Потерянный рай. НКВД против гестапо

© Анатолий Владимирович Шалагин, 2017

ISBN 978-5-4485-6615-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Плиний смотрел своими сгоревшими от старости глазами на тлеющие в жаровне угли. Язычки пламени, поначалу дружные и шумные, но теперь утратившие свою силу, едва прорывались через седеющую золу. Блеск этих золотисто-пунцовых огней постепенно угасал, а вместе с ними тускли и глаза старика.

– Учитель – услышал он за спиной срывающийся от волнения фальцет Маркуса.

Старик оглянулся и увидел двенадцать пар устремленных на него глаз.

«Какие же они молодые – подумал он – У них глаза горят даже в сумерках. Интересно, почему с годами этот блеск уходит? Глаза – зерцало души. Отрывается душа от тела, и глаза постепенно гаснут. Взволновались, мои воробушки. Подумали, наверное, что я направился в царство мертвых. Да, нет, мои хорошие, час мой, видимо, еще не пришел…».

– Ну, так на чем мы остановились, Маркус? – улыбнувшись своим беззубым ртом, спросил старик.

– На Гиперборее, учитель – радостно воскликнул ученик.

– Ах, да. Гиперборея… – задумчиво произнес Плиний. Он разгладил свою редкую седую бороду, расправил тунику, которая едва согревала его худое тело, и продолжил – Аврелий, дружок, подай мне покрывало, а ты, Юнон, добавь углей в жаровню, холодно сегодня.

Юноши кинулись выполнять поручение своего любимого наставника, даже не задумываясь о том, чего это вдруг старику холодно, когда на дворе летний день и с моря дует такой теплый ветер.

Молодые люди расселись по своим местам и устремили на Плиния свои широко открытые, пытливые, жаждущие новых знаний, взгляды, и старый учитель заговорил:

– За Рипейскими горами, по ту сторону Аквилона, который еще называют Бореем, живут племена, о которых мы мало что знаем – он на минуту смолк – Мы их называем живущими за Северным ветром, или гиперборейцами. Люди эти когда-то были, да и сейчас остаются нашими братьями по крови. Нашим общим отцом был великий Аполлон. И жили мы когда-то рядом…

– Они жили здесь!? – загалдели ученики.

– Да, нет, что вы? – улыбнулся он – Когда-то мы жили… там.

В комнате повисла тишина. Плиний с наслаждением настоящего учителя видел, каким огнем загорелись глаза его учеников.

– Да, да – улыбнувшись, продолжил он – Не думайте, что ваш учитель потерял разум. Тысячу лет назад наши праотцы покинули те края за Северным ветром и основали города здесь. А наши братья остались на нашей родине – он тяжело вздохнул – За эти годы мы многое подзабыли о своих корнях. А меж тем гиперборейцы продолжают жить по древним великим законам. Они счастливы, и живут они намного дольше нас. Там, в Гиперборее, находятся петли мира и крайние пределы обращения светил. Солнце там не заходит за горизонт в течении полугода, и это один целый нескончаемый длинный-предлинный день. И есть ночь, она тоже длинною в полгода. – Плиний с минуту помолчал, а потом заключил – Гиперборея или, как ее называли эллины, Арктида, находится вся на солнце, она лишена всякого вредного ветра и омывается теплым морем.

Учитель смолк. В воцарившейся тишине были слышны только поющие за окном птицы. Но вскоре раздался голос Париса:

– Учитель, а их кто-нибудь видел?

– Хороший вопрос, мой мальчик – отозвался Плиний – многие пытались найти Гиперборею, но никто из тех краев не вернулся. В библиотеке этого дворца я когда-то читал легенду о Пифее, который давным-давно достиг нашей далекой родины. Так вот, Пифей нашел там странную субстанцию, на которой держалось все. И земля, и вода, и даже воздух. Субстанция сея была похожа на студень, по которому нельзя не пройти, не проплыть на корабле. А гиперборейцы передвигались по ней на железных ладьях и летали по воздуху на железных птицах…

– И это правда? – воскликнул Маркус.

– Трудно сказать, но ведь кто-то каждый год передает через заморских купцов на остров Делос дары для бога Аполлона. Эти купцы говорят о гиперборейцах. Ну-ка, ребятки, идите сюда – он взял лежащий на столике пергамент и, макнув в склянку с краской деревянную палочку, начал рисовать.

– Вот смотрите – сказал он сгрудившимся вокруг него ученикам – Гиперборейцы строят свои дворцы из семи гигантских платформ, наложенных одна на другую, уменьшающихся к вершине и окрашенных в разные цвета. Такие дворцы имеют башню, ориентированную на четыре стороны света и символизирующую собой космос. А плиты – это символы планет. Наверх ведет гигантская спиральная лестница. А там, на верху – большое святилище с круглым золотым столом в центре.

– Учитель – удивленным голосом спросил Парис – Но ведь примерно также была устроена башня в Вавилоне.

– Умница, дружок – ласково ответил старик – И не только в Вавилоне. Так устроены святилища в разных концах света. И все они – копии дворца в Гелиополе – столицы Гипербореи.

Когда ученики вернулись на свои места, Плиний продолжил:

– Все мы вышли оттуда. И многое потеряли за эти годы. В Гиперборее неизвестны раздоры и всякие болезни. Там нет войн. Так, наверное, и должен выглядеть рай. Там конечно тоже есть смерть, но она приходит только от пресыщения жизнью. После вкушения пищи и легких наслаждений старости гиперборейцы бросаются с какой-нибудь скалы в море. Это – самый счастливый род погребения…

Старик замолчал. Молчали и ученики, потрясенные только что услышанным.

Часть первая

***

Снег падал мохнатыми хлопьями, бесшумно покрывая белоснежным саваном промозглую землю. А она, взъерошенная осенними дождями и ветрами, с нетерпением ждавшая момента, когда можно было прикрыть свою грязную наготу, с какой-то невероятной жадностью принимала этот наряд. Кочки и буераки, покрытые осенней пожухлой травой, с началом снегопада на глазах начали превращаться в аккуратные холмики и бугорки.

Человеку, присевшему передохнуть на одиноко стоявшем среди поля трухлявом болотном пне и вытянувшему в изнеможении свои уставшие ноги, эта белоснежная феерия до боли напомнила мамины пасхальные куличи. Там, в далеком его детстве, мать мазала свежеиспеченные в духовке булочки взбитым с сахаром куриным белком, который, застывая, становился вот таким же белым – белым.

От этих воспоминаний желудок издал предательское урчание. Человек засунул руку в карман и извлек оттуда небольшой газетный сверток. Развернув дрожащими руками замызганную бумагу, он достал небольшой кусочек засохшего сыра.

«Ну, вот и все – подумал он – Вот и все что осталось от моего скромного провианта, который я прихватил с собой в дорогу».

Он положил на язык пластик сыра и стал его смаковать, пытаясь продлить удовольствие. Но сделать ему этого не удалось, вскоре сыр вместе со слюной проскочил в желудок.

Сейчас в этом заросшем щетиной, одетом в грязное драповое пальто и помятую шляпу с обвисшими от сырости полями было трудно узнать еще в недавнем прошлом завсегдатая лучших берлинских ресторанов и закрытых клубов. Того, кто еще три недели назад пил на брудершафт с высшими чинами Люфтваффе.

Где-то вдалеке зацокала своим клювом сорока, птица умная и осторожная, способная безошибочно предупреждать обитателей леса и его гостей о грядущей опасности.

Человек осторожно опустился на землю, пытаясь раствориться в окружающем его ландшафте.

«Ах, как некстати – подумал он – Я в своем черном пальто на снежном поле виден как на ладони…».

Вскоре из-за ближайшего березового колка показалась груженая сеном телега, запряженная гнедой кобылой. В телеге, откинувшись на копну сена, восседал одетый в тулуп мужик неопределенного возраста. Телега двигалась тяжело. По раскисшей земле колеса шли юзом. Обода телеги были обмотаны толстым слоем грязи. Воз полз все медленнее и медленнее, и вскоре вообще остановился. Лошадь, фыркая, обнюхивала воздух, видимо, ловя своим нутром знакомые запахи. На удивление возница никак не отреагировал на самодеятельность кобылы. Он как сидел на своем месте, так и продолжал сидеть.

«Спит что ли? – подумал распластанный на земле человек – Может, пьяный?»

Лошадь, так и не уловив в морозном воздухе запаха дома, тревожно заржала. Мужик в телеге не пошевелился.

«Да, крепко дрыхнет. А мне что, так и лежать в этом снегу? – думал продрогший до нитки беглец.

До этой злосчастной телеги было всего каких-то 30 метров. Лежать и ждать, когда возница проспится и двинется в путь, было глупо. Можно было воспользоваться его сном и скрыться в лесочке. А если в это время он откроет глаза?

Озноб сковывал все его тело. Казалось, что холод добирался до самых потаенных уголков плоти, туда, где тревожно билось его сердце. И это сердцебиение почему-то он ощущал не в груди, а где-то в глубине живота. Может и правду говорят, что сердце от страха уходит в пятки? «Но тогда бы пульсировали пятки, а не живот» – подумал он.

И тогда человек решился. Он медленно встал на колени, потом сделал попытку подняться на ноги. Лошадь, заметив неожиданное движение в снегу и испугавшись этого, резко дернулась. От этого восседавший на телеге мужик… повалился на землю. Кобыла изо всех сил тянула непомерно тяжелую телегу от внезапной опасности. А тело ее хозяина, сцепленное с упряжью вожжами, волочилось по первому снегу, оставляя за собой кровавый след.

«Мертвый!…» – мелькнуло в голове у человека, все еще стоящего на коленях. Он с трудом поднялся на ноги, отряхивая с одежды налипший снег.

А кобыла каким-то своим животным чувством, наконец, узнала в нем человека. Она прекратила свои бесплодные попытки тянуть неподъемную тяжесть и, остановившись, жалобно заржала.

Человек медленно двинулся в сторону воза, невольно сторонясь кровавой дорожки, которая тянулась за телегой и с каждой новой снежинкой становилась все бледнее.

Он подошел к лошади, которая протянула к нему свою умную голову и начала обнюхивать незнакомца. Какое от нее шло тепло! Человек невольно прижался к мохнатой шее животного, наслаждаясь теплотой живого существа. А лошадь, восприняв это движение человека как ласку, радостно зафыркала.

Постояв вот так минуты две и переведя дух, человек двинулся к лежащему ничком на земле крестьянину. Он с трудом перевернул грузное тело. И невольно отпрянул от открывшейся ему картины. Из-за распахнутого тулупа на груди мужчины виднелось багровое пятно, в центре которого торчала рукоятка ножа с отчетливо выгравированной на немецком языке надписью «Не нам, не нам, но имени твоему».

Превозмогая внезапный приступ тошноты, он стал проверять содержимое карманов несчастного. Как и следовало ожидать, находки были небогатыми. Кусок бечевки, металлический крючок, о назначение которого ему приходилось только догадываться, коробок с солью и кисет с самосадом.

«Не густо – подумал он – Может быть, в телеге что-нибудь найдется?»

Он подошел к телеге, приподнял примятое сено в том месте, где сидел крестьянин. «Пусто» – заключил он, по началу ничего не обнаружив. Но тут его внимание привлек лоскут ситцевой ткани, едва торчавший из-под сена. Он потянул ткань на себя. И тут из сухой травы с шелестом вывалился небольшой сверток.

Беглец дрожащими руками развернул эту незамысловатую упаковку. И, о чудо! В тряпицу был завернут ломоть хлеба и кусок сала. Держа все это в руках, мужчина опустился на землю и… заплакал. Слезы бежали по его давно немытому и небритому лицу и все никак не могли остановиться. Это были и слезы радости от внезапной удачи, и слезы отчаяния от понимания того, что впереди его ждал еще очень долгий путь…

…Он поднялся с земли и опять подошел к трупу, который уже был припорошен снегом. Отвязывая вожжи, которыми были стянуты запястья убитого, мужчина размышлял: «Не просто тебя, горемычный, убили. А вот еще и усадили в твою телегу, и вожжи закрепили, чтобы видимость создать. Мол, едет себе захмелевший мужичок и пусть едет себе дальше. Странное какое-то убийство. И нож какой-то странный. „Не нам, не нам, но имени твоему“. Что бы это значило? Хотя, какая разница? Нужно что-то с трупом делать. Место здесь глухое. Пока его найдут, зверье беднягу обглодает. Да и лошадь околеет. А она может единственная во всем небогатом крестьянском хозяйстве?».

Мужчина подошел к лошади и неумело, больше по наитию, стал ее распрягать. А гнедая терпеливо ждала, когда человек освободит ее от хомута. Наконец, справившись с нелегкой для коренного горожанина задачей, он потрепал лошадь по холке и, хлопнув ее по крупу, сказал в полголоса: « Ну, давай, иди, ищи свой дом».

Потом он вернулся к телу крестьянина, стащил с уже остывшего тела тулуп и сапоги, при этом невольно прося прощение у мертвого незнакомца. Без крестьянского незамысловатого гардероба ему было не обойтись. Он попросту замерзнет в своем когда-то модельном пальто, сшитом в одном из модных берлинских ателье. А его некогда лакированные туфли, теперь больше похожие на смятые колоши, совсем уже не согревали ноги.

В завершении неприятной процедуры мужчина извлек из груди убитого нож со странной надписью. Орудие убийства больше походило на штык, его заостренное лезвие длиной около 15 сантиметров было конусовидным и четырехгранным. Обтерев лезвие клинка клоком сена, он спрятал его во внутренний карман своего пиджака, в дороге ему могло пригодиться все.

Переодевшись, он затащил тело крестьянина на телегу и завалил его сеном. Может быть, хоть так тело сохранится?

А меж тем на землю опускались ранние осенние сумерки. Нужно было уходить с этого продуваемого всеми ветрами открытого поля и искать место для ночлега…

***

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер за многие годы своей беспокойной жизни уже привык к резким поворотам судьбы.

Но сейчас он понимал, рок преподнес ему не очередной свой крутой вираж, которые он научился, в общем-то, легко преодолевать, сегодня судьба грозила ему катастрофой. Катастрофой его амбициозным планам, крахом его надежд и мечтаний. Судьба приготовила ему духовную, а может быть и физическую, гибель! Он, рожденный под знаком Льва, не мог с этим смириться. Звезды предрекали ему власть, волю, энергию и силу, и так пока все и складывалось, но теперь достигнутое с таким трудом могло рухнуть в одну минуту.

Гиммлер знал и слабые стороны своей астральной натуры. Гордость, тщеславие, стремление к тирании, чрезмерное чувство собственной значимости… Но, как настоящий Лев, он умел использовать других для достижения собственных целей. И вот теперь…

Злой рок в облике Вилли (Вильгельма) Лемана преподнес ему такой урок, ради которого стоило прожить в этом мире полвека. Ну, кто бы мог подумать, что этот успешный в карьере, успешный и в семейной жизни человек, пусть даже и не разделяющий идеологию нацизма, вот так вот легко, без особого материального интереса, без высокопарных слов о великом предназначении идей коммунизма, оказался агентом красных? На чем они его сломали?

«Наши ищейки – думал он – проверили все и вся. Репутация идеальная, если конечно не считать его двоюродной бабки по материнской линии, которая была на четверть еврейкой. Послужной список безупречный. Конечно, были заскоки в молодости. А у кого их не было после позорного Версальского договора? Тогда в Германии был полный разброд и шатания. Но он же не примкнул к идиотам типа Либкнехта или Тельмана – Гиммлер даже споткнулся в своих размышлениях, вдруг поняв, что слова идиот и идея – однокоренные – Он работал на нас. Так, что же его сломало?..»

Гиммлер нажал кнопку вызова дежурного офицера, вмонтированную в его рабочий стол и, когда офицер вытянулся перед ним на вытяжку, сказал:

– Пауль, машину к подъезду. Я вернусь – он посмотрел на громоздкие напольные часы, стоявшие в углу его кабинета – часа через три. К моему приезду подготовьте мне личные дела всех начальников управлений и отделов РСХА1 – слово «всех» он подчеркнул особо.

Офицер вышел. А хозяин кабинета снял золоченое пенсне, аккуратно уложив его в футляр, достал из ящика стола диктофон и перемотал пленку на начало записи.

«Интересно, а Кальтенбрюннер возьмет на встречу такую штучку? – подумал он – Наверняка. Эта лиса захочет подстраховаться».

Гиммлер засунул диктофон в карман своих брюк, вытянул едва заметный микрофон наружу и, подойдя к зеркалу, убедился в том, что спрятанного диктофона не видно. «Слава тому, кто первым изобрел галифе – ухмыльнулся он – в их карманы можно спрятать все, что угодно»

Он вышел из подъезда своей канцелярии на Вильгельмштрассе, сел в машину и приказал водителю ехать к восточной окраине Берлина.

Гиммлер специально назначил встречу со своим визави не у себя в кабинете и не в резиденции шефа управления имперской безопасности третьего рейха, расположенной на Принц-Альбрехтштрассе, а в неприметном особнячке на окраине германской столицы. Он был уверен, что этот «объект» был свободен от прослушивающих устройств. А вот в том, что микрофонами не были напичканы их с Кальтенбрюннером кабинеты, он уверен не был. В рейхе все представители военной и политической верхушки следили друг за другом. Уж, Гиммлеру это было известно как никому другому.

И он сам, и тем более Кальтенбрюннер, были заинтересованы в том, чтобы сегодняшний их разговор оставался в тайне. Тема была крайне важной для них обоих. И каждый понимал, что, соверши они ошибку при этой встрече, не сносить им обоим головы. Как минимум их ждало разжалование и отправка на фронт.

«Так что же подтолкнуло Лемана на работу с красными? – продолжал думать он, направляясь на встречу с начальником управления имперской безопасности – Выгода? Но в чем? Что могли ему дать сталинские агенты? У него за душой, что в тридцатых, что теперь, нет ни пфеннига. Он как жил со своей женой до войны в скромной квартире на Зименсштрассе, так и продолжает жить – Гиммлер мысленно поправил себя в своих рассуждениях. Леман уже не жил в своей квартире, а находился в подвале гестапо под усиленной охраной – Может быть страх? Но какой? Чего ему было бояться? Ну, левачил по молодости. Все мы оттуда вышли. Нам-то уж больше есть чего бояться…»

Сейчас он невольно вспомнил «грехи» ближайшего окружения Гитлера. Эти грехи при удобном случае можно было вменить в вину соратникам фюрера, а уж за расплатой дело бы не стало. Геббельс, этот хромой болтун, поносил фюрера в двадцатых годах последними словами, требуя от слушавших его бюргеров, выкинуть национал-социализм на помойку истории. Мало того, в двадцать пятом он предложил исключить Гитлера из партии. А теперь мелит совсем другое. Да и не мудрено. Ведь тогда его попросту купили. Предложили место главного редактора партийной газеты с окладом двести марок, он и согласился, развернув свою луженую глотку совсем в другую сторону, начал работать на Штрассера2…

О Штрассерах лучше не вспоминать – подумал он, но мысли продолжали роиться в его голове – Геббельс стал секретарем Отто, а я секретарем Грегора. А потом мы попросту сдали Гитлеру своих боссов. Это потом Гесс3* и Геббельс сочинили сказку для немцев о том, как мы боролись с врагами рейха. Врагами? Да какие они были враги? В этой борьбе за власть Гитлер не пожалел даже Эрнста Рема4**, с которым был на «ты» и которого называл своим братом. Конечно, Рэм был гомосексуалистом. Это бросало тень на партию и порочило звание настоящего арийца. Но дело было в другом. Рэм позарился на единовластие фюрера. Не сделай он этого, до сих пор бы таскал в постель смазливых парней. Фюрер на многое может закрывать глаза, если это не грозит его власти. Ведь он прекрасно знал о сексуальных «играх» Гесса5***, но терпел – Гиммлер вспомнилось, как Гитлер бросил в камин докладную записку партийной разведки с подробным описанием и даже фотографиями «забав» партайгеноссе Гесса – Да, фюрер может держать свое окружение на коротком поводке. Грешите, ребята, только не претендуйте на мое место. Ах, фюрер, фюрер, помнишь ли ты, что именно я первым назвал тебя фюрером партии и нации. Потом уже пропаганда Геббельса растиражировала это клише. Но первым был я. Но ведь не скажешь тебе об этом. И никто не скажет…»

Он приказал водителю остановиться за два квартала от нужного ему дома, достал из-под сиденья саквояж, в котором лежала гражданская верхняя одежда. Рейхсфюрер, натянув на себя утепленный светлый плащ и фетровую шляпу такого же цвета, вышел из машины. Ему казалось, что гражданская одежда делала его незаметным среди немногочисленных прохожих. Но начищенные до блеска хромовые сапоги резко контрастировали с его обликом.

Кальтенбрюннера он заметил еще издалека. Сутулая фигура шефа управления имперской безопасности, одетого тоже в гражданскую одежду, маячила среди стволов старых лип.

«Ну и выпендрелся – подумал Кальтенбрюннер, заметив приближающегося рейхсфюрера – Хоть бы сапоги снял, а то скрипят на всю улицу».

– Прекрасна погода сегодня, Эрнст – обратился Гиммлер к Кальенбрюннеру, протягивая руку для рукопожатия. Оба понимали, что в данной ситуации вскидывать руку и произносить традиционное «Хайль Гитлер» было необязательным.

– Так точно, господин рейхсфюрер – отчеканил шеф РСХА.

«Вот ведь салдофон – подумал Гиммлер, с неприязнью ощущая липкость холодной руки Кальтенбрюннера – Волнуется. Эдак он так мне всю игру сломает…»

– Давайте, Эрнст, без официоза. Мы ведь не на плацу и не в казарме.

– Слушаюсь, господин рейхсфюрер.

«Ну да черт с тобой – размышлял Гиммлер – Тебя, видно, не переделаешь»

– Пройдем в дом, Эрнст. Там и поговорим – Гиммлер заметил, как дернулось лицо собеседника и продолжил – Да вы не переживайте, там прослушки нет.

«Так я тебе и поверил – мысленно ответил Кальтенбрюннер – У тебя под каждым стулом по жучку».

Они направились по асфальтированной дорожке к дому. И каждый сделал незаметный жест рукой для включения диктофонов, лежавших у них в карманах.

– Ну и как он себя ведет? – спросил Гиммлер, когда они уже сели в кресла напротив полыхающего камина.

– Он ничего не отрицает – чуть помедлив, ответил Кальтенбрюннер – Говорит, что работал один. Связь поддерживал с красными через человека в русском посольстве…

– Вы хотите сказать, Эрнст, что он работал на них до июля 1941 года?6

– Думаю, что он работал на красных до момента своего ареста, господин рейхсфюрер…

– Но тогда с кем он поддерживал связь? Остальные что-то об этом неизвестном говорят?

– Остальные о нем ничего не знают.

– Вы уверены или это ваши предположения?

– Уверен. Мы загоняли им иглы под ногти, пропускали ток через гениталии…

– Давайте без подробностей – Гиммлер раздраженно прервал Кальтенбрюннера – Я знаю, что вы безупречно выполняете приказ фюрера7*. Вы сделали анализ этой шпионской сети?

– Так точно, господин рейхсфюрер – Кальтенбрюннер извлек из внутреннего кармана своего цивильного пиджака сложенный лист бумаги и протянул его Гиммлеру.

Рейхсфюрер водрузил на нас свое золоченое пенсне и принялся разглядывать аккуратно составленную с немецкой педантичностью схему, озаглавленную «Verbindugen der Roten Kapelie»8**.

«Бог, ты мой! Целая паутина! И это под самым нашим носом. Узнает фюрер, не сносить нам головы – размышлял он – Харро Шульце-Бойзен, министерство авиации – читал он – Арвид Харнак9, доктор философии и филологии, министерство экономики; Эрвин Гертс, полковник авиации; Гюнтер Вайзенборн, министерство пропаганды; Эрика фон Брокдорф, графиня; гауптштурмфюрер СС Вильгельм Леман, шеф реферата отдела IV Е/1 гестапо10… Кошмар! Это целый заговор. Да, заговор. Этой идеи и нужно держаться. Пусть это будет не заговор красных, а точнее не только красных, но и происки евреев. В эту версию фюрер быстрее поверит…»

– Интересная картинка, Эрнст. Вы понимаете, чем это пахнет? Трибуналом как минимум. Я думаю, что фюреру будет приятно узнать, что РСХА раскрыло заговор жидо-массонов – Гиммлер выразительно блеснул глазами через свое пенсне на Кальтенбрюннера.

Тот понял намек шефа, но все же решил уточнить детали.

«Бог, ты мой! Целая паутина! И это под самым нашим носом. Узнает фюрер, не сносить нам головы – размышлял он – Харро Шульце-Бойзен, министерство авиации – читал он – Арвид Харнак***, доктор философии и филологии, министерство экономики; Эрвин Гертс, полковник авиации; Гюнтер Вайзенборн, министерство пропаганды; Эрика фон Брокдорф, графиня; гауптштурмфюрер СС Вильгельм Леман, шеф реферата отдела IV Е/1 гестапо11… Кошмар! Это целый заговор. Да, заговор. Этой идеи и нужно держаться. Пусть это будет не заговор красных, а точнее не только красных, но и происки евреев. В эту версию фюрер быстрее поверит…»

– Интересная картинка, Эрнст. Вы понимаете, чем это пахнет? Трибуналом как минимум. Я думаю, что фюреру будет приятно узнать, что РСХА раскрыло заговор жидо-массонов – Гиммлер выразительно блеснул глазами через свое пенсне на Кальтенбрюннера.

Тот понял намек шефа, но все же решил уточнить детали.

– А как быть с русскими?

– А что в России евреи перевелись? Да и в Америке тоже. А вот этого – Гиммлер ткнул пальцем в фамилию Лемана на схеме – здесь не должно быть вообще. Вам понятно, Эрнст?