Кавказ в огне

Глава 1

Тбилиси – город красивый, колоритный, приятный и праздный. Река Кура несет свои мутные воды мимо древних христианских храмов, над городом нависают горы, придавая ему игрушечный вид. Старинная застройка по традициям персидских оккупантов. Хачапури, шашлыки, вкуснейшие газированные воды Логидзе и какая-то общая беззаботность, плавно переходящая в безалаберность. Видно, что это теплый город прожигателей жизни, а не вечных тружеников, как какой-нибудь заснеженный Нижний Тагил. Всесоюзный заповедник цеховиков, расхитителей государственного имущества, центр застолий и сокровищница природных красот.

Жаль только пожить Шершневу там так и не удалось. Потому как в ходе каких-то мутных манипуляций на уютное местечко в прокуратуре ПВО нашлась более достойная кандидатура. Так уж случилось, что университет закончил сын одного из Тбилисских милицейских начальников, человека влиятельного и богатого. И сынку очень захотелось послужить в военной прокуратуре. Желание заказчика - закон для продавца. Точнее, для кадровиков военной прокуратуры Закавказского округа.

Шершнев перешагнул порог кабинета, где решались кадровые вопросы и судьбы. Глаза у кадровика воровато бегали, и сразу было видно – ему страшно хочется выкрутиться из ситуации с наименьшими нервными и административными издержками. И он начал обволакивать молодого следователя ласковыми, тягучими и вместе с тем угрожающими речами.

Мол, не обижайся, лейтенант, вышла накладочка. Зачем тебе этот Тбилиси, зачем тебе это ПВО, когда есть масса замечательных мест? Ну а для тех, кто это не понимает, имеются вовсе не замечательные места. Вон, на Афганистан разнарядка пришла, там как раз молодых следователей не хватает. А Ваня красавец, как раз созрел для длительной заграничной командировки. Насколько длительной? Да пустяки – пара лет всего. А оттуда – в Россию, в Забайкалье, там красиво, сосны, озера. Выдав этот набор убеждения и принуждения, кадровик отправил Шершнева подумать и передал его в руки сынка важного чина.

Сынок был мальчонкой здоровенным и ушлым, начал елейно подкатывать – мол, войди в положение. И тут же предложил, небрежно крутя на пальце ключи от собственных «Жигулей», завалиться в ресторан, а потом двинуть по девкам. Похоже, у него было с этим все налажено.

От девок и ресторанов Шершнев гордо отказался. А вот на предложение кадровика пришлось соглашаться. И когда он сказал «да», то увидел в нем счастливого человека и вообще лучшего друга молодых следователей.

Кадровик начал выкладывать щедрые предложения – военные прокуратуры в Ахалцихе, Ахалкалаки и прочих дырах. В них была масса преимуществ – изумительные пейзажи, приятная провинциальная скука и полное отсутствие авральной работы. Это места, где следователи не пашут, как проклятые, а все больше отдыхают. Если в том же Тбилисском гарнизоне у следователя было по десять-двадцать дел в производстве, то в тех дырах – одно, два, да и то не всегда. И еще ощущаешь себя хозяином жизни. В подобных местах военная юстиция - это сильно уважаемые люди, притом как для военных, так и для гражданских.

Но в дыру что-то не хотелось. Да и безделье не тянуло, работа не пугала, нужно было приобрести побольше опыта. Поэтому Шершнев вздохнул и произнес с тоской:

- Баку.

Выбор несколько пугал. Все же Ваня в столице Азербайджана ни разу не был. Знал, что там куда жарче, чем в Тбилиси, что это город нефтяников и ветров на берегу Каспийского моря.

В общем, начиналась служба у Вани в органах военной юстиции как-то странно, неправильно. Но ничего не поделаешь. Выбор сделан.

Огромный кожаный чемодан с ремнями, забитый в основном военной формой, в руке. Тяжеленный, гад, хоть носильщика бери на вокзале, но это было бы позорно. Поздним вечером – поезд. Ночь в пути. И утром вот он - Баку.

Шершневу, когда он сделал первый шаг в новом городе, стало как-то не по себе. Будто с шелестом перевернулась страница его жизни. И впереди – новая глава.

Как все сложится? Что будет? В душе мысли, надежды, прогнозы так и теснились, захлестывая сознание. Но даже в самых диких фантазиях он представить себе не мог, что ждет его на этих прожаренных солнцем старинных улочках.

Жара и правда была крепче, чем в Тбилиси. Да еще дышать тяжело из-за большой влажности – все же Каспий рядом. Шершнев в форме, с огромным чемоданом, трясся сперва на троллейбусе. Потом поднимался по казавшейся ему бесконечной горе к Сальянским Казармам. Чемодан хотелось просто выбросить. Но куда же без него?

Наверху его ждал военный городок, где расположились части Четвертой армии - штаб Шестидесятой мотострелковой дивизии, кадрированные танковый и два мотострелковых полка, батальон связи и склады артвооружения. А вокруг - жилые дома, гарнизонная поликлиника. Там же окружная гостиница «Красный восток». Напротив нее – скромное старинное двухэтажное здание с верандами. На первом этаже – прокуратура гарнизона. На втором – военный трибунал.

Ну, здравствуй, новое место работы. Здравствуйте, товарищ прокурор и коллеги. Нам теперь вместе работать…

Глава 2

Прокурор Алексеев был спокойный, как танк, по-буддистски непроницаемый и страшно хитрый. Уже подполковник, а первое прокурорское кресло получил будучи еще капитаном, когда стал самым молодым прокурором округа, что говорило о его весомых профессиональных и исключительных интриганско-дипломатических качествах.

На нового следователя он глядел оценивающе, пытаясь понять, что за кота в мешке ему подсунули на этот раз. Худющий Шершнев имел вид студента, заблудившегося по случаю и очнувшегося в военной юстиции с погонами на плечах.

- Работа напряженная, - размеренно вещал Алексеев, не сводя с новичка проницательного взора. - Дел в производстве у следователей много. Больше всех в Закавказском округе. Основную массу преступлений дают военные строители.

- Бегут? – с сочувствием спросил Шершнев.

- Бегут. Еще как бегут. Особенно летом. Как животные в период миграции. Так что обстановка напряженная. Но контролируемая. Легкой жизни не обещаю. Но без помощи не оставим.

Это было и так понятно. Легкая жизнь осталась в Тбилиси, в прокуратуре ПВО, где дел вообще почти нет. Или в отвергнутых Ахалкалаки и Ахалцихи. Но есть люди, не созданные для легких путей. Стоит найти теплое место, как судьба снова выталкивает их на тернистый путь. Шершнев всегда был из их числа, и ему предстояло оставаться таким всю жизнь.

Дальше все закрутилось с какой-то невероятной скоростью. Шершневу выделили отдельный кабинет – в гарнизонной прокуратуре таковой был у каждого. Он занимал застекленную веранду – огромный, с множеством столов и шкафов, забитых бланками процессуальных документов. Но простор не радовал. В помещении было жарко, душно, дышать невозможно, а окна не открывались.

Оставалось закинуть чемодан в военное общежитие, где для него уже была забронирована солдатская койка с серым одеялом. И на следующий день – в бой.

Назначили ему наставника – Арамаиса Сергеевича, такого гладкого и себе на уме армянина-капитана, фанатика следственной работы, который искренне хотел передать опыт своему новому воспитаннику. В его сейфе лежала опечатанная аудиокассета, и он с гордостью объявил, что первым в окружной прокуратуре использовал съемку на видеомагнитофон.

Прапорщик порезал жену. Потом начал врать, что это случайно вышло, несчастный случай. Но при следственном эксперименте на экране было явно видно, что его трактовка лживая, тяжкие телесные причинены умышленно. Дело готовилось в суд, и помпрокурора был горд. Ну, что, для этого имелись причины. Расследовано действительно хорошо. Истина откопана, как клад, томившийся в подвале.

Шершневу в торжественной обстановке на утренней летучке вручили первый материал. Его пальцы немножко подрагивали, по ним будто электричество проходило, когда он печатал постановление о возбуждении уголовного дела. Этот сакральный момент был как мистическая инициация. С этой секунды становишься частичкой государственной власти и сам становишься властью. Это грело и электризовало.

Дело, понятно, по бегунку. Дитя азиатских гор и степей оставил без всякого сожаления свою часть и забился в какую-то нору в Баку. Был выловлен. И теперь Шершнев собирал на него характеристики, проводил военно-врачебную комиссию и амбулаторную психиатрическую экспертизу, проверял на причастность к другим преступлениям. Запрашивал справки о судимости. И, главное, выяснял, не били ли его в части, не подвергали издевательствам?

Не били. Не подвергали. Чего бежал – и сам не знает. В части быть не захотелось. А уйти захотелось. А если очень хочется, значит, надо.

Первое дело Шершнев вылизал так, что невозмутимый прокурор благосклонно оценил:

- Очень неплохо. Держись так дальше.

Держаться оказалось совсем не просто. В дальнем углу кабинета стоял здоровенный двухкамерный сейф, который стал стремительно заполняться уголовными делами и материалами доследственных проверок. И вскоре Шершнев просто утонул в них, понял, что такое язык на плече.

Бесконечная вереница потрепанных, зло смотрящих правонарушителей всех видов и сортов в строительных бушлатах, с черными петлицами и военно-строительными эмблемами. Дознаватели, материалы, допросы, запросы. И планы следственных действий на неделю, которые вечно нарушались.

И так изо дня в день, из месяца в месяц. Дела. Тянули дела ко дну. Куда-то в сторону нервного срыва и потери интереса к окружающей неуютной реальности.

- Суббота у нас рабочий день, а в воскресенье приходят желающие, - ласково вещал прокурор, глядя на свою паству – замученную, замордованную, с нездоровым цветом лица.

Желающих было на удивление много – иначе вообще не успеешь ничего.

Вот и сидел Шершнев по выходным на своей веранде, с тоской глядя, как люди с семьями, в компании идут отдыхать, едут на море, приземляются в кафешках на набережной.

С такой же тоской смотрел в институте в выходные дни за забор, где ходили свободные люди. Да, со свободой у него как-то не складывалось.

А рядом был огромный, таинственный, во многом непонятный город, который так и не удавалось полноценно исследовать.

Баку - город контрастов. Лишь иногда, приподняв голову от работы и приостановившись в беге белки в колесе, Шершнев вдруг осознавал – а он ведь на чужой земле. Где все не так…

Глава 3

С первых дней в Баку Шершнева больше всего удивляли бесчисленные чайханы. Разгар рабочего дня, а они все заполнены мужчинами самого работоспособного возраста. Те сидели, пили из стеклянных стаканчиков в форме груши, именуемых армудами, чай, хрустели сахаром вприкуску. И никакого намека, что они когда-то работали, где-то работают или когда-нибудь собираются работать. При этом даже молодые люди сверкали золотыми улыбками во весь рот, как цыгане. И даже в теплую погоду норовили нацепить на себя кожаное пальто и ондатровую шапку. Потом что богато. А зачем богатство, если его вызывающе не демонстрировать? Золотые зубы и кожаные пальто – это статус. А статус на Кавказе – это все.

Какими-то урывками Шершнев пытался осознать, где живет. Уяснил, что город полностью интернациональный. Азербайджанцы даже не были там большинством. Огромное количество армян, русских. И, в основном, звучала русская речь. Некоторые азербайджанцы с трудом изъяснялись по-азербайджански. При этом никакой межнациональной розни не наблюдалось… До поры до времени.

Но уже начиналось закрадываться и в быту, и в некоторых статейках в рамках гласности и перестройки, что не все так гладко с интернационализмом, что счеты исторические не закрыты, да и вопросы остаются – кто кого резал, кто кого угнетал, чья земля, чей язык? И люди начали посматривать на соседей иной национальности уже с подозрением. Но пока исподволь. Только намеки на будущее. На жуткое будущее.

Еще Шершнев понял, что символом Баку является его величество «Рубель». Все стоило «рубель». Сорокакопечные сигареты «рубель». Полтиничный обед – «рубель». Сдачу требовать считалось неприличным. Когда какой-нибудь приезжий заикался – а где сдача с «рубеля», обычно продавец с презрением загребал кучу мелочи – там было больше рубля, и презрительно восклицал, кидая ее на прилавок: «подавись!»

Кавказская специфика. Где с тебя можно что-то содрать, обсчитать и насчитать – это сделают обязательно. Вся жизнь республики проходила в этой теплой атмосфере – как бы найти этот самый «рубель». У особо активных этот «рубель» постепенно превращался в миллион. У других – так и оставался «рубелем», но зажилить его нужно было обязательно.

Шершнева это не слишком удивляло. С детства насмотрелся на подобное в Грузии, где бывал постоянно, отдыхая с родителями у знакомых. Но в Тбилиси все как-то более бесшабашно – да, у тебя возьмут «рубель», но потом с тобой же и пропьют. В Азербайджане оборот «рубелей» был более серьезным, системным. И, как потом выяснилось, четко организованным.

И все бы ничего, но это вращение «рубелей» и неисчислимые факты хищений социалистической собственности, возведенные в систему, резко наращивали денежную массу. И взвинчивали цены – неофициальные, конечно, официальные мало кого интересовали. Услуги, еда, все-все – цены просто распухали от «рубелей». Нет, конечно, в обычном магазине с тебя в наглую лишку не возьмут, хотя, естественно, обсчитают, как только смогут. Но кафешки, дефицит, всякие бытовые моменты – там деньги просто текли между пальцев, не задерживаясь. Военным еще ничего, жили они своей обособленной жизнью. Местным было хуже. Любой визит к врачу или в райисполком– плати «рубель».

Получал Шершнев неплохо – двести семьдесят рублей. Это к тому, что начинающий инженер – сто двадцать, врач – сто. А милицейский следователь или командир взвода – двести двадцать. Денег достаточно, чтобы прекрасно чувствовать себя в любой точке СССР. Кроме Закавказья, конечно. Там вездесущий «рубель» просто опустошал карманы. Но в целом жить было можно. Ну, как жить – жизнь, в основном, работа. Почти без продыха.

Как какой-то метроном отмеривал день за днем. Вечером молодой следователь возвращался из конторы в общагу. Общага, как много в этом звуке. Там жили прапорщики и полковники какой-то странной общностью. Можно сказать, дружным колхозом – когда у тебя чего-то нет, можно запросто позаимствовать у соседей, когда тебе не с кем пообщаться – можно пожаловаться на жизнь другому соседу.

Шершнев пихал незакрытую дверь, снимал плащ и фуражку. Сосед по комнате Сергей Сергеевич начинал излагать ему тонкости извлечения чистейшего, как слеза, спирта из оружейной системы самолета-истребителя. Иногда с демонстрацией результатов своего труда.

Сергей Сергеевич был добродушный, широкий в кости подполковник – дежурный по ВВС Ставки. Приехал с северов. Семья пока оставалась там, а он ожидал получения просторной, как ему обещали, квартиры.

- Там с бутылкой даже не суйся. Там только канистрами набирают, - он с придыханием продолжал расписывать священный акт добычи волшебного эликсира из самолета.

Поскольку он числился над летунами начальником, то спирта у него было залейся. И очень часто он любил его откушать. Но в целом был человеком приличным и покладистым. Проблем не создавал. Проблемы создавала работа. Ее вал рос, как снежный ком.

Пропустив мимо ушей спиртовые премудрости, Шершнев валился на кровать. И отключался сразу. Чтобы утром нехотя продрать глаза. Ну что, снова в бой!

Автобусная остановка около общаги. Рядом с ней - киоск Союзпечати. О, сегодня как раз пятница, выходит толстая газета «За рубежом». Шершнев покупал ее постоянно. Его не столько интересовали международные дела, сколько всякие научные сенсации, которыми были заполнены последние страницы издания.

Переполненный автобус. Остановка. Еще минут десять в гору. Вот она, военная прокуратура.

Утреннее совещание. Разбор полетов. Шершневу с каждым днем доставалось от прокурора все больше за бардак в делах. В общем, справедливо доставалось. Но с потоком бумаг он просто не мог справиться. Они душили его. Они давили ему на грудь и на совесть – потому как их всегда не хватало, нужно было производить их все больше. Проколы, постановления, справки, планы.

«Тону!» – хотелось заорать Шершневу.

Но прокурор был вовсе не спасателем на водах. Он не собирался протягивать руку. Он был прокурором и обличал.

И трети задуманного сделать не успел, а уже обед в «Красном Востоке» - через дорогу. Военторговское кафе при гостинице в народе прозвали «Кафе бифштекс». Там кормили исключительно бифштексами, из которых умело и бескомпромиссно изымалось почти все мясо, заменяясь на питательный, но копеечный хлеб. А начиная от полковника, или более высоких персон, кормили свинячьими отбивными, что приводило плебс в ярость и наталкивало на мысль о хронической нехватке социальной несправедливости.

После обеда его уже ждала толпа. Дознаватели, их подопечные, дезертиры и самовольщики.

В кабинет зашел капитан - командир роты стройбата.

- Проведите с ним воспитательную работу, - попросил, таща за ухо своего особенно беспокойного подопечного. – Он плохо себя ведет.

И хлоп на стол личное дело нарушителя. Шершнев его пролистнул и задался закономерным вопросом – а как может себя вести человек с тремя судимостями?

- Готовься, на четвертую ходку, - сказал он тупящему взор военному строителю-рецидивисту.

Что такое стройбат? Чтобы было понятно – туда, как в анекдоте, призывали зверей, которым оружие страшно давать. А попросту – диких детей гор и степей, разных ранее судимых, олигофренов в степени легкой дебильности, которых по существовавшим правилам нельзя было призывать в обычные части. Так что контингент там собирался соответствующий. Это, в зависимости от национального состава, было чем-то вроде банды батьки Махно или басмаческого отряда. Но чтобы с тремя судимостями призвали – это было для Шершнева откровением.

- Все понял? – в конце разъяснительной беседы настойчиво спросил у строителя следователь.

- Так точно! – вытянулся во фрут военный строитель, демонстрируя всем своим видом преданность армии, уставу и лично командиру роты и следователю.

А Шершнев рассмотрел в его глазах упрямый бесовской, немножко безумный, огонек. И понял, что этот тип ничего не понял. Только прикидывается. И быть ему и правда с четвертой судимостью…

Так, политработником поработали, теперь уже пора и следователем побыть.

Конвоиры с военно-строительной комендатуры приволокли очередного бегунка.

Бежать из стройбатов обычно начинали с приходом тепла. Эти вольнолюбивые натуры просыпались с лучами солнца, как ящерицы, у них возвращался интерес к жизни и обуревала неудержимая охота к перемене мест. Зачем идти, куда, почему – не важно.

Черт, ну зима же уже настала. А число бегунков все растет, что нетипично. Почему? Нехорошо это все. Вспомнились дикие животные, которые срываются с мест и начинают метаться, бежать в предчувствии землетрясения.

Да, у Шершнева тоже было ощущение наползающей на страну глобальной встряски. Пока еще неясное. Но крепнущее со временем.

А строители бежали. Можно было для Шершнева спокойно вводить новую должность – следователь по самовольщикам. Других дел ему пока не давали. Не дорос.

Иногда у него создавалось ощущение, что весь УИР собрался сняться с места и податься в бега. Великое переселение военно-строительных народов…

Глава 4

- Ты зачем ушел? Тебя били? – спрашивал Шершнев у тщедушного и насупленного, как зверек, туркмена.

- Никто не биль! – гордо отвечал тот.

- Зачем бежал?

- В Красноводск хочу,

- Ты в Красноводск ехал? – удивлялся Шершнев. - Ты же совсем в другую сторону направлялся.

- В другую, - угрюмо кивал туркмен.

- А зачем бежал?

- В Красноводск хачу-у-у!

Вот и весь разговор. Хочется. Это самое хочется могло быть совершенно разным. Кому-то хотелось домой. Кому-то от пуза пожрать. Кому-то к девкам.

Гарнизонная прокуратура – это такой конвейер по распределению свободолюбивых личностей по дисбатами, исправительно-трудовым учреждениям и психушкам. И основную массу, конечно, давал УИР.

В Баку в 1984 году в рамках новой структуры управления войсками была образована ставка южного направления, которой подчинялись Северо-Кавказский, Закавказский и Туркестанский военные округа, а также Каспийская военная флотилия, сороковая армия, воевавшая в Афганистане. В столице Азербайджана и ее окрестностях началось грандиозное строительство. Возводили тщательно замаскированные командные пункты, уникальный вычислительный центр, обладавший какой-то невероятной степенью защиты, штабные комплексы, целые районы жилья для военных.

Гораздо позже, в другую историческую эпоху, у Шершнева возникнут недоуменные вопросы и стойкое ощущение, что перед развалом Союза на эти великие стройки в Азербайджане решили ухнуть как можно больше средств и ресурсов. После развала СССР из возведенных объектов России, понятное дело, не достанется ничего, да она, щедрая душа, и не будет просить.

Для строительства всего этого роскошества был создан целый УИР – управление инженерных работ, с подчинявшимися ему Управлениями начальника работ – УНР. В них входило множество разбросанных по Азербайджану стройбатов, тысячи, если не десятки тысяч, военных строителей. Всего в СССР было более трехсот тысяч военных строителей. Такой приличный город.

Контингент очень специфический. И свободолюбивый. Некоторые военные строители вообще не понимали, где очутились. Жил он себе мирно пас усердно коз, а тут приехал большой бай на машине – военком. Взял за шкирку – и на призывной пункт. Одели бедолагу в форму, вручили лопату и говорят – копай. Зачем копай, почему копай, для кого копай? Никто не объясняет, только снова говорят: «Копай, два солдата из стройбата заменяют экскаватор». И старшина-шайтан ругается и дерется. А пойду-ка отсюда!

По традиции для выполнения плана военкомы в той же Средней Азии, кузнице военно-строительных кадров, гребли всех подряд - хромых, глухих, увечных. Как в гражданскую войну. Приходилось потом увольнять людей пачками после таких призывов.

Свободный нрав военных строителей порой никак не вписывался в строгие рамки армейской реальности. И тянуло их туда – к горизонту, где на зеленых тучных полях возлегают рядом львы и агнцы. Короче, дикое ощущение дискомфорта от армейской регламентации и желание послать все это к такой-то матери приводило к тому, что однажды, воткнув в землю лопату, как винтовку в стойло, служивые отправлялись в бега.

Бегунки эти были похожи на какую-то полуразумную форму жизни, существующую больше инстинктами и неосознанными порывами. Больно тебе, неуютно – бежать прочь. Запахло едой и сладким – двигай на запах. Стремись туда, где тепло и мухи не кусают. Долг, дисциплина, ответственность – это все абстрактные понятия, которые находятся вне сферы их осознания.