- -
- 100%
- +
Солнце жёлтым блином влезло на самую высоту голубого безоблачного неба и стало неистово печь. Митяй сделал очередной шаг по лугу, синхронно взмахивая литовкой, под остро наточенным лезвием которой осыпался очередной пласт травы. Надо было поспешать. Без дождей травы быстро вытягивались в сухие высокие дудки.
Он отер лицо липким, пропитанным потом рукавом.
– Митяй, эээээй, Митяй! – кричал ему бегущий по дороге человек, понимающий своим бегом дорожную пыль. Это был его шурин – тоже Митяй. Он подбежал к косарю и долго пытался отдышаться, втягивая в легкие большие порции раскаленного воздуха.
– Ты, Митяй, видать, с самого села ко мне бежишь. Стряслось, никак, что? Чё бёгом-то? Коня жалеешь? Сам решил конём стать? – засмеялся Митяй.
– Конь на дальнем выпасе, пока запряжешь…, – выпалил Митяй, работая лёгкими, как мехами. – Поп наш умер с утрева. Должен был службу отвести. Нет его. Кинулись к ему, а он того – остыл уж.
– Аааа, издох собака, ну-ну, туда ему, – сказал Митяй и смачно сплюнул себе под босые ноги. – От, стоило из-за этого пятки бить?
– Ты чё, Митяй, не чуешь поживы? Поп наш на подаяниях такую мошну набил! Видал крест на пупе его какой извечно болтался? Фунта три золотья, а с цепой – так все четыре будет-то. Точно!
– Ну? – почесав затылок пятерней, вымолвил Митяй.
– Ну! Попа хоронить будут в его же обличии, значит, и крест его трехфутовый в руку ему сунут.
– Ну?
– Откопаем могилку-то, крест с цепой возьмём, попу-то они уже вроде и ни к чему, а нам пожива. В город скупщику сдадим, денег кучу поимеем. Ежель за золотник по государевой цене три пятьдесят дают, думаю по два рубля с золотника смело просить можно. Четыре фунта по два целковых за золотник, чуешь, сколько это?
– Ну?
– Ну-ну, гну! – передразнил Митяя Митяй. – Все, третьего дня попа хоронить будут, заступы подточи, хотя и необязательно, земелька свежая будет, пух. Ладно, забегу ещё, прощевай! – сказал Митяй и побежал в сторону села, поднимая все также под собою дорожную пыль.
В этот же день из города приехало трое священнослужителей готовить батюшку к упокоению. Под пение молитв они омывали покойного, терли его тело губками, накладывая на него кресты. Обильно смазав елеем, облачив в богослужебное одеяние, церковники уложили его в свежевыструганный гроб, оббитый снаружи красивым алым бархатом, накрыв лицо воздухом и вложив в его левую руку Евангелие, а в правую его же – массивный крест с длинной цепью.
Настал день похорон. На утренней зорьке высоко над землёй в небе попарѝли жаворонки, а когда солнце поднялось повыше, небо очистилось от них. Стало жарко. С раннего утра по всему селу были слышны предсмертные вскрики кур, уток и гусей. На скотном дворе купца Румянцева последний раз хрюкнул полугодовалый поросёнок, который со своей румяно запеченной корочкой должен был венчать поминальный стол.
К храму подъехал обоз из нескольких телег во главе с епископом.
Трижды звонарь ударил в колокол, оповещая всех вокруг, что покойного батюшку внесли в храм.
Послышались тоненькие голоса чтецов, приступивших к долгому песнопению псалмов. Народу набилось в храме столько, что было нечем дыхнуть. Дьяки, не жалея ладана, чадили кадилами так обильно, что резало от дыма глаза. Отпели по три псалма из всех восьми гласов и закончили далеко за полдень.
Процессия вывалилась из храма на улицу. Вынесли из храма и гроб, который решили укрепить тремя поперечными жердями в виду грузности усопшего, и вместо четырех человек его с трудом держало шестеро дюжих парней. Они, сойдя по ступеням, с заметным трудом взвалили гроб на заранее подготовленную телегу. Начался крестный ход к кладбищу, впереди которого несли Священное Писание, за ним большой крест с чудно вырезанным распятым Христом. Древки хоругви сусально поблескивали на солнце.
Бабы, сдерживающие себя в храме, яростно покусывая уголки надвинутых на самые глаза платков, выйдя на улицу, дали волю чувствам и завыли на все лады, пытаясь взять самые высокие ноты.
Семёнихе в этот день нездоровилось. Голова шла кругом, да так, что с печи слезть не могла. Да ещё и сон этот, будто бы свежую могилу батюшки черти разрыли, не выходил из головы. Нехороший сон. Так и лежала она на печи хворая, слушая по колокольному звону, что происходит за окнами. Начался одиночный перезвон. Значится, двинули на кладбище. Спустя какое-то время Семёнихе послышался сильный трехтактный звон с колокольни. Стало быть, похоронили уж, – подумала бабка, решив проваливаясь в сон, что коль полегчает, потемну наведает могилку любимого батюшки.
Тем временем, процессия, окончив с погребением, потянулась к дому купца Румянцева, во дворе которого были расставлены длинные поминальные столы с лавками. Сам же купец Румянцев, впечатленный ладным чинопоследованием погребения батюшки, приказал выкатить пару бочек хлебной под радостный гомон селян.
Епископ встал во главе стола, в центре которого на большом серебряном блюде лежал полугодовалый поросёнок, манящий своей румяно запеченной корочкой. Он подхватил поднесенную ему стопку и быстро прочитал короткую молитву. Очертил всех присутствующих троекрестием, осушил стопку и потянулся к задней ножке поросенка, залезая длинным рукавом рясы в блюдо с кутьёй. Выломав у поросенка румяно запечённую рульку, епископ дал команду «наполнить стопки», и, наложив троекрестие, выпил. После третьей стопки владыка зачерпнул ложкой немного кутьи, которая, вмятая в блюдо его же рукавом, превратилась в плоский блин.
Следом за епископом слово держал купец Румянцев, покрасневший от выпитого. Он три дня с момента известия о скоропостижной смерти любимого батюшки не брал в рот, сделав короткий передых в запое.
За столом стало шумно, а ближе к закату и вовсе не разобрать по какому поводу все собрались. Купца Румянцева, уснувшего за столом, дворовые унесли в дом. Владыка, отбиваясь от своих дьяков, сам наливал себе водки и, перекрестив рюмку, выпивал, закусывая остатками богатого стола и периодически смачно отрыгивая.
С приходом ночи Митяи темной стороной, за сараями, добрались до кладбища, где, прошмыгнув тенями среди крестов, отыскали могилу попа. Убрав со свежей могилы в сторону крест и еловый лапник, они ударили заступами по свежей земле. Работали споро и уже вскоре металл заскрежетал по крышке гроба.
– Митяй, давай-кось, с угла сунь топорик-то. Да надломи, – шептал Митяй.
– Агась!
Нудно простонали гвозди, выходя из дерева и вскрывая гроб. В могиле разом стало холодней и нестерпимо запахло трупом.
– Ох, и смердит, жеж, он. Видать, перед тем как сдохнуть, мясом обожрался в постный-то день, вот снедь в его кишках и загнила. Стало быть, из-за этого попы кадилами так и дымили, чтоб мир тухлятину не причуял.
– Ну, батюшка, мы у тебя крест с цепой возьмём, пожалуй. Тебе-то они уже, вроде, и ни к чему, а нам – пожива, – сказал Митяй и выдернул из руки покойного массивный крест с длинной цепью.
Семёнихе после дневного сна стало немногим легче, и она, слазя с печи и нащупав лежавшее на лавке кресало, вздула лучину. Мрак, царящий в доме, враз отскочил. Еле слышно скрипнув дверью, она темной стороной улицы, не торопясь, пошагала на кладбище. Дойдя до ворот купца Румянцева, бабка поняла, что поминальный вечер окончен. За высокими воротами кто-то храпел, а где-то далеко на околице было слышно пьяную ругань.
Дойдя до кладбища, Семёниха двинулась к могиле батюшки, хватаясь за кресты, опасаясь во тьме оступиться.
Не доходя нескольких сажень, бабка услышала впереди себя какой-то шорох. Оспади! – прижавшись к чьему-то надгробью и спрятавшись от неведомой угрозы, подумала Семёниха и, присев прямо на могилку, начала неистово креститься, вспоминая свой нехороший сон, что видела накануне. Совладев со страхом, бабка принялась выглядывать из-за спасительного креста, щуря один глаз, тщетно пытаясь рассмотреть в кромешной тьме происходящее на батюшкиной могиле. Ничего не было видно. Только было слышно, как двое, выбравшись из могилы, присели тут же передохнуть.
– Митяй, как? Будем обратно-то закапывать? – сказал Митяй, отирая рукавом лицо от проступившего в душной могиле пота.
– Ну, вот еще, – пробасил Митяй.
– Завтрева владыка, остаканившись, придет на могилу попа разбудить, а тутача во-но как, раскурокана могилка-то… Ох, и шуму будет! – сказал Митяй и прыснул в кулак.
Семёниха и по голосам, и по фигурам узнала обоих Митяев, что прошли мимо нее, и, отсидевшись еще какое-то время и убедившись, что вокруг никого, не навещая могилы любимого батюшки, в сильном волнении поплелась, не чуя ног, обратно домой, где, от пережитых на кладбище потрясений и слегла с хворью, и несколько дней лежала на лавке в доме не в силах ни то, чтобы рассказать кому-либо об увиденном на кладбище, она была не в состоянии даже взобраться на свою печь.
Утром следующего дня епископ с купцом Румянцевым долго отпаивались чаем, жеманно выпив каждый не меньше дюжины кружек. Видя, что чай не приносит должного эффекта на здоровье владыки, купец Румянцев из-под стола разлил по кружкам водки и сунул епископу вместе с бочковым огурцом. Полегчало.
У ворот уже собралась толпа сельчан. Приняв от баб корзины с постными пирожками, владыка повел ход к кладбищу будить покойного к первому завтраку.
Не доходя до могилы, всем предстала жуткая картина. Где вчера еще была батюшкина могилка, зияла дыра, на дне которой лежал гроб с приоткрытой крышкой. Дьяки кинулись в могилу, уложили потревоженного покойного и закрыли крышку гроба, заколотив ее вырванными гвоздями. Повыскакивав из могилы, руками принялись сгребать землю. Кто-то из толпы сбегал за заступами и вскорости на могилке вновь лежал лапник и стоял крест. Лишь владыка все это время с багровым лицом шептал словно змей, выдувая через рот шипящие, что коли найдут осквернителей, придаст их анафеме.
А в это время митяевский конь, который знал дорогу до города, тянул полями телегу с храпящими после ночного дела Митяями. Одному Митяю снилось, будто он мчит во всю прыть на молодом жеребце в дорогой сбруе. Второму, как он в красной рубахе, да при сапогах сидит за столом, заваленном всяческой едой, а он ест и никак не может насытиться. Прервал сладкие сны Митяев шум городской окраины. Митяи, въехав в город и никуда не сворачивая, покатили прямиком к скупщику, где высыпали на прилавок куски изрубленного до неузнаваемости поповского креста с длинной цепью.
Скупщик молча взял один кусок из высыпанного и долго смотрел на него сквозь увеличительное стекло. Затем взял на полке какой-то пузырек и капнул из него на металл, подставив его к свету стоящей на прилавке керосиновой лампы. Дождавшись реакции, скупщик вздохнул, смерив Митяев пристальным взглядом.
– С деревни, что-ль?
– Сельские мы, боголюб…– вымолвил Митяй, но осекся на полуслове, понимая, что взболтнул лишнего.
–А-а, ну-ну. Так, знайте же, мужики, что попы давно уж из золота кресты не носят. И нечего было так его кромсать, я бы его и целым не взял.
– Как так? – удивился Митяй.
– Да, вот так. Томпак это.
– Кто? – протянул второй Митяй.
– Сплав такой. Похож на золото, но золота здесь нет ни грамма. Англичанин один придумал. С тех пор многие на эту удочку ловились. Грош цена этому «золоту», а, вот, вам, мужики, за это – каторга!