Энциклопедия наших жизней (семейная сага). Истоки. Книга 3. Детство и юность Ираиды. Глава 2

Часть 7

Серые будни

На этой фотографии – наша семья (кроме бабуси) с приехавшими к нам в гости родственниками из Ташкента: жена бабусиного племянника Анатолия Мейстрик – Раечка с дочками.

Слева – направо: Борис, Вероника, я (Ираида), Милочка, Раечка Мейстрик с младшей дочкой и мама – Нина Николаевна.

Но главное в этом снимке – мы сфотографированы на фоне барака, куда нас переселили после ареста отца. От крыльца – слева окошечко с отдёрнутой занавеской нашей комнаты. Перед окном небольшая изгородь с миниатюрным палисадником-огородом.

Новый 1947 год мы уже встречали в другом бараке. Мы для совхоза уже не были семьёй работника министерства. Мы превратились в обузу. На улицу нас, конечно не выгнали, но, чтобы жить в совхозе, в нём должен был кто-то работать из семьи. Работала мама – куда пошлют, или где пригодится.

Из нашей «квартиры» нас переселили в другой барак, в среднюю часть его. Это большой тамбур, а по бокам его – две комнаты. Левая была – наша.

При входе справа – большая русская печь, которая жрала много дров. А по стенкам стояли: две древние бабусины кровати с металлическими набалдашниками – шарами; ещё две металлические казённые кровати – обычные, какие стояли раньше в госпиталях или в рабочих общежитиях; буфет, который везде переезжал с нами – из Астрахани в Казань, затем в Киев, и, наконец, в Вельяминово; у окна – стол; несколько старинных стульев с высокими спинками и пара табуреток. Да, забыла ещё про сундук, на котором прошло наше раннее детство в Казани.

Для совхоза это была роскошная обстановка. Для нас – остатки старой потёртой рухляди, а для бабуси – последнее, что осталось от былой роскошной мебели с пианино, чехлами и прочими прибамбасами.

Жизнь была голодной и холодной. И хотя совхоз выделял дрова, их приходилось беречь. Протопив печь, нужно было беречь тепло, чтобы не замёрзнуть ночью. Боря с Милкой спали на печи, а мы, остальные – располагались на кроватях под кучей одеял и телогреек. Около двери стелили половички и тряпки, чтобы тепло не убегало через щели. Если кто-нибудь входил, то вместе с ним в комнату врывались клубы морозного воздуха. Лица с улицы были у всех красные, а на валенках – снег, который не весь удавалось сбить веником в коридоре.

Я по прежнему пропадала в школе. Домой идти не хотелось. Бабуся знала, что я целый день практически без еды. И старалась мне чего-нибудь передать из дома. Милка приносила мне эти передачи. Сейчас она вспоминает, как несла мне в кружке винегрет – картошку со свёклой, естественно, без масла. Это было деликатесное блюдо. Милка несла его, а ей так хотелось есть. Но она донесла эту кружку. А я, вроде бы не была бесчувственной и бессердечной, но взяла эту кружку и спокойно съела винегрет. Я почему-то думала, раз бабуся прислала мне эту порцию винегрета, значит дома свои порции они уже съели. А Милка смотрела, и – глотала слюну…

Я во многом виню себя за такие чёрствые поступки с моей стороны.

Но я не задумывалась над многим. Я просто жила, плыла по течению.

И будучи с одной стороны довольно развитой и эрудированной девочкой, я оставалась наивным ребёнком, и, наверное, эгоисткой.

А как иначе назвать такое бессердечие?

Это, когда я потом вышла замуж, на протяжении всей своей жизни – лучшие кусочки и порции я отдавала – Виктору и детям, а себе – только в последнюю очередь… Эта привычка перешла ко мне от бабуси. Но это будет – потом… А – пока…

Директором школы у нас был Иван Ефимович Егоров. Он преподавал историю (а, может быть, математику? я уже сейчас и не помню), а его жена – немецкий. У них не было детей. Они очень хорошо относились ко мне. Пару раз приглашали к себе в гости, кормили обедом и расспрашивали о нашей семье. Однажды они попросили, чтобы мама пришла в школу. Они долго беседовали с ней. Как оказалось, они предлагали маме отдать им меня на воспитание. Они готовы были удочерить меня. Мама, конечно, отказала им сразу. Как им повезло! Они наплакались бы со мной вдоволь. В конце концов, я сбежала бы от них, и не обязательно домой.

Весной, когда растаял снег, мы бегали в огороды, где по прошлому году росла картошка. Копали оттаявшую сверху землю, и выбирали промёрзшую картошку, которая случайно осталась в прошлом году в земле. Я не помню рецепт приготовления кавардашек. Картошку мороженую замачивали, потом протирали, кажется, добавляли то ли отруби, то ли ещё что-то, а потом пекли и ели ещё горячими. Может быть, что-то путаю, но мне вспоминается, что, когда печка была очень горячая, мы брали сырые кавардашки, делали из них лепёшки и пришлёпывали их к горячим стенкам печки, и с нетерпением ждали, когда они пропекутся.

Часть 8

Большая Мартыновка

Чтобы хоть как-то, хоть не на долго продержаться в этой без исходной обстановке, бабуся списалась со своей сестрой – ФАИНОЙ АЛОНИЕВНОЙ, и, наскребя на билеты, взяв с собой Борю и меня, поехала в Большую Мартыновку, Ростовской области. Всё таки у тёти Фани был свой садик, а значит – бесплатные фрукты и витамины. А ещё – были курочки, которые несли яички.

Ехать надо было до станции «Куберле». А потом на автобусе уже до станицы – «Большая Мартыновка». Нам с Борькой было всё в радость. Новые места, не надо было работать в совхозе…

Когда мы сошли с автобуса, оказалось, что до тёти Фаниного дома нужно ещё добираться на чём-то. Нас довез на телеге какой-то добрый дядька. Это, оказывается, была не телега, а арба. Она отличалась от телеги тем, что была ниже и с бортами. Когда мы подъезжали к большой, выгоревшей на солнце, и покрытой пылью, площади, увидели на ней непонятных животных. Мы с Борькой предположили, что на земле лежит корова, а на неё сбоку навалилась другая, и отдыхает. Но оказалось, что на земле лежал верблюд. Мы просто никогда не видели верблюдов вне зоопарка.

Вокруг станицы была степь. Зелень была лишь в садиках и палисадниках, около домов. Каменных домов было не много. Они стояли в основном, в центре станицы. Вероятно, это была школа и другие административные здания. А собственные дома в основном были все деревянные.

Дом тёти Фани и дяди Вани был деревянным, с садом и палисадником. Тётя Фаня была младшей сестрой бабуси. Между ними была разница в возрасте аж – 20 лет. Её дети – Миша и Светлана (Лана), хотя и были на два года моложе меня и Бори, приходились нам – дядей и тётей.

Поскольку мы все были примерно одного возраста – компания у нас составилась для озорства отменная. Бабуся всё время ставила мне в пример Светку, поэтому она меня сразу же стала напрягать. А Мишка был безобидным, добрым, мягкотелым мальчишкой, с Борькой они сдружились.

Вот старая фотография дома тёти Фани. Это – Большая Мартыновка Ростовской области. Дом дожил до наших дней. И теперь в нём живёт дочка Фаины Алоньевны, наша ровесница, больная, одинокая, заслуженная учительница истории – Светлана Ивановна Фирсова…

Фаина Алониевна Фирсова (Мейстрик)

Мне кажется – эта фотография немного позднего времени.

Но других фотографий у меня нет.

Днём мучила жара. Тётя Фаня готовила обед. Мы отъедались. Потом нам стелили на пол (там было прохладнее) матрасики и нас заставляли отдыхать. Мы, конечно, не спали, но в пик жары, всё равно, заниматься было нечем.

Днём в доме ставни были закрыты. Это позволяло сохранять ночную прохладу. А к вечеру, когда солнце закатывалось за горизонт, жаркий сухой воздух, который тянулся из степей на улицы станицы, сменялся тёплым, пахнущим парным молоком и сухими травами – лёгким ветерком. Свежесть опускалась на землю…

Что особенно запомнилось из нашего гостеванья? – Курочки. У тёти Фани было несколько собственных курочек, которые несли яички, опять же, которые мы с удовольствием глотали в любом виде. Борька сам бегал по утрам и вынимал свежие яички из куриных гнёзд.

Ещё запомнилось, что однажды нас тётя Фаня взяла с собой в гости к знакомым на пасеку. Тётя Фаня была врачом офтальмологом, поэтому её знала вся Мартыновка. Помню, хозяин нас усадил в саду, за маленький столик и вынес нам по тарелке с жидким мёдом и по кружке с холодной водой. Вот, если бы он дал к мёду нам по куску хлеба, я уверена, мы съели бы всю тарелку мёда. А так, прихлёбывая воду, всё равно ощущалась приторность сладкого мёда. И много его нам съесть просто не захотелось. Но запомнилось…

Школа, в которой учились Света и Мишка, объявила сбор всех пионеров и комсомольцев. Нужно было пропалывать кукурузу, с тем, чтобы степная грубая трава не забила нежные стебли кукурузы. Мы с Борькой проявили патриотизм и увязались на это мероприятие.

Работалось тяжело. Жара. Перчатки мы не догадались взять из дома. Трава была жёсткой, резала и царапала ладони. Но мы были «гордые», и упорно старались не отставать от местных ребятишек, которым такая работа не была в диковинку.

Вот тот самый мост через реку Сал, которую я переплыла, практически не умея плавать…

Фотография из интернета. Сразу файл не записала, а потом вновь не нашла…

Обратно возвращались с поля мимо речки «Сал», которая протекала через станицу. Река была не особенно широкой, но достаточно глубокой и быстрой. Многие пошли через старый деревянный мост, а группа ребят, уставшие после работы, с удовольствием кинулись в воду, решив переплыть Сал. Борька пошел через мост, а я решила тоже переплыть реку. Расстояние было – метров 150–200. Плавать по собачьи я уже умела (даже тонула в Днепре), но здесь силы я, конечно не рассчитала. Купальника у меня не было, стесняясь, я в воду так и пошла в белой кофточке и коротких шараварчиках. Сначала плыла нормально, потом стала отставать от основной группы, потом почувствовала усталость. Нужно было следить, чтобы течение не снесло в сторону. Плыли вдоль моста. На середине я почувствовала, что выбиваюсь из сил. Кто-то заметил, крикнул ребятам. Двое подплыли, и предложили держаться руками за них. Я гордо отказалась, и продолжала плыть. Они подстраховывали меня с двух сторон. Я доплыла сама. Но в общем-то мероприятие было рискованным… Всё хорошо, что хорошо кончается.

Среди ребят я отметила одного мальчика. Мне он показался красивым. Был он очень правильный. Как и я в школе, он был председателем совета дружины. Ребята его уважали, и как мне показалось, даже слушались. Он мне представлялся героем из повести «Тимур и его команда».

У Светки были фотографии многих ребят из школы, и была малюсенькая фотография этого мальчишки – Бориса Погорелова. Фотографию я увезла потом с собой. Может быть, я придумала себе эту «симпатию». Не важно, но какие-то флюиды пробежали между нами.

Вернувшись в Вельяминово, я написала ему письмо. Он ответил. Но встретились мы с ним только в 1953-ьем году, когда он приехал в Москву и поступил учиться в институт. Тогда у нас завязалась длительная переписка. Но это уже относится к событиям 1953-го года…

Бабуся не могла наговориться с тетей Фаней. Уже в живых из многочисленной семьи Мейстриков остались только дядя Витя в Ташкенте, и тётя Фаня в Большой Мартыновке. Больше она ни с кем из них при жизни не встречалась.

Света после школы поступила в институт и стала историком. Всю жизнь она проработала в Мартыновской школе. В отпуска приезжала к нам в гости. Когда я ездила в командировку в Таллин, я её однажды взяла с собой, устроила в гостиницу, показала город, поездили по экскурсиям. Она осталась очень довольна. Замуж она вышла поздно, но уже через три года развелась. Он решил вернуться на родину, а она ехать с ним не захотела. Больше она замуж не выходила, хотя попытки такие были. Но или она была слишком требовательна, или не нашлось мужчины, равного ей по интеллекту, не знаю, но в этом смысле жизнь у неё не сложилась.

Миша тоже долго не женился. Позже он создал семью со Светиной подругой, которая была немного старше его. Они любили друг друга и жили дружно. Позже он уехал с ней в Астрахань, к истокам своей родословной, где и умер в январе 2012 года.

Мы – Ираида и Борис в Б. Мартыновке

Осталась фотография, на которых мы запечатлены с Борисом в Мартыновке и – благодарные воспоминания о гостеприимстве семьи тёти Фани – бабусиной сестры…

Часть 9

Лето

49-ой год набирал обороты.

Я окончила 7-ой класс, и распрощалась со школой. Надо было думать, что делать дальше. Учиться в 8-ом классе можно было только в Михнево, так как в Вельяминово десятилетки не было.

Возможно, на центральной усадьбе и была школа, но туда надо было ходить за три км. в любую погоду. А зимой, говорят, из леса в поля выбегали и волки.

Можно было поступить в техникум какой-нибудь в Москве. Но это был бы крах всем мечтам бабуси. Столько сил и надежд она в меня вложила, что представить меня без высшего образования – это просто кощунство.

Но впереди было лето. Можно было ещё подумать.

Как только окончилась учёба, я и Борис опять пошли работать в совхоз. Посылали нас на разные работы. Помню, мы набивали в теплицах торфяные горшочки землёй для рассады, сушили, и скирдовали сено, пропалывали всё, что можно.

Но был однажды и курьёзный случай. Меня определили в бригаду на дальний участок по заготовке сена. Внутри бригады нужно было кого-то назначить поваром. И вот, у кого-то пришла на ум дикая мысль, которую подхватили все – назначить поваром меня. А ведь, я ещё никогда в жизни не готовила, живя за бабусиной спиной.

Котёл на костре.

CC0 Public Domain

Бесплатно для личного и коммерческого использования

https://pxhere.com/ru/photo/544164

Я не знаю, что там я вытворяла, когда все ушли с рассветом на косьбу. Я налила в котёл пару вёдер воды. С трудом разожгла огонь. Потом в кипяток сыпала пшенку и ещё что-то. В общем, когда пришла бригада на обед, пшенка была сырая, похлёбка не солёная, и вообще не съедобная.

А они набрали грибов и хотели быстренько добавить их в суп вместо мяса.

Добавили. Но уже без меня. Поварихой выбрали другую девушку. Нюра быстро доварила похлёбку, добавив в неё грибы, соль, лаврушку, может быть, ещё что-то. Но было очень вкусно, а главное сытно.

К котлу меня больше не подпускали. Косить меня тоже не брали. В основном я и ещё пара девчонок, ворошили ряды скошенного сена, чтобы оно не слежалось и не загнило от росы. Мне вспомнился ещё один случай, связанный с заготовкой сена.

На этот раз совхозу была выделена делянка в лесу, на огромной поляне, за 15 км. от совхоза. Жили в палатках. Воздух, настоянный на высыхающем сене, пьянил. Я вместе с другими девчонками в основном сушила сено.

Вот такими рядками было разложено скошенное сено для просушки

Бесплатные изображения

https://pixabay.com/ru/photos/search/geh%C3%A4kelt/

Это, когда идёшь с граблями сбоку ряда скошенной травы и переворачиваешь траву на другую сторону – это до обеда. А после обеда – то же самое, только наоборот. Но главное, нас кормили пшенными супами и кашами.

Настал момент, когда трава со всей делянки была скошена. Косари уехали первыми. Высушенная трава, т. е. теперь уже – сено, скирдовалась на поляне и постепенно вывозилась тракторами с прицепами в виде больших тележек.

За последними девчатами, в свою последнюю ездку, трактора должны были приехать следующим утром, а в тот день, после обеда все отдыхали. Я соскучилась по своим, и заявила, что ждать не буду трактора, а пойду пешком домой.

Шла дорогой, которая временами сужалась до маленькой тропки, и только колеи по её бокам напоминали, что здесь проходили телеги, или трактора. Я всё шла, шла, шла, а дорога не кончалась. Я не знаю, сколько уже прошла километров, когда на лес опустился внезапно сумрак.

Небо тяжелело и всё ниже опускалось к земле. А я всё шла, шла, пока в наступившей темноте не наткнулась на торчащий передо мной куст. Я сделала шаг влево, опять куст, – вправо, опять куст. Я поняла, что в темноте сбилась с тропы, и скорее всего, заблудилась.

Прохлада окутала всё вокруг. С каждой минутой свежесть превращалась во влажный холодок, затекающий за шиворот. Сесть на сырую землю и просидеть до утра – не выход из положения. Тогда я стала продвигаться практически на ощупь вперёд. Почему-то мне стало казаться, что передо мной не проходимая чаща. Куда – бы я не вступила, везде натыкалась на какие-то заросли.

Постепенно, вместе с ночной лесной прохладой, в мою маленькую душу заползал страх. Было страшно идти в темноте, ещё страшнее было стоять на месте. Когда я останавливалась, прижимаясь от страха к какому – не будь дереву, как бы ища у него защиты, я замирала, и в эти мгновения я слышала как громко стучит моё сердечко.

Пожалуй, это был первый страх в моей не долгой ещё жизни. Когда я замирала на месте, сначала слышала тишину, полную тишину. А потом начинали, сквозь эту тишину, оживать лесные голоса. Птицы молчали. Но потом мой слух начинал различать какой-то шелест, шепот, шуршание. Лес жил своей ночной жизнью. Но, поскольку эта жизнь была скрыта темнотой, и не известно было, что за ней скрывалось, было страшно вдвойне.

Выбившись из сил, я села на корточки, прислонившись к какому-то стволу, и уже решила так дожидаться рассвета, как вдруг, ясно различила далёкий лай собак. Я поняла, что где-то в той стороне должно быть жильё. И пошла напролом в этом направлении. Я не помню сколько я шла, вернее, продиралась на ощупь, но, наконец, лес поредел, и я, действительно вышла сначала на поляну, а потом, на край деревни. Страхи отступили. Я постучалась в первый же дом, и спросила – где находится сельсовет. Женщина, вышедшая на крыльцо, расспросила меня, и сказала, что в сельсовете уже никого не застану. Подумав, она пустила меня на ночлег…

Утром, когда я выспалась, видела, как по дороге проехали трактора в направлении нашей делянки. Я решила, что зачем тратить силы на ходьбу, когда можно дождаться своих. Часа через два, действительно, показались на дороге возвращающиеся трактора с сеном, на котором возлежали наши девочки. Я прыгнула к ним на телегу, и домой добралась уже без дополнительных приключений…

Когда сено было хорошо просушено, мы его собирали в копёшки. Сухое сено на тракторах с прицепом увозили в совхоз. Как сейчас помню, на той же лысой площади в совхозе, по кругу устанавливали высокие копны, которые зимой припорашивало снегом. Сено оттуда брали в коровник.

Кстати сказать, почти вся продукция совхоза, включая и молочную, отправлялась в Москву, как для предприятий МПС, так и для самого министерства. За свои деньги можно было покупать совхозные продукты. Для этого надо было написать заявление, оплатить их стоимость в конторе, а потом получить их со склада или хранилища. Но нам это было не по карману. Поэтому молоко мы выписывали очень редко…

Лето кончалось. Нужно было что-нибудь решать. Несмотря на свою маленькую пенсию, нашу мизерную зарплату на заработанные трудодни, и мамины получки, бабуся за лето скопила маленькую сумму денег. Нужно было что-нибудь купить к зиме нам, детям.

Но в первую очередь бабуся решила одеть меня, так как было решено отправить меня на учёбу в 8-ой класс, в Михнев, в интернат. С этой целью бабуся взяла меня с собой, повесила на шею мешочек с деньгами, спрятав его на груди, и мы поехали на вещевой рынок.

Я не помню, где он был, но только точно знаю, что находился он за городом, то есть, в ближнем тогда Подмосковье. Нужно было нам доехать до Москвы, потом, до какого-то другого вокзала, и опять на электричке несколько остановок.

Сразу же, недалеко от платформы начинался этот вещевой рынок. Его цивилизованным рынком нельзя было назвать. Это была огромнейшая толпа народа, колышущаяся людская масса, двигающаяся одновременно в разных направлениях. Каждый второй что-то держал в руках – продавал, каждый другой второй – покупал. Мы долго толкались туда-сюда. Наконец, бабуся сторговалась, и купила мне старенькие валенки. Задники их были обшиты, а подошвы – нет. Поэтому на них померили и одели калоши.

Кроме того, бабуся купила небольшие отрезы тёмно-синей и коричневой байки. У бабуси ещё в сетке, кроме валенок лежала старая дамская сумка, в которую она положила сдачу, использованные билеты на электричку, и ещё какую-то мелочь. В какой-то момент мы с бабусей чуть не потерялись, так как попали в какую-то толкучку. Когда мы из неё выбрались, через мгновенье, нас одёрнула какая-то тётка – «Валенки потеряете!». Бабуся посмотрела и ахнула – сетка была разрезана, дамской сумочки как не бывало, а валенки стремительно вываливались из разрезанной сетки.

Хорошо, что все деньги были уже истрачены на покупки. Мы решили, что пора уезжать домой. До станции «Вельяминово» добрались затемно. Пошли домой по левой дороге. В темноте было идти жутковато, так как и у нас ходили слухи, что в темноте не раз уже нападали на людей, возвращавшихся с электричек и грабили.

Я решила, что если в кустах сидят «бандиты», то они не нападут на девочку и бабушку… Поэтому, я беспрерывно что-то щебетала, давая порой бабусе вставить несколько слов. Когда кончился перелесок, справа началось поле, а слева ещё тянулись кусты, мы явно услышали в кустах мяуканье. У меня оборвалось всё внутри. Я шепотом спрашиваю бабусю, крепко вцепившись ей в руку – «А вдруг это чёрная кошка?», а громко выкрикиваю – «Ты бабуся, не бойся, это кошечка совхозная заблудилась»…

Бабуся на своей старенькой зингеровской машинке, из коричневой байки сшила мне тёплое форменное платье для школы. А из тёмно-синей байки сшила мне шаровары. Затем она достала из сундука тоже старую, выгоревшую местами на солнце зелёную, плюшевую занавеску. Из этой занавески она выкроила, подобрав по цвету, «новый» верх на моё старенькое пальто, ухитрившись при этом удлинить рукава и само пальто.

Итак, к школе я была готова.

Часть 10

Михнево

В Михнево первый раз меня сопровождали, а потом я ездила туда уже всё время одна. Школа была на дальнем правом конце Михнево. Сначала надо было пройти по городским улицам, потом начинались на окраине деревянные рубленые дома, и, наконец, на самой окраине стояло здание интерната, и чуть дальше – школы.

В школе все дети как-то сами по себе, разделялись на три категории: высшая – михневские, местные, средние – приезжие, и живущие в интернате, и, наконец – детдомовские. Они тоже жили в интернате, так как детский дом был где-то за городом. Их можно было отличить по двум признакам – они все были одеты одинаково, и держались всегда дружной стайкой, что бы они ни делали.

Интернат представлял собой большой деревянный дом. В просторной центральной комнате – «зале» в середине стоял большой стол, за которым можно было делать уроки, и за которым мы завтракали, обедали, и ужинали. По стенкам стояли кровати. И ещё были две комнатки – тоже спаленки.

За тех, кто жил в интернате, родители оплачивали ещё и питание. В интернате была кухонька, где повариха готовила для нас еду. Мы же, детвора, по очереди дежурили «на кухне». В наши обязанности входило не только мытьё посуды, но и уборка помещений, мытьё полов и т. д. То есть, мы были на самообслуживании.

Памятуя свои «игры» в Вельминовской школе, я и здесь, в интернате развила бурную деятельность. Интернат был уже не интернат, а какой-то корабль, а мы все – его команда. Мы составили не только чёткие расписания дежурств, а и ещё программу каких-то мероприятий, в которые втянули всех проживающих в интернате. Учёба меня интересовала – постольку, поскольку. Я жила в игре, и наслаждалась этой жизнью. До школы было не далеко, в интернате – тепло, относительно сытно… А что ещё нужно было, чтобы проучиться зиму, и окончить как-нибудь 8-ой класс?