Энциклопедия наших жизней (семейная сага). Истоки. Книга 3. Детство и юность Ираиды. Глава 2

Часть 14

Прощай, техникум!

Шел 1951 год.

После зимней сессии начались каникулы. Стипендию почти всю я раздала за долги, а оставшиеся деньги быстро пролетели, как всегда. Я, как и прежде, домой не поехала. Скиталась по общежитию. Ходила в гости к Инке. Денег много не было. Есть хотелось постоянно. Однажды, придумывая, чего бы пожевать, я, в поисках еды в который раз облазила все тумбочки, проверяя, не осталось ли чего-нибудь съестного. В одном месте, под кроватью стоял ящичек с картошкой. Я взяла несколько штук и сварила… Больше съестного не нашлось…

Каникулы кончились. Девочки вернулись в общежитие. И тут неожиданно разразился скандал. У одной девочки пропал альбом с открытками артистов. Поскольку в комнате, кроме меня, никто не оставался, сразу же обвинения полетели в мою сторону. Подлила «масла в огонь» девочка, которая сказала, что у неё пропало несколько картошек. В общем, скандал был большой. В комнате устроили собрание, скорее, похожее на судилище. Мне было обидно, но картошку-то я действительно взяла.

В порыве обиды я пошла в отдел кадров и забрала документы, бросив учёбу в техникуме.

Надо сказать, что где-то перед экзаменами, к нам в комнату временно поселили на свободную койку девушку, кажется, из Саратова. Она приехала в командировку в наш техникум. Звали её Римма Ожогина. Перед новым годом она уехала. Сопоставив все факты, я предположила, что альбом с артистами увезла она. Она знала про него, рассказывала нам, что тоже собирает открытки…

Придя к такому выводу, я написала письмо (на деревню дедушке) – в милицию города Саратова. В письме я жаловалась на то, что вынуждена бросить техникум из-за несправедливых обвинений в мой адрес. Я обращалась к ним с просьбой отыскать альбом у Риммы, а дальше в письме я давала «советы», как вызвать Римму на признание, или как заставить её показать им альбом…

Наверное, в Саратове не одно отделение милиции, но в какое-то моё письмо попало. А по поводу моих советов – как надо проводить следствие, вероятно, хохота было не мало.

Интересно, что спустя несколько лет, в метро я случайно встретила двух девочек из моей группы. Они рассказали, что вскоре, после того, как я ушла из техникума, пришла из Саратова бандероль, в которой был пропавший альбом.

Девчонки очень переживали, что несправедливо обидели меня, пробовали искать меня через Инку, через паспортный стол Москвы, чтобы вернуть меня в техникум и извиниться. Но, к сожалению, они меня не нашли… А, если бы и нашли, я бы, наверное, всё равно не вернулась, так как понимала, что это – не моё. Пересидела полтора года, и хватит. Надо было искать что-нибудь новенькое.

От той поры у меня сохранилось стихотворение. Хочу сразу предупредить, что поет из меня никакой. Но мои наивные стишки мне не хочется вычёркивать из моего прошлого, также, как иногда бывает жалко выкидывать какую-нибудь старую, но любимую кофточку.

Москва. Сокольники.

Кожевенно – обувной техникум.

НАША ЮНОСТЬ

Вот такие наивные строчки… Я всё ещё оставалась ребёнком, хотя мне уже исполнилось – 16 лет.

Часть 15

Талочка

А что же стало с моей подружкой – Светланой Кулинич, или как её все называли – Талочкой.

Училась она в торговом техникуме хорошо, может быть, даже отлично. Она была очень симпатичная. Жаль, что у меня не осталось её фотографии. Было естественным, что она многим нравилась, но случилось противоестественное – в неё влюбился преподаватель, которому, кажется, было уже около 70 лет.

Был он огромным, полным, если не сказать – толстым стариком. Мне трудно было представить его красивым, для меня тогда все старше 30, уже казались старыми. Но позже мне Тала показывала его семейные альбомы, в которых он на фотографиях в молодости был необычайно красив. Он был из интеллигентной семьи, получил в своё время, еще в начале 19-го века, утончённое воспитание и несколько высших образований.

Ухаживать за Талкой он стал очень осторожно, так как, вероятно, дорожил работой и репутацией. Сначала он предложил ей помощь в усвоении своих предметов. Он занимался с ней после уроков, в техникуме. Кажется, он преподавал – «холодильные установки». Потом он стал назначать занятия у себя в доме. Кончилось это тем, что Талка забеременела. Не знаю, как он уговаривал, чем её прельстил, что обещал? Но главное, как ей не было противно? Может быть, он её изнасиловал? Скорее всего, опоил вином. Но теперь уже было не важно – как он соблазнил её, факт был на лицо.

Анна Сергеевна, мама Талки, встретилась с ним. Талка бросила учёбу, и осталась жить у матери в совхозе. Я видела его, когда он несколько раз приезжал к ним в совхоз. Он привозил в сетках свёртки с едой, гостинцы Талкиным сестрёнкам, и, естественно, ей. Переговоры шли долго. Жениться по каким-то причинам он не мог, так как его сразу же осудили бы за развратные действия, хотя Талочке тогда уже исполнилось 18 лет.

В техникуме каким-то образом узнали о его «шалостях», пригласили его на общее собрание педагогов. Он, конечно, всё отрицал, утверждая, что всего лишь принимал близко к сердцу тяжелое положение её семьи.

И опять он зачастил в совхоз. Длительные переговоры с Анной Сергеевной привели к следующему результату. Он удочерил Свету, прописал у себя, в Московской квартире. Семье Кулиничей он купил козу. В ответ на это, Света написала заявление в дирекцию техникума, что ребёнок, которого она ждет, не от него, а от какого-то молодого человека, который сейчас находится в армии.

Светлана переехала жить в Москву, к новоявленному отцу, а в совхозе все говорили о том, что Анна Сергеевна обменяла дочь на козу…

У Сетки родилась дочка Леночка, а через год – сын Пётр.

На фотографии – Анна Сергеевна Кулинич, её младшая дочка – Эллочка и дети Талки – Петя и Леночка

Такая молодая мама и уже с двумя детишками… А «папа» вскоре отправился на тот свет. Видно, любовные нагрузки и эмоциональные стрессы сделали своё дело.

И тут началось самое интересно. Нашлась мама этого «папы». Ей было 90 с лишним лет. И она претендовала на квартиру, в которой жила Талка. Дело дошло до суда, на котором уже посмертно признавалось, что он был не папой, а отцом ребятишек. Судья встал на сторону Светланы, тем более, что у мамы (Талочкиной свекрови) была собственная квартира…

После окончания суда, вся семья Кулинич переехала к Светке.

Я одна из первых побывала у них в гостях. Квартира находилась на Дербеневской набережной. Если смотреть с берега Москва-реки, то на той стороне бросались в глаза трубы какой-то фабрики, или завода. Если перейти мост, и пройти мимо этих серых промышленных зданий, начинался массив каменных домов, очень старых построек. Нужно было пройти через арку во двор, в середине которого был разбит сквер, со всех сторон окруженный домами, подъезды которых выходили во двор. Дальний дом и угловой подъезд был потом знаком не только мне. У нас, как и у многих из Вельяминовского совхоза, не было в Москве родственников, поэтому при необходимости все совхозные близкие друзья, вроде нашей семьи, всегда спешили переночевать у Кулиничей. Мало того, с их согласия, к ним приезжали и наши некоторые родственники, приезжавшие в Москву.

Квартира была, кажется, на третьем, может быть, на четвёртом этаже. Я не помню, как выглядела кухня, но, когда я первый раз побывала у Талки, увиденное произвело на меня жуткое впечатление. Комната была оклеена тяжелыми на вид, шелковыми обоями, может быть, настоящим шелком. От старости обои стали почти чёрными. И только вглядевшись в них, можно было различить штрихи рисунка с позолотой. На стенах висели в рамах такие же тёмные чьи-то портреты (наверное, его предков), выполненный ещё в 18-ом веке, если не более раннего периода. Кроме портретов, по стенам были развешены ещё какие-то картины. Оттого, что окно, вероятно, не мылось много лет, свет в комнату просачивался еле-еле, и не освещал, а как бы заполнял комнату серым туманом, не в состоянии разогнать, царящий круглосуточно, полумрак.

Вся мебель – и круглый стол с бархатной скатертью, и вычурные стулья и кресла – всё было под стать общей атмосфере. Казалось, что ты попал в совершенно другой мир, не из нашей жизни. И становилось жутковато, так как казалось, что по углам комнаты и по стенам струились какие – то тени, которые вот-вот выползут и набросятся на тебя сзади.

Когда к Свете переехали мама с сёстрами, они попытались преобразить квартиру, по крайней мере, отмыть окна, но обои они смогли поменять только много позже. Я не знаю, где они все ухитрялись спать, ведь, вместе с детишками их оказалось 7 человек. Помню только, что кто-то из девчонок спал на полу, и когда на ночлег забредали «гости», их укладывали, естественно, тоже на пол, продолжая ряд спящих. В комнате стояла огромная кровать, на которой спала Света, Анна Сергеевна и малыши.

Проследить дальнейшую судьбу этой семьи мне до конца не удалось, да я и не ставила такой цели. Знаю только, что девочки выросли и вышли замуж, оставив эту квартиру. Алла погибла, утонув в реке…

В настоящее время иногда по телевизору мелькает фамилия – КУЛИНИЧ ПАВЕЛ, кажется – художник. Может быть, это сын Талки?

Однажды, года через два, я приехала к ним в первой половине дня, Талка ещё не вставала с постели, в которой она лежала с каким-то мужчиной. Она начала пить, и приводить домой мужчин, не обращая внимания на то, что здесь были маленькие дети. Мать она не слушалась, упрекая её, а в чём? Ведь она сама была во всём виновата. Анна Сергеевна от таких переживаний стала быстро стареть, вся поседела, и у неё стали дрожать голова и руки…

Часть 16

Помилование

Милочка и Борис с мамой – Ниной Николаевной Степановой

В Вельяминово, в нашей семье тоже ничего хорошего не случалось. Кроме голода было напряженное отношение местных жителей к нашей семье. Как и прежде, бабуся вела себя по отношении к другим замкнуто и гордо. Кроме всего, она не могла отказаться от привычки иногда обращаться на людях к Миле и Боре на немецком языке. Многие дразнили их за это – жидами. Иногда ночью, на двери кто-то делал надпись – «ЕВРЕИ!».

Немного выручала коза, которую кто-то уговорил бабусю купить в рассрочку. Козу назвали «Лохмушкой». Она была такая же худая, как и её хозяева – кости, да кожа. Молока она давала мало, но и это выручало детей. Лохмушка жила вместе со всеми, спала около печки. Ухаживал за ней Борис, доила – бабуся… Но однажды она заболела и издохла. Вскрытие показало, что она заболела глистами. Все внутренности были заражены. С Лохмушки сняли шкуру, и она ещё много-много лет служила ковриком у кровати.

Когда отца арестовали, мама подавала апелляцию в Верховный Суд.

Ему скостили два года. Но и десять лет было огромным сроком. Я не знаю, почему я не пробовала что-то предпринимать в этом отношении раньше, но уже шел четвёртый год, как он сидел.

Было лето, я тогда только ещё перешла на второй курс техникума, и иногда приезжала домой, в Вельяминово.

Я взяла у мамы документы, составила прошение на помилование, и решила подать его Швернику.

Я не помню – где находилась приёмная Шверника. Помню только, что это было огромное помещение, напоминающее вокзал. Кафельный пол. Вдоль всех стен по кругу стояли скамейки, тоже, как на вокзале. Стояли они и по всему залу, расставленные рядами. Народу в этом зале была – уйма. Говорили все шепотом. Улыбок там не было. Слёзы были на глазах у многих. И ещё была во всей этой толпе – какая то покорность, униженность, зависимость.

Ровно в 10 утра, в зал вошло несколько человек. Один из них распорядился, чтобы все заняли места вдоль стен. Все бросились занимать места. Кому не хватило, сели на скамьи в середине зала. Пришедшие чиновники разошлись по разным сторонам зала, и стали обходить по очереди сидящих на скамейках людей. Довольно быстро продвигаясь, подошли они и ко мне. Мужчина, чуть наклонившись, спросил – какой у вас вопрос. Я ответила – «Просьба о помиловании». – «Давайте документы». Я отдала. Последняя фраза была – «Ждите помилования»…

Ответ пришел не скоро и был формально отрицательным…

Тогда я решилась на не феноменальный поступок. Я написала «рыдающее» письмо – заявление. В нём я просила освободить отца, потому что погибают от голода его дети и старушка мать. Писала, какие худенькие от голода у них ручки, как теряет зрение с каждым днём бабуся, как я, вынуждена бросить учёбу, так – как не на что учиться… И много другого в том же духе.

Прошение написала на имя начальника Главного Управления Лагерей – ГУЛАГа. Каким – то образом узнала, где находится это Управление, и отправилась туда.

Управление ГУЛАГа находилось в известном здании на Лубянке. Здание само – очень большое, занимает целый квартал по периметру. Если дойти с центральной его стороны до угла, затем завернуть налево и опять дойти до угла – в торце здания находиться дверь в бюро пропусков. В небольшом помещении были два или три окошечка, а вдоль стены находились две кабины телефонных будок. Я зашла в одну из них, осмотрелась. На стене была табличка с указанием нескольких телефонных номеров. Я звонила по очереди по каждому из них, и старалась узнать, как позвонить «Главному» начальнику Гулага». Долго звонила, приставала с вопросами, с просьбами и т. д.

Наконец, даже теперь самой не верится, каким – то образом, я узнала этот таинственный номер телефона. Теперь я точно знаю, что мне помог ангел – хранитель, а, может быть, сам Бог. Иначе как поверить, что в такой секретной организации кто-то мог назвать мне этот вожделенный номер.

Кажется, это было так. Я набирала наугад номера телефонов, и спрашивала (я не помню сейчас, как его звали), – «Это Иван Иванович? Нет, как же так, я набирала его телефон». – «А какой Вы номер набирали?» – называла номер. «Нет, вы ошиблись». – «А какой правильный номер?» – «Узнайте в справочной». И так несколько раз, пока кто-то не назвал, может быть, машинально, правильный номер.

Я набрала его. Мужской голос ответил – «Слушаю». Я стала объяснять… Меня прервали с возмущением…

Я набрала опять… И опять услышала возмущение…

Я набрала опять… Голос перешел на тон выше, трубку бросили…

Я набрала опять… Голос стал угрожать: – «Вы не представляете, что я сейчас с Вами сделаю! Заберу! Накажу! Арестую!». А я в ответ:

– «Так я этого и хочу. Арестуйте, главное, выслушайте! Помогите! Спасите! Пожалейте!!!»…

После недолгого раздумья, голос сказал – «Говорите». Я, сквозь слёзы, изложила ему свою просьбу. Голос опять спросил – «А как Вы узнали мой телефон?». Я ответила – «Добрые люди подсказали».

– Голос буркнул – «Разберусь…», а потом изрёк – «Никуда не уходите. К Вам подойдут. Как фамилия?»

– «Степанова».

– «Ждите»…

Минут через десять с улицы вошел мужчина, в строгом костюме, обычного вида. Спросил – «Кто здесь Степанова?» – говорю – «Я». – «Выходите со мной».

На улице повернулся ко мне лицом и говорит – «Давайте Ваши бумаги».

Я нахально так отвечаю – «А откуда я знаю, что Вы их передадите…? и что Вам можно верить?».

Он молча отвернул борт пиджака, там был приколот какой то значок. Я сделала вид, что проверив его, поверила ему. А что это за значок, я и не разглядела. Отдала я ему своё «Письмо – Прошение».

А через месяц нам, в Вельминово пришло официальное извещение о том, что отец помилован.

Я помню, сколько наивной радости в те дни мы пережили.

Я, ведь, уже была большая, но тем не менее, иногда выкидывала детские глупые номера.

На этот раз, когда мы получили это известие, я говорю Борису – «Пошли встречать папу». Я была уверена, что он, стремится домой, и вот-вот приедет. А приехать он может через Москву и электричкой, и… Скорее всего это будет не так. Он сядет на попутную машину и приедет на Центральную Усадьбу, по основному шоссе.

Я уговорила Бориса. Мы дошли до шоссе и сели на обочине дороги. Мы ждали час, второй, третий…

Машины проезжали мимо, не останавливаясь, и скрывались вдали. Борису ждать надоело. Мы поплелись домой.

Ждали в этот день возвращения отца мы зря. Не приехал он и через месяц.

Только прислал письмо, что освободился и решил задержаться в Иркутске, чтобы немного подработать деньжат. А меня просил выслать ему трудовую книжку.

Просьбу его я выполнила. И опять никто мне ничего не объяснил. Его трудовую книжку я отправила заказной бандеролью. А нужно было ценной. Но это я узнала гораздо позже. Конечно, моя бандероль не дошла до адресата. Ещё бы! Это я теперь понимаю, какую ценность представляет собой в тех местах трудовая книжка, а тогда я этого не знала. Я уже и сама несколько раз устраивалась куда-нибудь на работу, но, уходя с неё, никогда не забирала свою трудовую книжку.

В общем, я всему в жизни училась методом проб и ошибок. Жаль только, что ошибок было больше, и били они больнее, и не только по мне…

Часть 17

Работа

Когда я поняла, что отца в ближайшее время ждать не стоит, я призадумалась на тему – что же мне делать дальше.

По – прежнему, у меня не было желания работать в совхозе. Да и жить дома, и вместе со всеми – голодать, не имея возможности помочь чем-то семье у меня тоже желания не было. Впереди ещё было целое лето.

Бабусе я ничего не сказала о том, что бросила техникум. Соврала ей, что перешла на следующий курс, а теперь всех отпустили на летние каникулы…

А пока я ездила по Москве и искала – где бы устроиться на работу с общежитием.

Устроилась я на работу на строительство МГУ. Но не на саму стройку, а на очень не плохую работу, на университетские склады.

Параллельно со строительством, для будущего университета закупалось оборудование, аппаратура и разные приборы. Хранились они в коробках и ящиках, на стеллажах. Склады представляли собой длинные бараки. Вдоль основного прохода, тянувшегося через весь склад – перпендикулярно к нему слева и справа были устроены стеллажи, заполненные оборудованием. Работать была не сложно. Каждому лаборанту (так нас называли), выделяли какой-нибудь стеллаж. Нужно было по порядку брать коробочку, или ящичек, разворачивать прибор, проверять в каком он состоянии – нет ли ржавчины или повреждений. Затем надо было его смазать техническим вазелином – густым, жирным. Приборы и так были смазаны хорошо, но в некоторых «голых» местах нужно было добавить смазку. Этим мы и занимались. Руководил работами инженер – Мельников, среднего возраста, спокойный, уравновешенный. Он следил за тем, чтобы приборы опять были тщательно упакованы, и поставлены на место. Большую часть дня он вообще отсутствовал на складе.

Пользуясь его отсутствием, я часто находила на каком-нибудь стеллаже свободную от приборов полку, забиралась на неё и отсыпалась. А отсыпаться было от чего. Каждый вечер я принимала участие в «посиделках», которые проходили на общественной кухне. Кухня была в отдельном небольшом бараке. Вдоль всех стен были установлены рабочие столы, а в середине барака стояла большая почти промышленная плита. На ней не было комфорок, а было сплошное чёрное покрытие. Можно было ставить кастрюли в любое место на плите, к краю – меньше нагрев, к середине плиты – очень горячо. Кто хотел приготовить что-нибудь, занимал свободный столик, разделывал продукты, а потом готовил. Поздно вечером, когда уходили все «поварихи», в пустой огромной кухне было тепло и пусто. И тогда туда собиралась молодёжь. Мы веселились, как могли, рассказывали анекдоты, кокетничали, шутили. В общем, особенно в холодные вечера не хотелось уходить в общежитие.

По кругу от площадки, на которой стояла «кухня», стояли панельные дома. Квартиры первых этажей были отданы под общежитие, а в квартиры, расположенные на этажах выше, заселили семейных.

Мне выделили койку в комнате на троих. Там уже жили две рабочих девицы, грубые, нахальные… У нас не могло быть не только ничего общего, с первых же минут возникла обоюдная антипатия. Тем более, мне интереснее было проводить вечера на «кухне».

На кухне собирались ребята и девчонки самых разных специальностей, поэтому часто вечерами обсуждались интересные проблемы, связанные со строительством основного здания МГУ. Мне было интересно.

Новые знакомые обещали мне экскурсию, которую вскоре осуществили. Здание было всё сырое и серое, можно даже сказать – мрачное. Огромное количество этажей. Для каждого студента планировались отдельные комнаты. Они были такими маленькими, напоминающими пеналы для карандашей и ручек. В них могла поместиться только кровать, стол и стул. Я не знаю, куда там мог бы втиснуться ещё шкафчик для вещей. Стены и перегородки – всё было бетонное. Строили быстро, отделочные работы ещё не начинались, поэтому пахло везде сырым раствором, которым оштукатуривали стены и перегородки, и всё кругом напоминало большой многоэтажный улей со множеством сот. Ещё можно было бы это всё сравнить с огромной скалой, в стенах которой ласточки устраивают свои гнёзда. Но самое большое впечатление на меня произвел вид из окон этого великого высотного здания. Вид с высоты птичьего полёта на окрестности. Черёмушки, которые тогда были обычной деревней, были далеко внизу. Домики казались игрушечными, люди – муравьиными головками… На стройку попасть просто так было нельзя, объект считался «закрытым». Поэтому, мне повезло увидеть это чудо века своими глазами изнутри. Правда, наверх пришлось залезать долго, по недостроенным (без перил) лестничным проёмам. А на верхних этажах и лестничных проёмов ещё не было. Временными лестницами служили перекинутые с этажа на этаж балки с набитыми поперечинами из досок. Но, как говорят, цель оправдывает средства.

Получив первую зарплату, я решила съездить в Вельяминово, и признаться, наконец, бабусе, что бросила техникум. Я накупила гостинцев. Не помню – каких, знаю только, что покупала какие-то крупы, и то те, которые подешевле, чтобы больше купить… Когда я приехала в Вельяминово на выходные, был вечер, и все уже засыпали. Я помню, как с печки протянулись тоненькие ручки Милки и Борьки. Первое, о чём они спросили – привезла ли я чего-нибудь поесть… Они продолжали жить впроголодь. Помогать им я ничем не могла, так как сама «болталась», как щепка в проруби. А они жили на маленькие мамины заработки и бабусину «копеечную» пенсию…

Я предложила бабусе продать последнее, что у неё оставалось от старой жизни – часы. В своё время все золотые корпуса с часов были сняты и спущены в торксин. Так называли скупку вещей. Туда сдавали всё, что было ценным, что принимали, и платили деньги, на которые спасались от голода. А механизмы от часов сохранились у бабуси до сих времён. Часы-то были все швейцарские, дорогие. У бабуси это была, наверное, последняя память о былых временах и людях, которым эти часы принадлежали. Но мне она никогда и ни в чём не могла отказать. Поэтому и сейчас она молча мне отдала эти механизмы от часов. Их было штук шесть-семь: от наручных часов, от часов-луковиц, от маленьких дамских часиков.

Конечно, порыв и желания мои были самыми благонамеренными. Но, к сожалению, довести благие намерения до правильного конца, я не смогла. Я не знала, куда в Москве с ними сунуться. Предлагала их купить в одной, потом в другой мастерской. Но там почему-то этими часами не заинтересовались. Хранить в общежитии их было нельзя, так как это была не комната, а проходной двор. Тогда я попросила нашего инженера – Мельникова подержать часы у себя и помочь их продать. Он обещал, но говорил, что и у него ничего пока не получается. А потом я просто о них забыла, а, может быть, махнула рукой. Я тогда спокойно перешагивала, не оглядываясь, через свою юность и судьбу, а уж часы-то… Маленькая, бессовестная дура…

У нас, для работающих на строительстве МГУ, независимо какую бы работу мы не выполняли, организовывали разные мероприятия, в том числе и – самодеятельность. Естественно, как только я об этом узнала, сразу же записалась в этот кружок. Руководил самодеятельностью мужчина, лет под сорок. «Драмкружок, кружок по фото…» – это было не по его части. Он играл на аккордеоне, и в основном, все номера сводились к песням. Мы на репетициях пели дуэтом, квартетом, хором… Надо учесть, что слуха-то у меня нет, хотя есть – внутренний слух. Я слышу, когда поют неправильно, врут мелодию. Про себя я знаю, как должно звучать правильно, но сама вслух правильно пропеть не могу.