- -
- 100%
- +
Пятнадцатилетний Арджун жил в городе, который никогда не знал темноты. Огни мегаполиса мерцали даже глубокой ночью, реклама переливалась красками, толпы людей текли нескончаемым потоком по улицам, а всё же для него этот мир был глух и безмолвен.
С тех пор как умерла мать, в сердце мальчика поселилась пустота. Он замкнулся, отдалился от друзей и учителей, утратил всякий интерес к тому, что ещё недавно увлекало и грело его душу. Музыка, футбол, школьные шалости – всё это казалось теперь чужим, ненужным. Мир словно поблёк.
В их квартире царила не жизнь, а тишина, тяжёлая, вязкая, как густой туман. Слова между ним и отцом заменили недосказанность и редкие упрёки. Раджив, строгий инженер, привыкший к формулам и чертежам, к ясности цифр и линий, не умел выражать чувств. Каждый вечер он возвращался домой, приносил с собой запах машинного масла и бумаги с чертежами, но за его спиной не входил в дом отец – лишь человек, растерянный и виноватый, не знающий, как достучаться до сердца сына.
Между ними стояла невидимая стена, холодная, прочная, словно из камня. Раджив понимал: день за днём он теряет Арджуна, словно вода утекает сквозь пальцы. И чем сильнее он пытался удержать, тем дальше отдалялся сын.
Раджив сидел за столом, над раскрытой папкой с чертежами. Лампа отбрасывала жёлтое пятно света, в котором линии и цифры казались чёткими, уверенными, такими простыми, в отличие от того, что творилось в душе. Он привык к логике: формулы подчиняются правилам, механизмы – законам. Но жизнь с сыном утратила всякую закономерность, и он не знал, за какую формулу ухватиться.
Арджун молча прошёл в комнату, бросив рюкзак на пол. Никакого «здравствуй», никакой улыбки. Только тишина, наполненная скрытой обидой.
– Опять поздно, – сказал Раджив, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно проскользнула жёсткая нота.
Сын не ответил. Только плечо дрогнуло.
– Я беспокоюсь, – добавил отец, но прозвучало это сухо, как очередная констатация факта.
– Ты всегда беспокоишься, – холодно бросил Арджун, даже не повернув головы. – Только не обо мне, о себе самом. Твои волнения – это твои эмоции, ты печешься о них, желая внутреннего равновесия за счет моего послушания. А я хочу жить свою жизнь. Думай о себе, смести фокус, и волнения исчезнут.
Эти слова ударили сильнее, чем мог бы ударить кулак. Раджив поднял глаза от чертежей. Хотел что-то сказать – оправдаться, возразить, но слова застряли в горле. Вместо них повисла пауза, густая, тяжёлая.
– Я работаю ради нас, – наконец вымолвил он.
– Ты работаешь ради себя, – прошептал Арджун, почти не слышно, но достаточно, чтобы отцу не удалось не расслышать.
И снова – молчание. В нём было больше упрёка, чем в любых словах.
Раджив чувствовал: с каждым днём сын отгораживается выше и выше. Тишина между ними превращалась в непробиваемое стекло, которое невозможно переломить силой. Он все понимал, он все ощущал кожей до дрожи, до онемения конечностей и оттого чувствовал себя виноватым, растерянным, как человек, потерявший компас среди безбрежного океана жизни.
Вечер в квартире был густой, как свинцовый туман. Арджун заперся у себя в комнате, и за тонкой двери слышалась только глухая музыка наушников, обрезанная, как обрывки чужой жизни. Раджив остался один за столом. Чернила на чертежах расплывались перед глазами; линии теряли ясность, цифры путались. Он оттолкнул бумаги, взял в руки телефон – единственный светящийся предмет в комнате.
Лента соцсетей текла бесконечным водопадом чужих лиц, праздников, шумных улыбок. Всё казалось пустым и искусственным, пока вдруг взгляд не остановился. Фотография: знакомый поворот бухты, тонкая полоска воды, уходящей в закат. Амурский залив. И рядом – её глаза.
Елена.
Он будто услышал щелчок старой фотоплёнки – и память ожила, воспроизводя картины сорокалетней давности.
Лето. Владивосток. Приморский воздух был солоноват и свеж, словно его только что выловили из моря. Тонкие иглы хвои наполняли лёгкие терпким ароматом, а горы, покрытые зеленью, сходили прямо к воде. Раджив помнил тот вечер, когда они вдвоём сидели на камнях у берега. Волны перекатывались лениво, но настойчиво, словно старались что-то рассказать.
– Ты знаешь, – сказала Елена тогда, улыбаясь, вполголоса, – здесь всегда так. Море разговаривает с теми, кто умеет слушать.
– В Индии море тоже разговаривает, – ответил он, смеясь. – Но на нашем языке.
Она посмотрела на него серьёзно:
– Язык моря един для всех. Просто каждый слышит море по-своему, кто-то только звук волны и прибоя, кто-то шепот, а кто-то и голос его стихий, который ведает чуткому уху невероятные истории странствий.
Эти сильные слова врезались в память навсегда, перенеся в архив каждое мгновение этого вечера.
Он вспоминал их прогулки по утесам, ярмарку в центре города, где продавали сушёных кальмаров и алые ягоды шиповника. Помнил, как впервые попробовал икру морского ежа – колючего и таинственного, и как Елена смеялась, когда он сморщился от непривычного вкуса. Помнил её волосы, впитавшие запах ветра, и её руки, холодные от морской воды.
А ещё – помнил прощание. Тогда он вернулся в Индию, обещая когда-нибудь приехать снова. Но жизнь распорядилась иначе: учёба, работа, брак, рождение сына, смерть жены. И вот теперь – он смотрел на фотографию, где Елена стояла у знакомого берега, и между ними лежали годы молчания, как целая бездна. Он, совсем юный, еще не познавший горе утраты, как жизнь до и после.
Раджив долго всматривался в экран, словно хотел оживить фотографию взглядом. Его сердце стучало странно, будто впервые за долгое время просыпалось.
Он почти не заметил, как набрал короткое сообщение. Всего два слова:
– Ты здесь, мне не мерещится. Ты ни грамма не изменилась. Твой образ врезался в память и сейчас, как открытую книгу, я читаю те дни.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.