Сейф для колбасы и сыра

Как Ирина Семеновна с мужем прощалась

1

Не успел человек преставиться – этот явился.

Ирина Семеновна даже днем к двери не подходила, а тут среди ночи открыла, не спросив, кто там и зачем пожаловал.

Незваный гость переступил через порог. Долго-долго стучал тяжелыми подошвами об пол. На коврик летели комья грязного снега. Посетитель снял куртку, отряхнул ее и повесил у входа. На соседних крючках оказались его шапка и шарф. Из портфельчика то ли темно-коричневого, то ли черного цвета он достал бахилы. Нацепил их на сапоги, прыгая на левой и правой ноге поочередно. Всё это проделывалось молча. Ирина Семеновна, может, и сама обратилась бы к незнакомцу, но завязать разговор не получалось из-за липкого кома в горле.

Гость уверенно направился в зал. «Как у себя дома, ей богу», – подивилась хозяйка. Миновал кособокое трюмо и сервант с посудой. Прошел мимо кухни. Там, на полу, рядом с чудом уцелевшей тарелкой, в луже супа лежал Геннадий Васильевич. «Как живой!» – любят причитать бабки на похоронах. А тут… Взглянешь на него, и сразу понятно – мёртвый. Оттого Ирина Семёновна старалась на своего Генку не смотреть. Опустив глаза, поспешила за гостем.

Посетитель удобно устроился в кресле. Это было любимое Генино место в квартире, и занимать его Ирине Семёновне не разрешалось. Как-то раз муж ушел на кладбище, где сторожем работал. Вернулся, а дырок в обивке нет – заштопала. Прибежал на кухню, слюной брызжет: «Уууууу! Дура! Лучше б ты себе рот зашила». Эх, как ей тогда досталось. Бить-то Гена ее никогда не бил, но обматюгать мог. Да с такими вывертами, что Ирина Семеновна вместо того, чтоб обидеться, – заслушивалась. К старости всяких причуд у Геннадия Васильевича прибавилось, но супруга старалась к ним относиться с пониманием.

Год назад был случай: домой пришел поздно, хотя смена у него еще утром кончилась. Топтался в дверях, сам бледный и трезвый. Мялся-мялся, ничего не хотел рассказывать, но Ирина Семёновна всё же вытянула из него признание: «Сегодня начальник получку принес. Как и надо по календарю, без задержек. Дай, думаю, и пенсию заберу. В банке выдали всё как полагается. Я те и эти деньги вместе сложил, а пачку, с ноготок толщиной, в конверт сунул. Иду домой – в боку закололо, да сильно так, аж в глазах темно. Сел на ближайшую лавку. Когда в себя пришел, решил деньги пересчитать. Только начал вроде, они уж и кончились. У подъезда нашего скумекал: в конверт-то я их сунул обратно, а вот в карман – забыл. Прибег к лавочке, а там… шиш».

Случилось это совсем некстати. Ирине Семёновне зарплату только в конце месяца выдавали, она работала вахтёром в элитной многоэтажке. Пенсия и общие сбережения на лечение вышли: ее мучили приступы кашля, а сиропы, выписанные врачом городской больницы, не помогали. Дошло до воспаления легких. Полтора месяца Ирина Семёновна лежала в частной клинике, еле выкарабкалась.

Чтобы с голода не умереть, пришлось продать серебряной крестик и иконы с драгоценными окладами. Образа достались Ирине Семёновне от бабки, а той от прабабки. За женины сокровища Гене удалось выручить небольшие деньги.

Еще, бывало, мороз стоит такой, что все школы в округе закрыты, а Геннадий Васильевич на кладбище идет без тулупа. Потом забоялся, что голова простынет. Раз шапку нацепил и больше никогда не снимал. Вон, даже сейчас на кухне в ней лежит. Сказал, в шкафу нашел. Откуда она там, одному Богу известно: Гена до того головных уборов не носил, Ирина Семёновна зимой волосы пуховым платком покрывала, а вещи единственного сына давно раздала, ему только исполнилось двадцать, когда в аварии разбился. То кладбище, где Матвеюшка похоронен, и сторожил Геннадий Васильевич.

«Совсем я одна осталась!» – подумала Ирина Семёновна. Из глаз брызнуло, и тотчас перед ее носом нарисовалась рука с платком. Так гость хотел услужить вдове и заодно напомнить о своем присутствии. «Тряпочка-то влажная. Видно, я не одна в нее сегодня плакалась», – решила Ирина Семёновна, возвращая платок владельцу. Немного успокоившись, она принялась разглядывать посетителя. Звали его то ли Вадиком, то ли Владиком. Был он не толстым и не тонким. Говорил не тихо и не громко. Волосы – серые, глаза – блеклые, лицо – невзрачное. На такого можно три часа неотрывно смотреть, но стоит ему выйти из комнаты, внешность его сразу забывается. Ирина Семёновна покосилась в ту сторону, где стояла рождественская ель: хотела убедиться, что посетитель ей не чудится и отражается в зеркальной поверхности шаров.

Смысл произносимых им фраз ускользал от Ирины Семёновны. Она никак не могла сосредоточиться. Поняла, что перед ней – ритуальный агент. Он обещал облегчить подготовку похорон, с бесстрастным лицом сыпал словами «участие», «чуткость», «уважение». Потом бережно достал из портфельчика цветной каталог с гробами и лентами. Показал те позиции, которые отличались от прочих приличным качеством и выгодной ценой, наконец, протянул Ирине Семёновне договор и ручку.

Она уж было поставила подпись, но в дверь позвонили. Приехала скорая, с ней – полиция. Пока не кончилась суета, Ирина Семёновна пряталась за холодильником – тихонько сидела на табуретке и ждала. Всем распоряжался то ли Вадик, то ли Владик. Он предложил полицейскому чай, толковал про какие-то проценты и просил не обделять наводками в такое золотое для ритуальных агентов время, как новогодние праздники.

Специалисты констатировали смерть, накрыли Гену простыней и увезли.

Снова перед лицом Ирины Семеновны возникла рука – на этот раз вместо платка пальцы сжимали договор. Строчки на бумаге слились в одну большую кляксу. От чернильного пятна отделились цифры и выстроились в шестизначное число. Вдова схватилась за сердце: это ведь все ее сбережения! Ритуальный агент принялся успокаивать женщину, сказал, что незначительную часть суммы покроет государственная выплата. Да и гроб с венком можно заказать попроще. На том сошлись.

Невзрачный посетитель забрал деньги и растворился в темноте лестничной клетки.

2

Остаток ночи Ирина Семёновна провела в коридоре: лежала на полу, уткнувшись носом в старенький коврик. Из забытья ее вывел телефонный звонок. Кряхтя, она поднялась, ощупала лицо, мокрое от слез, и побежала в ванную умываться. Дзынь-дзынь! Настойчиво дребезжал телефон, призывая хозяйку оставить прочие дела.

Когда Ирина Семёновна подняла трубку, к ней обратился ласковый женский голос:

– Здравствуйте, это вас из морга беспокоят. Вчера к нам привезли… Мм… Геннадия Васильевича Тетёхина, оставили ваши контакты.

– Да. Я его жена, – пролепетала Ирина Семёновна.

– Тело нужно подготовить к похоронам. Обмыть, одеть, причесать. Принесите сегодня до обеда одежду и белые тапочки… Бальзамировать будете?

– Я… Не знаю даже… А нужно?

– Конечно, так тело дольше сохранится. Но данная услуга не входит в перечень бесплатных. Она стоит …надцать тысяч рублей.

– Сколько? – ахнула Ирина Семёновна. Женщина на том конце провода повторила сумму и продолжила:

– Чтобы ваш родственник в гробу выглядел презентабельно, надо нанести грим. За это тоже придется заплатить. Ну и поймите, мы тут зашиваемся. В новогодние праздники в морг в два раза больше трупов поступает – у нас в стране отдых не отдых без летального исхода. Внесите… пожертвование на нужды санитаров, пару тысяч, и мужа вам выдадут вне очереди. Если, конечно, на третий день похоронить хотите. А если нет – ждите до конца праздников. Но там ему грим уже вряд ли поможет.

Как быть с моргом, Ирина Семёновна не знала: «Мне хотя б на кутью деньги наскрести, какие еще дополнительные услуги… Лучше с Вадиком –тьфу! – с Владиком посоветуюсь». Она набрала номер, указанный ручкой на первой странице договора.

Абонент недоступен.

Эту фразу механический голос на том конце провода чеканил снова и снова.

Ирина Семёновна не смогла дозвониться и до ритуального агентства «Аид», которое в документе значилось исполнителем. Тот же голос твердил, что номер набран неправильно.

«Уууууу! Дура!» – обругала себя Тетёхина словами покойного мужа. Теперь она поняла, что ее надули.

3

На обмороки и причитания времени не было.

Ирина Семёновна оделась потеплее, прихватила пакет с вещами покойного и отправилась к элитной многоэтажке, где работала вахтером. «В полицию обращаться нет смысла, – рассуждала она. – Эти мошенники заодно».

Пришлось сесть за руль Гениных «Жигулей», чтобы успеть к половине десятого. В это время из единственного в доме подъезда должен был выйти молодой депутат Ефим Обещалов. Он собирался посетить сиротский приют и вручить детям подарки. О намерениях чиновника Ирина Семеновна узнала от его водителя. Тот любил почесать языком, дожидаясь начальника у служебного лексуса. Стоило депутатскому носу показаться на улице, шофёр умолкал и несся к задней пассажирской двери. Услужливо улыбался, хвалил погоду, а когда Обещалов уж сидел в салоне, поправлял полы его пальто, чтобы не защемить.

В этот раз у подъезда развернулась совсем другая сцена.

В миллиметре от депутатской машины, скрипя тормозами, встали дряхлые «Жигули». Недовольным фырчанием «копейка» давала понять: будь ее воля, она хорошенько намяла бы бока лексусу – в отместку за хамское поведение его собратьев на дорогах.

Вместо того, чтобы поприветствовать начальника заискивающей улыбкой, водитель вплотную приблизился к «Жигулям» и затарабанил костяшками пальцев по стеклу, отделявшему его от Тетёхиной: «Семёновна! Глаза разуй! В морду чуть не въехала. Совсем обалдела баба», – надрывался шофер. Она резко открыла дверь, отпихнув тем самым ошарашенного водителя, и вывалилась из «копейки» – прямо под ноги депутату.

На его ботинки, начищенные до зеркального блеска, попало немного снега.

Фигура Обещалова уже начала расти вширь, наметилось пузо. Этот недостаток народный избранник скрывал под строгими костюмами: пиджаки, отглаженные брюки, галстуки стали его второй кожей. Пуговицы пальто пока без труда сходились с петлями, но оно всё равно носилось нараспашку. На холоде депутат не задерживался: из теплых комнат он попадал в прогретый салон автомобиля, а оттуда – снова в отапливаемое помещение.

Выражение депутатского лица всегда соответствовало ситуации: на заседаниях думы оно было сосредоточенным, когда произносилась речь со сцены – торжественным, на встречах с общественностью – участливым. Особенность физиономии помогла Обещалову прослыть чиновником, неравнодушным к проблемам избирателей. С такой характеристикой Ирина Семёновна охотно соглашалась: депутат всегда говорил ей «Здравствуйте!» и «До свидания!», даже, бывало, справлялся о здоровье.

Вот и теперь, помогая подняться, спросил, всё ли в порядке.

Тут-то женщина разревелась. Рассказала о смерти мужа, ритуальном агенте, пожертвованиях для морга. Обещалов внимательно слушал и понимающе кивал.

Разговор пора было сворачивать, дабы успеть к началу рождественского утренника. Чиновник велел вдове идти в морг, отдать вещи мужа, как просили санитары, и больше ни о чем не беспокоиться. Организацию погребения он обещал взять на себя.

4

Как и положено, Геннадия Васильевича хоронили на третий день после смерти. Был сочельник.

В траурном зале морга собралась тьма народу. Приехал Обещалов с помощниками, репортеры. Из близких покойного присутствовала только Ирина Семёновна – остальные либо сами померли, либо находились далеко и явиться не смогли. На вопросы журналистов она отвечала скомкано, только и делала, что лепетала благодарности депутату: «Если б не он, я и мужа не похоронила бы, и сама по миру пошла…»

Началось отпевание. Батюшка семенил вокруг гроба, что-то бормотал, крестился слева направо. Возмущенная Ирина Семёновна потребовала остановить святотатство: обряд проводил ряженый.

В рясу облачился выпускник местного театрального института. Как-то в студенчестве он сыграл священнослужителя. Да так хорошо, что сделал это своим основным способом заработка. Никто кроме Ирины Семёновны до сих пор подделку не распознал.

Самозванца увели прочь.

Оправившись после конфуза, траурная процессия двинулась на кладбище, где Геннадий Васильевич столько лет проработал сторожем и в конечном счете должен был обрести покой. За катафалком следовал депутатский лексус, далее автомобили с логотипами газет и телеканалов. Замыкала колонну «копейка». Она едва поспевала за шустрыми иномарками.

Вот и ворота кладбища. Среди памятников и крестов Ирина Семёновна с трудом разглядела сыновью могилу, куда планировалось подхоронить Геннадия Васильевича. Площадку должны были подготовить заблаговременно, до появления траурного шествия. Но вместо ямы участники процессии обнаружили снежную выпуклину.

Прямо на ней стояли мужчины в черных куртках. Лиц не видать, скрыты капюшонами. Неизвестные люди не давали копщикам работать – выбивали лопаты из рук грубыми ботинками.

Завязалась драка.

Массивное тело рухнуло на крест с фотографией Матвея. Топтали не могилу, это сердце Ирины Семёновны давили-давили-давили подошвами.

Женщина упала на колени, взмолилась: «Прекратите, сволочи! Мужа схоронить не даете по-человечески, так хотя бы сына, Матвеюшку моего, не трогайте. Я в гроб к мужу лягу, в землю с ним пойду, чтоб не видеть, как вы…» Вдова сбилась. Ее окружили люди с камерами. Снимали крупным планом влажность глаз, дрожание губ.

Тут выступил Обещалов. Он требовал объяснений.

От группы тяжело дышавших мужчин отделился главный. На глаза надвинут капюшон. Под носом – усы. Сказал депутату: при камерах общаться не будет. Отошли в сторону. Долго говорили вполголоса. С каждой фразой, произнесенной усатым, строгость сходила с физиономии чиновника. Потом и вовсе возникла какая-то ласковость.

Разговор закруглился рукопожатием.

Все разом засобирались.

Уехал катафалк на другой заказ. Затем Обещалов с помощниками. Следом репортеры.

Исчезли здоровяки в куртках.

Остались мятый снег, покосившийся крест и семья Тетёхиных.

5

Темнота густела. Когда солнце совсем скрылось за кладбищенским забором, пошел снег. Ирина Семёновна сидела прямо на мерзлой земле, облокотившись спиной о гроб. Она не замечала ни мрачного пейзажа, ни крепкого мороза, ни нового сторожа, который прибегал уже несколько раз, чтобы предупредить: кладбище закроется в семь, и к этому времени ни вдовы, ни гроба тут быть не должно.

Она никак не могла поверить, что их с мужем бросили, словно ненужные вещи. Горе, притупленное дневными хлопотами, обступало ее, ложилось на плечи, сжимало горло. В голове роились мысли-снежинки: «Завтра Рождество, хоронить не положено. Везти Гену обратно в морг – значит, заказывать еще один катафалк. Где взять деньги? Найти лопату, рыть яму самой… Даже до утра не управлюсь, да и сторож не даст самовольничать. Хоть бы насмерть замерзнуть, и конец мучениям…»

Вдруг впереди обозначилось какое-то шевеление. Ирина Семёновна пригляделась: то, что поначалу она приняла за могильный памятник, оказалось чьей-то спиной. Заморгала, может, от нервов почудилось? Что за чёрт!

И, правда, он самый.

Потихоньку крался на своих копытцах.

Пятачок, козлиная бородка, рожки. Как с картинки сошел.

Протянул лохматую лапу, а в кулаке – золотые зубы:

– Вот, у мужа твоего в морге вытащили. Я забрал, – подмигнул черт. – Люди обыкновенно думают, что с мертвого взять? А ведь нынче человеческое тело – ценный товар. Яички не принес. Противно.

– Какие еще яички? – подскочила Ирина Семёновна.

– Какие-какие. Мужнины. Студенты-медики теперь по ним учить анатомию будут.

– Так почему ж меня не спросили? – продолжала удивляться вдова.

– Им не нужны разрешения, – сказал бес, обнажая клыки. Смешно ему, какая Тетёхина темная. – По закону будущий покойник еще до смерти должен к нотариусу сходить и бумажку на неприкосновенность тела заверить. Документа нет, и яичек нет.

Ирина Семёновна не нашлась, что ответить.

– Да ты не горюй, они ему столько лет были без надобности. Зато глазные яблоки оставили. Тут тонкий расчет, – принялся разъяснять рогатый. – Родные же в рот и в штаны мертвецу не полезут. Вот и обдирают его санитары как липку… Ну что ты вздыхаешь? Сама мужа убила, за то тебе и мучения.

– Не убивала я его! – возмутилась Тетёхина и плюнула в свиное рыло.

Черт прихватил лапой снег. Не торопясь, отерся:

– Вот это зря. Я же с тобой по-хорошему.

Помолчали.

– Семёновна, ты из чего суп варила?

– Так Гена не от отравления помер. Сердечный приступ.

– Приступ, как же. Из чего суп был, спрашиваю? – не унималась морда.

– Куриный, вроде.

– А вода? Ее ты где взяла? У вас же в кранах из-за аварии пусто было.

– Так у меня осталось пару баклажек в кладовке.

По недоуменному выражению лица Ирины Семеновны черт понял, хватит с нее намеков:

– Ты ж бутылки перепутала. Взяла ту, что со святой водой. Это мужа твоего и убило. Тьфу! – сплюнул черт. – Слушай внимательно. Полтора года назад Гена подкараулил меня ночью на кладбище. Схватил за хвост и силком потащил в сторожку. Посадил за стол, налил водки. Стали пить. Первый стакан, второй, третий. Мне хоть бы хны. На него смотрю – глаза уж мутные. Чего ты меня приволок-то сюда, спрашиваю. У него язык заплетается. За годы работы на кладбище, мол, уйму денег скопил: творилось тут всякое, и разные личности за молчание платили пачечками. Очередную получит и в кресле прячет, чтоб ни ты, ни домушники не нашли. Говорит, все отдам, только сына моего с того света вытащи. Я аж водкой поперхнулся. Кашлял-кашлял, потом ответил: «Извини, но это не в моей компетенции. Да и не нужны мне деньги. Для нас, бесов, главный товар – человеческая душа». Он взъерепенился. В потолок пальцем тычет: «А в чьей компетенции? А-а-а-а-а? Егошней что ли?! Так он же сам… Са-а-а-а-ам! Сына у меня отнял!» Все рыло мне слюной забрызгал. Вдруг умолк. Выпили еще. Тут-то Василич и ляпнул, мол, будь он в моей шкуре, вернул бы сына обратно. Я говорю, ну воля твоя.

Он тогда до того упился – уснул мордой в стол. Только захрапел, я и дал деру. Утром твой Гена очнулся, а он уж никакой не Гена, а черт. Как заказывал.

– Черт?! – не поверила своим ушам Ирина Семёновна.

– Не совсем. Обращение требует времени. Может год длиться, а может десятилетия. Всё зависит от самого человека. Некоторые до того прогнили, что и без свиного рыла – бесы. Твой, например, долго сопротивлялся. Даже пачечки брать перестал. Но рога всё равно полезли. Вот он и нацепил шапку.

– А в морге как же, рогов не заметили?

– Туда, Семёновна, и не таких привозят. Санитары ко всему привыкли, – осклабился черт. – Ну ты слушай. Скоро Василич понял, что при виде святых ликов ему худо делается. Иконы твои в гараж снес, а тебе наплел, что продал. Церкви за километр стал обходить. Ночами по кладбищу шастал: меня искал, чтоб отменить обращение. Но я уж наученный, больше ему на глаза не попадался. Да и не в моих это силах.

Со дня на день у него должны были копытца отрасти. Не успели. Ты супчиком покормила, он и помер.

Ирина Семёновна хлопала глазами. Не знала, верить черту или нет. Одно его присутствие допускало, что сказанное им было правдой.

Вдова обернулась к гробу, отодвинула крышку – ладно, не заколотили. На красном атласе белело не лицо – застывшая маска. В сумме лба, век, опущенных уголков губ читалась отрешенность и нездешняя успокоенность. Женщина провела рукой по макушке мужа. Пальцы нащупали остатки спиленных рогов.

– Сама что угодно бы сделала, чтоб сына вернуть, – подумала Ирина Семёновна. Вслух сказала:

– Мне плевать, что он чертом стал. Лопаты достать сможешь?

– Вот еще, руки марать, – скривился бес. – Лучше отвезем гроб к зданию правительства – губернатору под нос, пусть разбирается.

Ирина Семёновна уставилась на черта. Может, ослышалась?

– Давай сами тихонько схороним… Устала я горе напоказ выставлять. Да и как мы в «Жигули» целый гроб уместим? Еще и ехать до другого города часа два, не меньше. Ночью на трассе боязно, я за рулем столько лет не сидела.

Проваливаясь тоненькими ножками в снег, черт подошел к гробу. Взвалил его на спину, покряхтел:

– Ух, тяжело. Но ради благого дела, так и быть, потерплю. Садись, Семеновна, в свое корыто и езжай за мной.

6

«Фыр-фыр!» – фырчала «копейка», таким образом давая понять хозяйке, что считает эту затею сомнительной. Тетёхина мысленно соглашалась с автомобилем: «С чего я, дура, вообще чёрту поверила? Может, он не помочь мне хочет, а в могилу свести».

Подозрения крепли из-за разыгравшейся непогоды. Бес бежал, часто-часто переставляя копытца, оттого поднялась метель. Снег носился вокруг «Жигулей»: залеплял зеркала, издевался над метавшимися туда-сюда дворниками. Пространство утратило цвета, кроме черного и белого. Зато переполнилось шумами. К дребезжанию стекол добавился неотвязный звук «уу-уу». Ветер выл с такой силой, словно разом решил выплеснуть накопившуюся во вселенной тоску.

Невозможно было понять, где небо, а где земля, едет автомобиль по дороге или завис над пропастью. В этом ином мире единственным ориентиром оставался маячивший впереди гроб на ножках.

На подъезде к большому городу ветер утих. Улицы слепили яркими гирляндами. Тысячи лампочек подмигивали прохожим, торопившимся на рождественскую всенощную. Деревянные двухэтажки, зажатые между стеклянными исполинами, походили на пряничные домики. С неба на их худые крыши сыпался снежный сахар.

Несмотря на поздний час, на главной площади было многолюдно. Горожане стекались к храму, стоявшему возле правительственного здания. Они беспокойно оглядывались на женщину и гроб, которые вдруг возникли у дверей белого дома. Одни доставали телефоны, чтобы запечатлеть странную картину, другие опускали головы и ускоряли шаг. Вскоре вокруг Ирины Семёновны образовалась толпа.

Губернатор в ту ночь так и не попал на церковную службу – пришлось созывать срочное совещание по поводу вопиющего случая. О скандале узнали в Москве. Было велено в кратчайшие сроки распутать таинственный клубок.

Ритуального агента поймали. С ним угодили в тюрьму и его сообщники. Та же участь ждала санитаров, вымогавших взятки. Чуть не сел за мошенничество выпускник театрального института, но он быстренько принял священный сан, и получилось, что вроде и не было никакого обмана.

Дошло даже – трудно поверить – до передела ритуального бизнеса. Оказалось, что в маленьком городе, где жили Тетёхины, на этом рынке значились два главных игрока – предприниматель Трупов, выбравший род деятельности, созвучный фамилии, и влиятельный депутат Моржов, точнее его жена. К первому и обратился Ефим Обещалов, когда решил помочь отчаявшейся вахтерше. Моржову это, разумеется, не понравилось, и он направил своих людей на кладбище, чтобы подпортить конкуренту и молодому коллеге похоронную пиар-акцию. Когда Обещалов узнал, кому перешел дорогу, мигом бросил свою затею и поехал в светлые кабинеты мириться.

После этой истории Моржов почти весь свой капитал потратил на откуп от проверок, коими его завалили сверху. Ему даже пришлось отказаться от строительства церкви на кладбище, которое черт избрал для ночных прогулок. На то рогатый и рассчитывал.

Геннадия Васильевича похоронили на следующий день после Рождества. Таких почестей не удостаивались даже самые видные горожане. Погребением руководил обходительный церемониймейстер, гроб опускали в яму на специальном лифте, а вместо могильный плиты установили внушительный бюст. В то время было модно украшать площадки перед входом в образовательные учреждения бронзовыми Ломоносовыми, а Тетёхин уж очень на него походил. Один такой образец пылился в мастерской местного скульптора. Ему потребовались сутки, чтобы превратить известного ученого в кладбищенского сторожа. Крест с фотографией Матвея, пострадавший от стычки с капюшоноголовыми, заменили на добротную мраморную плиту.

После похорон вдова вернулась в квартиру и выпотрошила кресло. Миллионы, хранившиеся под мягкой обивкой, она употребила на покупку дома на берегу Черного моря.

От мягкого климата и сама Ирина Семёновна стала мягче, раздобрела. Дни свои занимала солнечными ваннами и продолжительными купаниями.

Когда кончался сезон – ехала в родной городок. Навещала родственную могилу: оттирала от бюста Ломоносова-Тетёхина белые следы, оставленные птицами, припадала губами к изображению сына на мраморной плите. Подолгу плакала.

На груди ее красовался внушительных размеров золотой крест. Его отлили из мужниных коронок.

Наверное, потому черти и обходили женщину стороной.

Сейф для колбасы и сыра

Колбасу и сыр Анатолий Степанович Мемуаров убирал от своего сына Пети в сейф, установленный на самой верхней полке холодильника, – так высоко, что достать до него мальчик мог только взобравшись на три толстых энциклопедии, сложенные в стопку на стуле.