь кабины и отодвинул задвижку. Таким же образом я отпер остальные две кабины, в которые тут же устремились женщины, жаждущие отправить свои физиологические потребности. После этого я на всякий случай зашел в мужскую уборную и, как оказалось, не зря. Все кабины здесь тоже были заперты изнутри. Пожилой мужчина безнадежно толкался в дверь кабины. Я тем же способом отпер кабины, а мужчина с улыбкой сказал: – Это дети развлекаются. – А дети с визгом бегали по всей синагоге, гонялись друг за другом, прыгали со стульев, два мальчика раскачивались на перекладине для вешалок. Пришел Збигнев. Это было его последнее посещение синагоги. Я рассказал про запертые кабинки.

– Это бывает почти каждый шабес, – объяснил мне Збигнев. – Дети изнывают от скуки. В мяч играть нельзя, на велосипеде нельзя, даже в домино играть нельзя. Вот они и бегают по синагоге в отчаянных поисках развлечений, ломают стулья, запирают изнутри кабинки, а потом выползают из них под дверями. Где твоя метла и совок для мусора?

– В кухне.

– Это ты зря. Дети будут играть ими и сломают. – Метла оказалась под холодильником, но без древка. Дети отвинтили древко от метелки, и я обнаружил его в вестибюле. Мальчик с белокурыми пейсами, орудуя древком как палкой, пытался сбить свежий росток на пальме, растущей в кадке. Я только протянул руку, как мальчик тут же отдал мне древко и отбежал в сторону. Когда дети делают то, что нельзя делать, они прекрасно понимают, что делают то, что делать нельзя. В детстве и я был таким же, да еще и покруче. Совок оказался в библиотеке, маленькой комнате, где пожилые люди собирались для изучения Торы. Збигнев поучал:

– Держи свои принадлежности в кладовке. Дети оттуда, как правило, ничего не уносят. – Все это происходило среди беседующих людей. В основном это были нарядные женщины. Мужчины молились в молитвенном зале, который у них назывался мэйн шул. Дети бегали в разные стороны, кричали, резвились, и никто не делал им замечаний. В кухне на длинной кухонной стойке стояла банка с кофе, бумажные стаканы, бумажные тарелки с печеньем и чипсами. Во время короткого перерыва, когда молитву можно прервать, сюда приходят мужчины и пьют кофе. Здесь же и курят. В субботу евреям нельзя зажигать огонь, поэтому в субботу на подставке кухонной раковины я зажигаю свечу, от которой курильщики прикуривают сигареты. В основном это мужчины. Но и некоторые женщины приходят на кухню покурить. Мы со Збигневым тоже закурили. В кухню вошел солидный седеющий мужчина, поздоровался, спросил Збигнева, указывая на меня:

– Это новый Збигнев? – Збигнев ухмыльнулся:

– Да. Теперь он будет Збигневым. Только его зовут иначе: Антони. – Мужчина с улыбкой протянул мне руку, Збигнев мне пояснил:

– Акива, заведует библиотекой и всеми священными книгами. – Акива сообщил пониженным голосом:

– В мужской уборной вода заливает пол. – Збигнев, а за ним и я, направились туда. Вода вытекала из средней кабины и растекалась по всему полу. Здесь уже стоял президент синагоги Шали. Збигнев нагнулся над унитазом и завернул вентиль водопроводной трубы. Течь прекратилась. Он обратился к Шали: