Миклухо-Маклай: Белый папуас

Вторая Петербургская гимназия

После смерти отца семья Миклух перебралась в Петербург. Екатерине Семёновне удалось добиться причисления детей к потомственному дворянству, что открывало им дорогу в казенные учебные заведения. Для Николая выбор пал на Вторую Петербургскую гимназию — одну из старейших и самых известных в столице.

Гимназия эта была типичным учебным заведением николаевской эпохи. Главными добродетелями здесь считались послушание, усидчивость и зубрежка. Учеников заставляли часами заучивать наизусть латинские тексты, решать однотипные математические задачи, пересказывать параграфы учебников. Творческая мысль не поощрялась, самостоятельность суждений пресекалась. Учителя, в большинстве своем люди равнодушные и утомленные, отбывали свои часы, не особенно заботясь о том, что оставалось в головах воспитанников.

Николай в эту систему не вписывался. Живой, впечатлительный, любознательный мальчик, привыкший к домашней свободе и материнской мягкости, задыхался в атмосфере казенного формализма. Уроки казались ему скучными, требования — бессмысленными, наказания — унизительными.

Пропуски и конфликты

Очень скоро Николай прослыл среди учителей «трудным учеником». Он пропускал занятия — и не потому, что ленился, а потому, что не видел в них пользы. Вместо того чтобы сидеть в душном классе, он уходил гулять по городу, посещал музеи, читал книги из отцовской библиотеки, часами рассматривал географические атласы и мечтал о дальних странах.

Учителя расценивали это как нерадивость и распущенность. Его наказывали, оставляли после уроков, вызывали мать. Екатерина Семёновна, сама бывшая учительницей в домашней школе, понимала сына лучше других, но вынуждена была подчиняться общим правилам. Она уговаривала Николая быть прилежнее, не спорить с наставниками, не навлекать на себя гнев начальства.

Но характер мальчика уже тогда отличался упрямством. Он не умел притворяться и не желал делать вид, что ему интересно то, что наводило тоску. Конфликты с учителями становились все острее. Однажды он едва не был отчислен — спасло лишь заступничество матери, обивавшей пороги начальственных кабинетов.

Что дала гимназия?

Было бы несправедливо утверждать, что гимназические годы прошли для Николая впустую. При всей убогости тогдашней системы образования, Вторая Петербургская гимназия давала своим воспитанникам определенный багаж знаний. Николай неплохо освоил латынь, изучил основы математики, истории, географии. Он свободно читал по-немецки и по-французски — языки, которым его еще дома обучила мать, а в гимназии он лишь отточил эти навыки.

Но главным приобретением гимназических лет стали не знания, а опыт. Опыт противостояния системе, опыт отстаивания собственного достоинства, опыт выживания в среде, которая тебе чужда. Все это очень пригодится Миклухо-Маклаю в будущем, когда ему придется выживать в условиях куда более суровых, чем петербургский класс.

К тому же именно в гимназические годы у Николая пробудился интерес к естественным наукам. Учитель естествознания, старый чудаковатый немец, единственный из всех педагогов сумел заинтересовать мальчика. Он рассказывал о растениях, животных, минералах так, словно это были герои увлекательного романа. Николай начал собирать гербарии, коллекционировать камни, зачитываться книгами о путешествиях натуралистов.

Мечты о дальних странах

В отцовской библиотеке, чудом сохранившейся после всех переездов, Николай нашел несколько книг, которые определили его судьбу. Это были описания путешествий Джеймса Кука, Александра Гумбольдта, Чарльза Дарвина. Мальчик часами просиживал над пожелтевшими страницами, рассматривал гравюры с изображением тропических островов, экзотических животных, людей с кожей другого цвета.

Особенно поразила его книга о Новой Гвинее — огромном острове к северу от Австралии, который в середине XIX века оставался одним из самых неизученных мест на планете. Европейцы лишь изредка высаживались на его берега, и то ненадолго: слишком опасным казался этот край, населенный, по слухам, свирепыми каннибалами. Николай, тогда еще подросток, дал себе слово, что когда-нибудь побывает на этом загадочном острове.

Кто бы мог подумать, что эта детская мечта осуществится? Что мальчик из бедной петербургской семьи, двоечник и прогульщик, через полтора десятилетия станет первым европейцем, который не просто ступит на берег Новой Гвинеи, но и проживет среди ее обитателей долгие месяцы, завоевав их доверие и навсегда войдя в их легенды?

Отрочество в тени бедности

Гимназические годы были омрачены не только конфликтами с учителями, но и постоянной нуждой. Семья жила на грани выживания: Екатерина Семёновна зарабатывала черчением карт, но этих денег едва хватало на самое необходимое. Николай донашивал одежду старших братьев, ходил в стоптанных сапогах, нередко голодал.

Бедность сделала его уязвимым для насмешек. Одноклассники из более обеспеченных семей дразнили его за поношенный мундир, за отсутствие карманных денег, за мать, которая «работает, как простая». Николай отвечал на насмешки кулаками, что, разумеется, лишь усугубляло его репутацию «трудного ученика».

Но именно бедность научила его не презирать тех, кто живет иначе. Позже, оказавшись среди папуасов, он не станет смотреть на них свысока, как смотрели на «дикарей» колониальные чиновники. Он будет видеть в них людей, заслуживающих уважения, — потому что сам хорошо знал, каково это, когда на тебя смотрят сверху вниз.

Конец гимназической эпохи

Гимназию Николай все-таки окончил — хотя и без блеска. В его аттестате не было выдающихся оценок, а в характеристике, составленной надзирателем, отмечалось: «Ученик Миклуха имеет хорошие способности, но нрав упрямый и к казенной дисциплине не склонен». Эта фраза могла бы стать эпиграфом ко всей его дальнейшей жизни.

Впереди был университет — Петербургский, один из лучших в стране. Екатерина Семёновна мечтала, что сын получит солидную профессию — юриста или чиновника — и выбьется из бедности. Николай же мечтал о другом: о науке, о путешествиях, о дальних странах.

Он поступил на физико-математический факультет Петербургского университета. Это был компромисс: естественные науки считались занятием более достойным, чем, скажем, литература или искусство, но все же не настолько престижным, как юриспруденция. Мать согласилась, надеясь, что сын со временем остепенится.

Она не знала, что через год ее сына исключат из университета за участие в студенческих волнениях, и на этом его петербургская академическая карьера закончится навсегда. Но это уже тема следующей главы.

А пока — юноша, вчерашний гимназист, стоит на пороге новой жизни. За спиной у него годы скучных уроков и несправедливых наказаний, бедность и унижения, рано умерший отец и вечно усталая мать, книги о дальних странах и детская клятва побывать на Новой Гвинее. Впереди — университет, а значит, свобода, новые знакомства, новые идеи. И первый в его жизни серьезный конфликт с государством.

Глава 4. Вольнодумец поневоле

1863 год стал переломным для целого поколения русской молодежи. В воздухе висело напряжение: страна еще не оправилась от отмены крепостного права, в Царстве Польском разгоралось восстание, в университетских коридорах звучали запрещенные речи. Именно в этот бурлящий котел попал семнадцатилетний Николай Миклуха, поступив на физико-математический факультет Петербургского университета.

Для юноши, вырвавшегося из-под гимназической опеки, университет стал глотком свободы. Здесь не было надзирателей, следящих за каждым шагом, не было обязательной зубрежки, не было унизительных наказаний. Здесь были профессора, читавшие лекции о последних достижениях науки, и студенты, спорившие до хрипоты о политике, философии, будущем России.

Николай с жадностью окунулся в эту новую жизнь. Он посещал лекции по естествознанию, анатомии, химии, записывался в студенческие кружки, участвовал в диспутах. Впервые за долгие годы он почувствовал себя в своей среде — среди людей, которых, как и его, волновали не чины и карьера, а истина и справедливость.

Время больших надежд и больших разочарований

Начало 1860-х годов было временем больших надежд. Отмена крепостного права в 1861 году воспринималась молодежью как начало великих преобразований. Казалось, еще немного — и Россия станет свободной, просвещенной, справедливой страной. Студенты читали Герцена и Чернышевского, спорили о конституции, о правах личности, о народном благе.

Но реальность оказалась суровее мечтаний. Реформы Александра II продвигались медленно и половинчато. Цензура ужесточалась, инакомыслие преследовалось. В университетах вводились новые ограничения: плата за обучение выросла, студенческие организации были запрещены, надзор за учащимися усилен.

Особенно острым был польский вопрос. В январе 1863 года в Царстве Польском вспыхнуло восстание против российского владычества. Значительная часть русской молодежи сочувствовала восставшим, видя в них борцов за свободу. Правительство отвечало репрессиями, и студенческие кружки становились местом, где открыто обсуждали недопустимость подавления восстания.

Студенческие волнения

Петербургский университет осенью 1863 года напоминал пороховую бочку. Студенты проводили сходки, собирали подписи под петициями, требовали отмены новых ограничений. Администрация отвечала угрозами и отчислениями. Назревал взрыв.

Николай Миклуха не был лидером студенческого движения. Он не произносил зажигательных речей, не писал прокламаций, не состоял в тайных обществах. Но он был честным и прямым человеком, который не умел молчать, когда на его глазах творилась несправедливость. Он посещал сходки, подписывал петиции, вступал в споры с теми, кто призывал к смирению.

В феврале 1864 года волнения достигли пика. Студенты устроили демонстрацию в поддержку польских повстанцев. Власти ответили жестко: зачинщиков арестовали, многих отчислили. Среди тех, кто попал под репрессии, оказался и Николай Миклуха.

Исключение

Официальная формулировка была сухой и беспощадной: «За участие в студенческих беспорядках и нарушение университетского устава». К этому добавлялось самое страшное — «без права восстановления в российских университетах».

Для юноши, мечтавшего о научной карьере, это был удар сокрушительной силы. Дорога к образованию в России закрывалась навсегда. Никакие прошения, никакие заступничества не могли изменить решения властей. Мать, узнав о случившемся, слегла от горя: все ее надежды на то, что сын получит диплом и выбьется в люди, рухнули в один миг.

Сам Николай переживал случившееся тяжело, но внешне держался спокойно. Он понимал, что не мог поступить иначе. Поддержать польских студентов, выступавших за свободу, было для него не политическим жестом, а нравственным долгом. Позже он напишет в одном из писем: «Меня исключили за то, что я не захотел быть подлецом».

Развилка

Итак, семнадцатилетний юноша оказался перед выбором. Пути в российские университеты закрыты. Оставаться в Петербурге — значит прозябать без дела, быть под надзором полиции, видеть, как рушатся мечты. Но был и другой путь — уехать за границу и продолжить образование там.

Европейские университеты — в Германии, Швейцарии, Франции — принимали российских студентов без особых препятствий. Более того, уровень преподавания естественных наук там был выше, чем в России. Для человека, мечтавшего о карьере натуралиста, Германия была идеальным выбором.

Но для поездки нужны были деньги, которых у семьи не было. Екатерина Семёновна, оправившись от первого потрясения, сделала то, что делала всегда, — нашла выход. Она продала последние ценные вещи, заняла денег у родственников, собрала сыну минимальную сумму на первое время. Это было жертвой, о которой Николай будет помнить всю жизнь.

Отъезд

Весной 1864 года Николай Миклуха сел на пароход, отправлявшийся в немецкий порт Штеттин. Ему было восемнадцать лет. В кармане лежал паспорт, выданный с трудом, несколько рекомендательных писем и немного денег. Впереди была неизвестность.

Именно в этот момент, оформляя документы для заграничной поездки, он впервые подписался новой фамилией — «фон Маклай». Возможно, он хотел порвать с прошлым, начать жизнь с чистого листа. Возможно, рассчитывал, что иностранная фамилия откроет больше дверей в европейском обществе. А возможно, просто отдал дань семейной легенде о шотландском предке.

Как бы то ни было, с этого момента Николай Миклуха исчезает из документов. Вместо него появляется Николас фон Маклай — молодой человек с неопределенным статусом, блестящими способностями и твердым намерением стать ученым.

Уроки изгнания

Изгнание из России стало для Миклухо-Маклая тяжелым, но полезным уроком. Он рано понял, что государство может быть несправедливым, что честность не всегда вознаграждается, что путь к цели не бывает прямым. Но он вынес из этого опыта и нечто большее — понимание ценности свободы.

Свобода — вот что станет главной ценностью его жизни. Свобода мыслить, свобода искать, свобода идти туда, куда зовет сердце. Ради этой свободы он готов был терпеть лишения, рисковать жизнью, жить вдали от родины. И именно эту свободу он будет отстаивать всю свою жизнь — не только для себя, но и для тех, кого мир считал низшими существами.

Впереди были немецкие университеты, встречи с великими учеными, первые экспедиции. Впереди была Новая Гвинея — заветная цель, о которой он мечтал с детства. Но путь к ней лежал через годы учебы, через сомнения и разочарования, через медленное, кропотливое восхождение к вершинам науки.

А пока — молодой человек с необычной фамилией стоит на палубе парохода и смотрит на удаляющийся берег. Он не знает, что ждет его впереди. Не знает, что через несколько лет его имя станет известно всему миру. Не знает, что ему предстоит пережить то, что не выпадало на долю ни одному европейцу до него. Он знает только одно: назад дороги нет.

Глава 5. Немецкие университеты

Осенью 1864 года восемнадцатилетний Николай Миклуха, теперь уже именовавший себя Николаем фон Маклаем, ступил на германскую землю. Впереди были годы учения — может быть, самые важные годы в его жизни. Именно здесь, в немецких университетских городах, из исключенного студента-вольнодумца должен был вырасти серьезный ученый-натуралист.

Гейдельберг: первый приют

Первым немецким городом, принявшим молодого изгнанника, стал Гейдельберг — древний университетский центр на берегу Неккара. Гейдельбергский университет, основанный еще в XIV веке, пользовался славой одного из самых свободных и космополитичных учебных заведений Европы. Сюда съезжались студенты со всего мира — из России, Польши, Англии, Америки. Русская колония была особенно многочисленной: здесь учились будущие врачи, юристы, естествоиспытатели, многие из которых позже станут гордостью российской науки.

Николай записался на лекции по естественным наукам. Он изучал ботанику, зоологию, сравнительную анатомию, химию. Деньги, собранные матерью, таяли быстро, и вскоре ему пришлось жить впроголодь. Он снимал крошечную комнату на окраине города, питался хлебом и дешевым супом, донашивал петербургскую одежду. Но все это казалось мелочью по сравнению с тем счастьем, которое давала ему наука.

В Гейдельберге Николай впервые почувствовал вкус настоящей академической свободы. Здесь не было казенной дисциплины, никто не следил за поведением студентов, профессора общались с учениками на равных. Он мог выбирать лекции по своему усмотрению, работать в лабораториях, посещать библиотеки. И впервые за долгие годы он учился с удовольствием.

Лейпциг и Йена: поиск призвания

Из Гейдельберга Николай перебрался в Лейпциг, а затем в Йену. Этот академический маршрут не был случаен: молодой человек искал свой путь в науке, пробовал разные направления, прислушивался к разным учителям.

В Лейпцигском университете он углубился в изучение медицины. Анатомия, физиология, патология — эти дисциплины казались ему ключом к пониманию человека. Он часами просиживал в анатомическом театре, изучая строение человеческого тела, поражаясь сложности и совершенству природы. Но постепенно он понял, что чистая медицина его не увлекает. Его интересовал не столько больной человек, сколько человек вообще — его место в природе, его происхождение, его разнообразие.

Ответы на эти вопросы могла дать сравнительная анатомия и зоология. И судьба привела Николая в Йенский университет, где преподавал Эрнст Геккель — один из самых ярких и смелых естествоиспытателей своего времени.

Эрнст Геккель: учитель и друг

Эрнст Геккель был фигурой выдающейся. Молодой, энергичный, страстно увлеченный своей наукой, он собирал полные аудитории. Его лекции по зоологии и эволюционной теории производили на студентов ошеломляющее впечатление. Геккель был горячим сторонником учения Чарльза Дарвина — теории, которая в те годы вызывала ожесточенные споры во всем мире.

Для Николая Маклая встреча с Геккелем стала судьбоносной. Учитель разглядел в застенчивом русском студенте недюжинные способности и взял его под свое покровительство. Он пригласил Николая работать в своей лаборатории, поручал ему все более ответственные задания, брал с собой в научные поездки.

Между учителем и учеником сложились отношения, выходившие за рамки обычного академического общения. Геккель видел в Маклае не просто талантливого студента, но будущего коллегу, способного продолжить его дело. Николай же обрел в Геккеле то, чего ему не хватало после смерти отца, — старшего наставника, пример для подражания, человека, который верил в него.

Впоследствии их пути разойдутся: Геккель будет все больше склоняться к теоретическим обобщениям, порой сомнительным с научной точки зрения, а Маклай — к кропотливой полевой работе, к эмпирическому изучению природы и человека. Но благодарность к учителю Николай Николаевич сохранит на всю жизнь.

Становление исследователя

Годы учения в Германии сделали из вчерашнего гимназиста-вольнодумца настоящего ученого. Маклай освоил методы сравнительной анатомии, научился работать с микроскопом, препарировать животных, вести научные дневники. Он публиковал первые статьи в немецких научных журналах, участвовал в заседаниях научных обществ.

Особенно увлекала его проблема изменчивости живых организмов. Дарвиновская теория эволюции, с которой познакомил его Геккель, открывала новые горизонты. Если все живые существа произошли от общих предков, если виды изменяются под влиянием среды, то где в этой картине место человеку? Каково происхождение человеческих рас? Почему люди, живущие в разных частях планеты, так отличаются друг от друга — цветом кожи, чертами лица, обычаями?

Эти вопросы все сильнее захватывали молодого ученого. Он понимал, что ответы на них нельзя найти в лаборатории или в музейных коллекциях. Нужно ехать туда, где живут люди, не затронутые европейской цивилизацией, — в Африку, в Южную Америку, на острова Тихого океана. Нужно изучать их не по книгам, а вживую, изо дня в день наблюдая их быт, язык, обычаи.

Но до главной экспедиции было еще далеко. Сначала предстояло проверить себя в более близких путешествиях, набраться опыта полевой работы, доказать — себе и другим, — что он способен на большее, чем кабинетные штудии.

Новая фамилия — новая судьба

Именно в германские годы окончательно утвердилась новая фамилия нашего героя. В Гейдельбергском университете он впервые официально записался как «N. von Maclay». Приставка «фон», указывавшая на дворянское происхождение, была, строго говоря, самочинством: никаких прав на немецкое баронство у семьи Миклух не было. Но молодой человек, по-видимому, не придавал этому большого значения.

Для него новая фамилия была символом нового начала. Она позволяла отстраниться от прошлого — от исключения из университета, от бедности, от унижений. Она создавала образ, который открывал двери в европейском научном сообществе. А кроме того, в ней звучала память о семейной легенде — о шотландском предке, чья кровь, возможно, текла в его жилах.

Пройдут годы, и он соединит обе фамилии — старую и новую — в одну, двойную. «Миклухо-Маклай» — так он подпишет свои главные труды, и под этим именем войдет в историю. Пока же, в середине 1860-х годов, он был просто Николаем Маклаем, студентом, мечтающим о дальних странствиях.

Разлука с родиной

Жизнь в Германии не была легкой. Маклай тосковал по семье, по матери, по братьям. Письма в Петербург шли долго, ответы — еще дольше. Денег не хватало, приходилось постоянно экономить. Временами накатывало отчаяние: стоило ли уезжать? Не лучше ли было смириться, остаться в России, найти службу?

Но он гнал эти мысли прочь. Возвращение означало бы поражение, а он не привык проигрывать. К тому же впереди забрезжила надежда: Геккель предложил ему принять участие в научной экспедиции. И не куда-нибудь, а на Канарские острова — в Атлантику, к берегам Африки.

Для молодого натуралиста это был шанс, который нельзя было упускать. Первая настоящая экспедиция, первая полевая работа, первая возможность применить на практике все, чему он научился. Маклай согласился без колебаний.

Впереди были Канарские острова, Марокко, Красное море — первые шаги на пути, который приведет его на Новую Гвинею. Пока же он был просто студентом, собирающим чемодан для первого в своей жизни большого путешествия.

Глава 6. Первая кровь науки: Канары и Марокко

Научная карьера, как и любая другая, начинается с малого. Прежде чем стать исследователем Новой Гвинеи, Миклухо-Маклаю предстояло пройти суровую школу полевой работы. И первой ступенью этой школы стали Канарские острова — затерянный в Атлантическом океане архипелаг, куда в 1866 году его пригласил Эрнст Геккель.

На пороге большого мира

Экспедиция Геккеля на Канарские острова была задумана как чисто научное предприятие. Молодой профессор Йенского университета, увлеченный дарвиновской теорией эволюции, хотел изучить морскую фауну Атлантики, собрать коллекции беспозвоночных животных и проверить некоторые теоретические предположения. Для Маклая участие в этой поездке было не только возможностью набраться опыта, но и испытанием — проверкой на прочность, на способность переносить трудности экспедиционной жизни.

Путешествие началось осенью 1866 года. Дорога из Йены до Канарских островов сама по себе была приключением: поезда, дилижансы, пароходы, таможни, ночевки в дешевых гостиницах. Маклай вел путевой дневник, в который записывал все, что видел: города, лица, природу. Эти записи — первые страницы огромного литературного наследия, которое он оставит потомкам.

Лансароте: остров вулканов

Местом работы экспедиция выбрала остров Лансароте — самый восточный из Канарского архипелага. Это был суровый край: черные вулканические поля, выжженные солнцем равнины, редкие оазисы зелени. Местное население — потомки испанских колонистов и коренных жителей, гуанчей, — жило бедно, занимаясь рыболовством и скудным земледелием.

Для молодого натуралиста Лансароте стал настоящей лабораторией под открытым небом. Вместе с Геккелем и другими участниками экспедиции Маклай собирал морских животных на литорали — прибрежной полосе, обнажающейся во время отлива. Губки, медузы, ракообразные, моллюски — все это тщательно препарировалось, описывалось, зарисовывалось.

Особенно интересовали Маклая известковые губки — примитивные многоклеточные организмы, строение которых было тогда еще слабо изучено. Он часами просиживал над микроскопом, изучая мельчайшие детали анатомии этих существ. Итогом этой работы стало открытие нового вида губок, который он описал в своей первой самостоятельной научной статье.

Научная инициация

Первая научная публикация — событие в жизни любого ученого. Для двадцатилетнего Маклая она имела особое значение: это было доказательство, что он способен на оригинальное исследование, что его не зря считают подающим надежды учеником Геккеля. Статья вышла в немецком научном журнале и была благожелательно встречена специалистами.

Но не только научными успехами запомнилась Канарская экспедиция. Она стала для Маклая школой выживания в непривычных условиях. Ему приходилось работать под палящим солнцем, ночевать в палатке, питаться скудной пищей, терпеть укусы насекомых, мириться с отсутствием самых элементарных удобств. Все это закалило его характер и подготовило к будущим испытаниям.