- -
- 100%
- +
В руководящие комсомольские органы пробирались начинающие карьеристы, которые готовы были выгрызать стальными зубами путь наверх, как горнопроходческая машина. При этом отодвигая подальше такие чувства, как товарищество, совестливость. Как ни круги, а это были не самые преданные делу коммунизма люди, а самые ушлые. И выплывали они наверх, часто портя жизнь окружающим, кого-то в чем-то изобличая и по-комсомольски карая.
На юрфаке внесудебные комсомольские расправы над неугодными не практиковались. Но все же пострадавший был – изгнали из комсомола и из института уже на четвертом курсе бедного Леву. Это был двухметровый толстенный детина с наивным улыбающимся лицом, профессиональный залетчик. Конечно, заскоки у него были – грешков накопил немало, и однажды на комсомольском собрании ему все припомнили, в том числе и прослушивание в комнате «Хилтона» на магнитофоне эмигрантских песен. Шершнев и еще пара человек голосовали против того, чтобы его жестоко покарать, но курсанты так завели друг друга, что вполне искренне избавились от «врага народа». Тогда Шершнев понял, что при желании даже самый терпимый коллектив можно накрутить на что угодно и науськать на кого угодно.
Были среди комсомольских номенклатурщиков профессиональные доносчики – это называлось у них принципиальностью. Курсантам, без пяти минут офицерам, по Москве запрещалось ходить в гражданской одежде. По уставу ты всегда должен быть в военной форме. Но помимо того, что обустраивать личные дела в таком виде не всегда удобно, а тут еще зверствовала комендатура.
Курсанты сами ходили в комендантские наряды по городу и прекрасно знали, что у офицера в патруле одна задача – записать как можно больше народу за нарушение формы одежды, иначе ему самому будет выговор за бездействие. Поэтому попадание на глаза патрулю означало, что тебя как столб осмотрят и обязательно докопаются. Запишут замечание, а потом из комендатуры в институт придет бумага с твоим именем – и сиди месяц без увольнений. А патрулей много было, чуть ли не на каждой станции метро. И не пройдешь мимо них никак.
Эти гонки с патрулями стали народным спортом. Наиболее отвязанные парни с ними просто дрались. Были такие молотобойцы, которые отбивались боксерскими ударами и перемахивали через забор института ласточкой. Интересно, но последствий это не имело, забор патрули предпочитали не пересекать, а оружия пристрелить нарушителя спокойствия у них не было – в Москве им выдавали только штык-ножи.
Понятно, при таких раскладах все курсанты в увольнениях переодевались в гражданку. Для этого в окрестных домах снимали квартиры – туда еще можно кого-нибудь привести из слабого пола, чайку попить. Скидывались на эти потаенные уголки несколько человек - получалось не так дорого. И вот перед распределением один правдоискатель из комсомольского комитета на комсомольском собрании института выступил и озвучил открытым текстом:
- Многие курсанты ходят по городу в гражданке.
И закатил глаза – мол, более ужасного в жизни ничего не видел. Выдержав паузу по Станиславскому, продолжил:
- И гражданку они хранят на съемных квартирах.
Заложил так заложил. После этого рейды организовали, чтобы эти самые «схроны» вычислить. И вся малина закончилась.
Такие псведопринципиальные комсомольцы и догробят через несколько лет Союз. Это была каста приспособленцев, лишенная твердой морали и чувства локтя, но умело держащая нос по ветру. Со временем они перекрасятся из комсомольцев в либералов и еще будут долго терзать народ уже под новыми лозунгами, типа «демократы всех стран объединяйтесь», «Америка с нами». Но до этого было еще далеко. Все казалось настолько прочным и плотно спаянным, что ни в какие социальные землетрясения не верилось...
Глава 8
У убийцы был такой вид, как будто это курсантов привели показать ему, а не наоборот. Он снисходительно кивнул, выражая согласие ответить на вопросы докучливой публики.
Это был четвертый курс. Юрфаковцев загружали в желтые «Пазики» с черными военными номерами, везли по московским улицам и выгружали на территории Института имени Сербского, скрытой за высоким глухим забором с колючей проволокой. По традиции именно там читали юристам со всей столицы лекции по судебной психиатрии.
И там перед курсантами открылся параллельный мир. Где живут внешне такие же люди, как и все, они улыбаются, говорят понятные слова, но что у них в голове – ни понять, ни предсказать невозможно.
Вел занятия блестящий лектор и видный психиатр профессор Кондратьев. Лекции он по традиции иллюстрировал демонстрацией испытуемых - их приводили в аудиторию, им задавали вопросы. В тот день была тема «шизофрения и возникающие в связи с этим сверхценные идеи».
Худощавый, в больничной пижаме, обритый наголо паренек с внимательными требовательными глазами был Великим Хирургом.
В Красногорске жила строгая мусульманская семья. Родители держали двоих сыновей в ежовых рукавицах. Результат налицо – старший получил золотую медаль и поступил в институт имени Патриса Лумумбы на медицинский факультет. Младшенький тоже шел уверенно к золотой медали.
На третьем курсе у старшего началась шизофрения - обрушилась сразу таким заковыристым бредом! Ему пришло в голову, что он Великий Хирург, и в этом его назначение. И он с охотой поведал курсантам, какие восхитительные выводы последовали из этого.
- Великий Хирург должен обладать великой волей. Я же должен был понять, обладаю ли я такой волей. Должен был испытать себя. А как испытать? Кровью. Убить обычного человека – для меня тут вообще никаких эмоций нет. Значит, надо отнять у себя что-то дорогое. Вот я и решил убить родителей.
Мало того, что решился он на это сам, так еще уговорил младшего брата, который находился под гнетом его авторитета. Дальше дело техники. На кухне гантелей по голове отцу и матери. Оба тела в ванную, в которой Хирург должен был найти еще одного подтверждение своей великой миссии – проверить, насколько профессионально он расчленит трупы. Хотя патологоанатомию ему еще не преподавали, судебные медики, которые потом осматривали останки, утверждали, что расчленены они со знанием дела и талантливо.
Останки убийцы собрали в сумки и закопали около дома. Это увидели соседи. А дальше – уголовное дело, арест. Младший брат впал в реактивное состояние и для контакта был недоступен. А Великий Хирург чинно выступал перед гостями Сербского.
- Неувязочка получается, - подал голос один из курсантов. – Ведь хирург – это гуманная профессия.
Великий Хирург посмотрел на него таким пристально-изучающим взглядом, что тому стало не по себе, и холодно произнес:
- Это у вас непрофессиональное мнение…
Наглядно стало понятно, что этот вывернутый наизнанку параллельный мир не только существует рядом, но и готов вторгнуться в обыденность самым жестоким образом…
Дневники другого великого – на этот раз Великого Убийцы. Тетрадные листки, каждый из которых был помечен фирменным логотипом автора записок – могильный холмик с крестиком. Из написанного усматривалось, что суть каждого человека – это светящийся фосфор. После смерти фосфор вылетает из могилы, ищет жертву, вселяется в нового носителя и заставляет его совершать разные дурные поступки - и убивать, убивать, убивать.
Молодой парень, угрюмый, не такой говорливый, как Великий Хирург, стоял перед курсантами, понурившись. Исполняя повеления фосфора, он зарезал сожителя своей матери – надо сказать, тот, алкоголик и буян, этого заслужил сполна. Но на этом успехе Великий Убийца останавливаться не собирался.
Профессор Кондратьев встал напротив него и, покачиваясь на каблуках, спросил:
- А вот представьте, вы Бог. В какую сторону вы изменили бы мир – в лучшую или худшую?
Испытуемый даже удивился подобному наивному вопросу и хмыкнул:
- Ну, конечно, в худшую!
Еще один психбольной приехал в Москву убивать всех людей в черных очках. Они какие-то потусторонние враги человеческого племени. И приходят за людьми, чтобы из забрать. Нужно их зачистить. Его вовремя взяли – не успел никого прибить.
Обычно курсанты не прочь были прогулять занятия. Но лекции по судебной психиатрии старались не пропускать никогда. В них было что-то завораживающее. Будто шествуешь по кромке между мирами.
В Институте судебной психиатрии имени Сербского алчущим знаний молодым юристам показывали шизофреников, психопатов. Учили различать и их самих, и их мотивы.
- Самые страшные люди – это эпилептики, - утверждал Кондратьев. – Они упрямы, увидев цель, прут на нее, не обращая внимания на страдания других людей. Как государственные деятели они достигают много. Петр Первый, с эпилептическим напором рубивший окно в Европу. Юлий Цезарь. Это болезнь властителей. И эпилептиков отличает крайняя жестокость. Сейчас покажем вам одного из них.
Санитары ввели в аудиторию и усадили на табуретку невысокого полноватого лысенького мужчину в коричневой пижаме, такого милого и уютного, чем-то похожего на Чебурашку. На его губах светилась извиняющаяся добрая улыбка. И глаза тоже такие добренькие.
- Ну, расскажите, Виталий Семенович, как же вы у нас оказались, - попросил Кондратьев.
И Семеныч начал рассказ. Голос у него был мягкий, и речь как у диктора передачи «В гостях у сказки» – в некотором царстве, некотором государстве.
- Да случайно попал сюда. Захожу я домой, в подъезд. Вижу Мария Ильинична идет, хороша-а-ая женщина, соседка моя. Я ей говорю – Марья Ильинична, заходите в лифт. Я вас жду. Ну, она к лифту подходит с сумкой. Руку на ребро лифта положила. Я гляжу, а там пальчики. Ну…
Вдруг его лицо исказилось в безумной гримасе, и Чебурашка превратился в бешенную гориллу. Он подпрыгнул на табуретке и диким голосом заорал:
- Я ударил ее!!! Ударил! Ударил!
Он с размаху захлопнул дверцу лифта - тогда еще было полно лифтов с распашными дверьми, и переломал ей четыре пальца. За что и был препровожден сначала в СИЗО, а потом в Сербского.
На этих лекциях курсанты узнавали массу интересных вещей. Что количество правонарушителей у психбольных и у психздоровых примерно одинаково. И что агрессивное поведение зависит не столько от болезни, сколько от того, кем был воспитан человек - сволочь и садист он по рождению и воспитанию или приличный человек.
- От болезни никто не застрахован, - говорил Кондратьев. – Поэтому к психбольным нужно относиться гуманно, тактично.
С тактом у него, правда, были недоработки. Вон, девчонка вместе с подельником, которого она ласково именовала Маугли, занималась квартирными кражами. В СИЗО потребовала себе бумагу и карандаши. И стала одержимо рисовать. Притом рисовала исключительно глаза. Глаз, смотрящий откуда-то издалека. Глаз летящий. Глаз в виде стрелы. Нарисовано неплохо, но что-то в рисунках было жуткое.
- В камере я поняла, что мое главное призвание – рисовать глаза, - мечтательно произнесла она.
- Ну и рисовала бы глаза! – рыкнул профессор. – Чего по хатам было шарить?!
В общем, с гуманизмом у него самого было как-то не совсем ладно, но при его профессии это простительно. Да и вообще, глядя на то, что творят вошедшие в раж психи, жалеть их мало у кого получается, хотя все и понимают, что они не виноваты.
Говорил профессор и о том, что по статистике где-то три процента населения Земли психически нездоровы.
- К сожалению, и среди вас должны быть такие, - он обводил при этом внимательным взором зал, и всегда останавливался на одном курсанте, который от этого тяжелого взгляда сжимался, а потом вообще под любыми предлогами стал избегать лекций.
Лет через пятнадцать, будучи уже заместителем военного прокурора, этот человек загремит в психиатрическую больницу. Удивительно, как его вычислил из сотни курсантов Кондратьев.
Наглядно было продемонстрировано то, что одержимой сверхценной идеей псих всегда убедит в своей правоте нормального человека.
Перед ними стоял деловой, активный парень с очень хорошо поставленной лекторской речью. Это был студент последнего курса биофака МГУ. Изобретатель эликсира молодости. Эликсир-то он изобрел, но для его изготовления нужно было четыре тысячи рублей. За ними энтузиаст и полез в упакованную квартиру.
Общение с ним превратилось в длинную лекцию. Курсанты такие слова впервые слышали – мембраны, анионы, какие-то формулы.
Когда его увели, один из юристов сказал:
- А может дать ему эти деньги. И изобретет он свой эликсир,
- Не изобретет, - отрезал Кондратьев. – Их бред непродуктивен.
Но сила убеждения у психов потрясала. Еще тогда, на лекциях, Шершнев по этой их бешенной внутренней убежденности научился распознавать скорбных разумом. Они обычно очень серьезны и целеустремлены, у них нет самоиронии. И они потрясающе умеют заводить массы. Поэтому в смутные времена они успешно лезут в политику, кидают на митингах толпы на баррикады.
- На Западе нас упрекают, что мы держим в больницах диссидентов, - вздыхал Кондратьев. – Что даем им неверные диагнозы. Но я вас заверяю – они такие и есть, психически больные люди, подлежащие изоляции.
Любимым занятием профессора было препарировать всяких исторических деятелей, классиков литературы.
- Ну, посмотрите, вон, Серебряный век – половина поэтов страдали психическими заболеваниями. Оскал бокала – звучит красиво. Но это типичные формальные ассоциации, лишенные какого-то содержания. Это свойственно психбольным.
Легко он ставил диагнозы светочам культуры. Пушкин – маниакально-депрессивный психоз, и Болдинская осень – маниакальная фаза. Есенин – белая горячка. Блок – наркотическая зависимость. И по исследованиям американцев две трети поэтов психически больны, четверть нуждается в немедленной госпитализации – речь идет о хороших поэтах. Достоевский эпилептик - такой вязкий литературный стиль и застревание на подробностях для них типично.
У шизофреников порой проявляются неожиданные способности к точным наукам и комбинаторике. Кондратьев говорил, что консультировал одного чемпиона мира по шахматам – фамилию, понятно, утаил. Так тот считал, что самые умные существа на Земле – это крысы. Возил с собой везде клетку с крысами и перед ответственными матчами откусывал одной из них голову.
Не оставлял профессор без внимания и современную советскую эстраду. Выходило, что нормальных там не шибко много, особенно из модных.
Бред сутяжничества. В палате института Сербского сидел профессиональный сутяжник. Чтобы не было приступов, ему выделили печатную машинку и бумагу. Каждый день он писал в среднем семьдесят страниц жалоб в разные органы. При этом никогда не путал названия, руководителей. Все письма были написаны отличным бюрократическим языком с системой убедительных доводов. Вечером плоды его творчества забирал санитар. А утром все начиналось снова.
Бред толкования. Больные им очень убедительны. Перед очами курсантов возник затюканный мужчина рабоче-крестьянского вида. Он просто задолбал весь КГБ письмами о том, что его соседка шпионит на ЦРУ. На вопросы отвечал сначала скованно, но потом раззадорился:
- К ней приходят разные люди. Она все время оглядывается. Проверяется. Нечисто дело!
Его доводы выстраивались в такую крепкую и логичную цепочку, что хотелось тут же поднять опергруппу на захват продавшейся буржуям соседки. При бреде толкования сознание вычленяет из потока обыденных фактов именно те, которые могут подтвердить бред, и толкует в нужную сторону. И так справно все получается.
Некоторые психи ничего не толкуют, не пишут. Они в задумчивости. Институте Сербского прописался человек-птица. Никого не тревожил, просто целыми сутками сидел на спинке кровати в позе сокола, вцепившись в металлическую трубу пальцами рук и ног. И курлыкал. Правда, во время обеда и на сон слезал.
Все самые страшные убийцы – серийщики, бандиты, проходили тогда через Институт Сербского. За год до того, как Шершнев выслушал курс лекций, там признали вменяемым абрека Хурцелаву - абхазского бандита, виновного в том, что он пачками клал из автомата в горах конкурентов. Человек феноменальной физической силы, который умудрялся выбивать рукой двери камер. Когда его приговорили к смертной казни, он дебоширил, объявил, что не сдастся. Взяли спортсменов из группы захвата МВД Грузии, заломали его, как миленького, так что ничего сделать не смог. И шлепнули по приговору суда.
Такие вот чудеса были совсем рядом, за глухим московским забором…
Глава 9
Был во ВКИМО факультет иностранцев – готовили юристов для военных структур всего дружественного мира строящегося социализма.
Это люди были забавные. Монголия присылала угрюмых офицеров с прищуренными холодными глазами степных воинов, которые ни с кем не откровенничали, жили своей жизнью, ничего не нарушали и держались строго.
Кубинцы – их все любили. Подвижные, жизнерадостные, доброжелательные. На Острове Свободы особое внимание уделялось спорту и здоровью народа, так что они все как на подбор были спортсменами, гимнастами и каратистами. Карате тогда было запрещено в СССР, а на Кубе чуть ли не обязательно, и кубинцы устраивали показательные спарринги. Во ВКИМО рукопашку преподавал знаменитый Тадеуш Касьянов, а стиль у него жесткий. И русские каратисты говорили, что ударная техника у кубинцев никакая, это был больше балет, чем драка. Но выглядело красиво.
Учились кубинцы очень напряженно. Поговаривали, что неуспевающих вполне могли отозвать на Родину и там отдать под трибунал за то, что нерадиво расходуют государственные деньги и позорят перед старшим братом Остров Свободы. Кто его знает. Но по ним удрученности заметно не было. Люди очень позитивные, общались в рамках дозволенного открыто и с готовностью.
Отдельная песня – афганцы. Они проявляли потрясающие способности в освоении языка. Буквально через пару месяцев они уже вполне свободно лепетали по-русски. На этом их учеба заканчивалась - они уходили в фарцовку. Постижение премудростей юриспруденции их не интересовало вообще.
В СССР дубленки стоили по тысяче рублей при зарплате в сто пятьдесят, да и тех не было. А в Афгане этих дубленок завались. Вот слушатели их и ввозили, продавали, а обратно увозили часы, калоши, утюги, примусы, всякую ерунду, которая в Союзе и за товар не считалась, а там ценилась сильно. Восторг восточного человека – торговля. Остальное суета…
Глава 10
За четыре года службы курсанты привыкли, что в табеле о рангах они никто – бесплатная рабочая сила на кухне, караульные, уборщики, зачем-то иногда почитывающие учебники по юриспруденции и сдающие какие-то экзамены. По сути своей обычные солдаты, чья голова забита всякими ненужностями типа уголовного процесса и криминалистики, которые непонятно где и когда в быту пригодятся. Притом было полное ощущение, что так будет веки вечные. Горы сотрутся и моря высохнут, а курсанты Четвертого факультета все еще будут ходить в караулы и на кухню.
И тут практика – сначала следственная, потом прокурорско-судебная. И вот попадаешь в совершенно другое качество. Тебя объявляют приказом и.о. следователя, выдают прокурорское удостоверение, по которому к тебе ни один патруль докопаться не может, поскольку особый статус. И ты из черного раба превращаешься в белого пока еще не господина, но так – господинчика. Офицеры, которые тебя гоняли за то, что ты честь не так отдаешь, не так свистишь, не так голос подаешь, уже смотрят с опаской – а что ты, сволочь такая, накопаешь в его части и лично на него. Конечно, он может тебе попенять, что ботинок не чищен, но сделать ничего не может без риска превышения полномочий. Красота!
И тут выясняется, что голова у тебя забита вполне востребованными знаниями. И учили тебя неплохо.
В первый же день работы следователем Шершнев расколол взяткодателя, которого безуспешно колола вся прокуратура. Включая зампрокурора. Поплакался Иван с ним друг у друга на груди, выслушал о его нелегкой судьбе, и тот со словами «Далеко пойдешь, курсант» выдал явку с повинной - кому и за что давал взятки.
Суть состояла в том, что командир автомобильной роты внутренних войск умудрился организовать небольшой гешефт – вместе с гаишниками оформил от своей части несколько сот левых водительских удостоверений, продавал их за две сотни рублей всем желающим. В основном тем, кто по-другому получить не мог – там попадались и увечные, и один дальтоник, который тут же на радостях сел в машину, не увидел сигнал светофора и врезался в столб. Вызывали на допрос даже секретаря райкома, что по тем временам было вообще чем-то невероятным.
Всяко бывало в процессе расследования. Один свидетель принципиально отказывался приходить на допрос. Вот Шершнева и бросили в прорыв – скатайся, объясни человеку.
Застал он на квартире насупленного, озлобленного джентльмена, уже в возрасте, и сухо полюбопытствовал:
- Повестку из военной прокуратуры получали?
- Ну, получал.
- Почему не приходите?
- А я никакого отношения к армии не имею! И ходить по всяким военным прокуратурам не намерен! – с вызовом и злостью объявил мужчина.
- Военная прокуратура обладает точно такими же правами, как и гражданская. В том числе вызывать кого угодно в качестве свидетеля.
- Никуда я не пойду!
Тут Шершнев возьми и брякни с видимым удовольствием:
- Тогда в наручниках по двору поведут. Перед всеми соседями.
Он даже побоялся, что этот свидетель или кинется на него, или со злости от инфаркта рухнет. Тот похватал немножко воздух ртом, потом резко бросился в дальнюю комнату, вышел уже в пиджаке.
- Ну давай! Сейчас поеду! И все там расскажу! Как ты честных советских людей в кандалы заковать обещаешь! Все скажу!
И правда – тут же отправился на допрос. В ходе него как-то забыл про нахального молодого человека с наручниками. Даже жалобы не написал…
В общем, поняли курсанты, что учили их не зря. Что они кое-что могут. И что у них есть реальная власть от имени государства. Не то, чтобы всех сильно тянуло к власти, но все же у курсантика, который еще вчера выгребал пищевые отходы и драил паркетные полы, от этого голова кружилась сладостно.
Потом прокурорская практика – там вообще ты король, потому что при должных усилиях можешь так напроверять, что командир вылетит. В каком-то стройбате Шершнев накопал несколько палок – мордобития и прочее. Командир чуть не плакал, умоляя – забудем. А Шершнев: у меня старший есть, пусть он и принимает решение.
В общем, самолюбие свое курсанты приподняли нормально. И работать научились на практике, а не в теории.
Интересной была практика в трибунале в Северо-Кавказском военном округе в Ростове. Там впервые Шершнев увидел дела тридцатых годов, решения троек, приговоры времен войны, которыми были завалены все архивы. «А еще он говорил, что немецкий шнапс лучше. Штрафная рота».
Много интересных дел трибунал в Ростове рассматривал. Именно там приговорили к расстрелу офицера КГБ. Тот при зарплате триста рублей набрал около миллиона рублей взяток со священников, которых курировал – без его ведома ни один перевод в новый приход не мог состояться. А денег в церкви было предостаточно.
С практики приехали курсанты – и опять к нарядам, караулам и в столовку. В общем, снова ты вовсе и не белый человек, а негритенок на плантации. И можешь только первокурсникам втирать о своей нереальной крутости - они на тебя смотрят с уважением, поскольку ты был на следственной практике, а они даже не знают, доживут ли до нее…
Глава 11
Распределение - это было феерическое шоу. Началось с изумления «покупаталей» из трибунала.
Судьями трибуналов назначали с двадцати пяти лет, а выпускники были в основном младше, поэтому их сначала отправляли начальниками канцелярий. В трибунале всегда считалась работа солидная. Во-первых, трибуналов меньше, чем прокуратур, и они обычно в больших городах, а не в каких-то глухих деревнях. Во-вторых, судьи получали больше. В-третьих, работа гораздо спокойнее. В-четвертых, была возможность уехать в загранку – в группу войск. Поэтому трибунал всегда забирал лучших, отличников, зная, что они согласятся на это.
Этот же курс был каким-то сдвинутым по фазе. Парни наслушались лекций по криминалистике, насмотрелись на профессора Кондратьева в Сербском. И им всем вдруг сразу захотелось примерить на себя личины непримиримых и беспощадных следователей - борцов с уголовной преступностью, которым суждено изменить криминогенную обстановку. В результате в трибуналы почти все идти отказались. И трибунальские кадровики чуть не плача зазывали к себе. Но кое-как упаковались. Уговорили.
Несколько человек попали в юридическую службу – юрисконсультами. Кто-то уехал военным адвокатом – такая должность имелась в зарубежных группах войск, где гражданского адвоката взять неоткуда. Но основная масса – это «рабочий класс», следователи прокуратуры. И вопрос главный – кто куда поедет?
Самый престижный, естественно, Московский округ. Он был зарезервирован для особо выдающихся детей и внуков. Все там расписано уже давно, на него можно не надеяться и туда не стремиться.