Энциклопедия наших жизней: семейная сага. Созидание. 1960 год

По возвращению домой, он слег в постель. Диагноз – крупозное воспаление лёгких. Приглашались лучшие врачи Астрахани. Но никто не смог оказать должную помощь. Болезнь не поддавалась. Состояние ухудшалось. Тогда пригласили последнюю медицинскую знаменитость – профессора, который открыл свой, новый метод лечения лёгочных заболеваний. В то время ещё не были изобретены сульфомедизины и, тем более – пенициллины.

Изобретение профессора заключалось в следующем. Во время болезни организм борется с болезнью, пока не наступает кризис – пик болезни. И вот здесь – кто кого переборет: болезнь организм или наоборот. Если организм к этому моменту уже отдал все свои силы и бороться не в состоянии, человек скорее всего, умирает. Профессор изобрёл вакцину, которая приближала критический момент, т. е. ускоряла ход болезнь, когда до её пика было ещё далеко. Но в этот момент сам организм ещё не утерял всех сил и продолжал бороться, в результате, побеждал. Человек оставался жить.

Профессор осмотрел Бориса и приказал своему ассистенту – ввести вакцину. Через какое-то время ассистент принес вакцину, но вводить её не стал. Он вернулся к профессору и посмел высказать ему свое мнение: кризис уже начался, и вводить вакцину, тем самым – усиливать влияние болезни нельзя. Профессор озверел оттого, что ему посмели перечить и, оттого, что ещё кто-то имеет мнение, отличное – от его.

Он приказал ввести вакцину. Ассистент вернулся и ввел её…

Борис умер 23 июня в 22 года. Молодой, красивый… Его жизнь была принесена в жертву чужим амбициям…

Когда старший сын бабуси – Борис умер, невозможно было представить силу её горя, и понятно, почему рождение внуков вернуло её к жизни, взвалив заботу о них на её хрупкие плечи.

Когда родилась я – девочка, меня назвали Ираидой в честь невесты Бориса. А когда вторым родился мальчик, по-моему, здесь даже не возникали ни у кого сомнения – его нарекли Борисом.

Надо отметить, что Борис – внук был удивительно похож внешне на Бориса – сына. Особенно – глаза. Недаром бабусе временами казалось, что глазами внука из другого мира на неё смотрит умерший сын.

Сын бабуси – Борис Внук бабуси, мой брат – Борис

Внук Мариамны, мой брат родился, как и её сын – 3-го мая, и его назвали в честь её сына – Борисом.

Сын бабуси умер 23 июня в возрасте 22-х лет.

Внук Борис погиб 22 июня в возрасте 23 лет (поменялись только числа). И причина гибели – совпадает. Сын Борис умер от крупозного воспаления лёгких после введения вакцины, провоцирующей кризис болезни, а у внука Бориса – лёгкие захлебнулись горячими газами, а потом сгорел и он сам…

Разница была лишь в том, что нашему Борису СУДЬБОЙ было отпущено прожить на год дольше…

22 июня погиб Борис, а через два месяца, 27-го августа я родила нашу Стэллу – звёздочку. Но мы её всегда звали – Ёлочкой.

Все говорили, что перед родами мне нельзя нервничать, и поэтому меня на похороны не взяли.

Мы жили в частном доме в Гремячем. Сначала мы снимали комнату в домике у тёти Фени. Но, после того как к нам приехала мама с Милочкой, нам всем в одной комнате было тесно. Поэтому мы перешли жить в дом напротив – к тёте Моте. Мы снимали весь (двухэтажный) дом, состоявший из одной большой комнаты, коридора и веранды.

Когда я вышла замуж за Виктора, мы обосновались в том же доме, где жили и родители мои с бабусей, Борисом и Милочкой. Мы обустроили для себя коморку с маленьким окошечком, выходящим на большую веранду. Стояла там наша кровать, стул, табуретка и маленький столик у окошка. Оставался «пятачок» свободного места, чтобы можно было развернуться к столу или к кровати. Вокруг кровати с трёх сторон по стене растянулся ковёр, который нам подарил Батя на свадьбу. И ещё у нас было красивое зелёное верблюжье одеяло. Мы были так рады этому крохотному нашему гнёздышку, где счастливо прожили почти восемь месяцев…

В день похорон гроб с Борисом привезли не в наш дом, а в дом тёти Фени, где мы жили раньше. Меня туда не водили, боялись, что я рожу раньше времени.

Я не помню точно того состояния, в котором находилась тогда. Помню только, что я всё время сидела рядом с кроватью, на которой лежала бабуся. Мне запретили плакать, чтобы бабуся не догадалась о случившемся. Сначала ей только сказали, что Борис пострадал, и находится в больнице.

Я сидела рядом с ней, и чего-то врала, о чём-то говорила. А сама всё время прислушивалась. Я знала, что должны привезти гроб, и почему-то думала, что в тот момент, когда привезут гроб, должны раздастся крики и причитания.

Но криков я не услышала. И это стрессовое ожидание во мне замерло внутри. Ещё долгие дни и ночи я всё ждала этот ужасный раздирающий душу крик…

Постепенно я бабусю подводила в разговоре о том, что случилось. В дом входили и выходили – и наши, и кто-то ещё.

В один из таких моментов, я сказала бабусе, что Борис не выжил. И она ответила – «Я знаю. Я давно знала, что такое случится». Она, конечно, имела ввиду, что наш Борис повторил судьбу её покойного сына – тоже Бориса, в честь которого был назван мой брат.

Я долго не могла выйти из стрессового состояния. Мне всё казалось, что это неправда. И, что я в автобусе или ещё где-либо встречу Бориса… Но этого не случилось… И ещё я всё время ждала, что где-то что-то случиться, продолжая жить в ожидании КРИКА. И это ожидание сводило меня с ума…

Хоронили Бориса всем поселком. Было огромное количество молодёжи. Процессия прошла от Гремячево по улице Бондарева, по улице Советской до поворота на кладбище, которое к тому времени было ещё не очень большим. Впереди шли девушки и бросали под ноги цветы и ветки, затем закрытый гроб, за ним – родственники, затем оркестр. Потом огромное количество людей, часть из которых стояла по обе стороны дороги, а часть, как на демонстрации шла потоком провожая Бориса в последний путь…

И вот, недели через две, сижу рядом с бабусей, и вдруг, слышу на улице пронзительный, душераздирающий крик. Я, несмотря на свой огромный живот, пулей выскочила из дома и добежала до дороги. Оказалось, что в доме рядом с нами, повесился молодой мужчина. Кричала его жена…

После этого что-то у меня внутри отпустило. Хотелось плакать. Но мне говорили – нельзя, т. к. это не понравится ребёночку.

Похоронили Боречку на старом маленьком кладбище, которое притаилось за стенами нашего предприятия, там, где начинается узкоколейка, и стоит вокзальный домик, построенный колонистами. На могиле установили временный памятник, такой, какие ставят на могилах погибших солдат…

После похорон, во всех подразделениях института по указанию руководства, проводились собрания, на которых собравшимся объясняли «истинные» причины происшедшей трагедии. Такое же собрание проводилось и в отделе, где работали я и Виктор.

Я была рядом со всеми. И что я услышала? Что во всём случившемся виноват сам Борис. Якобы он сам нарушил правила техники безопасности и т. д. Помню, я разрыдалась, и выбежала из машинного зала, где собрали сотрудников. Саша Смирнов успокаивал меня, говорил, что я не так поняла, не дослушала…

А на самом деле – разве Борис виноват, что в маленькой комнатушке, в углу стоял бочонок, полный пороха? Разве Борис виноват, что дверь этой комнаты открывалась не наружу, а внутрь, и взрывом не вынесло её вперёд, а захлопнуло намертво?

Всегда, вспоминая смерть Бориса, у меня перед глазами встаёт картина, врезавшаяся в мою память, хотя я этого воочию не видела.

Маленькая комнатка, как камера… Все ушли покурить перед сдачей экзамена на повышенный разряд. Борис остался один, чтобы последний раз пролистать инструкцию. Он сидел за столом, спиной к термостату, и не заметил, как последний уходивший наспех закрыл дверку термостата, не задвинув её до конца. В термостате – образец из кусочка пороха.

Секунда… В термостате блеснула искра.

Ещё секунда…Образец вспыхнул, и в комнату вырвалась как выстрел – миниатюрная молния – стрела. И как будто кто-то специально её нацелил в угол, на бочонок.

И третья секунда… Взрыв! Пламя и удушливый горячий газ заполнил моментально комнату. Я думаю, что Борис даже не пробовал кинуться к двери, чтобы рвануть её на себя. Поскольку он сидел за столом, всё, что он успел сделать – прижаться к крышке стола и накрыть голову телогрейкой. В таком положении его и нашли ребята, когда, наконец, через подземный люк, рискуя жизнью, им удалось добраться до Бориса. Он горел…

Гибель Бориса была в моей жизни первой потерей близкого человека. В глубине души ещё долго не верилось, что это могло произойти, что это уже произошло… Когда я ехала в автобусе, мне часто казалось, что вот, сейчас, на остановке откроется дверь, и Борька войдёт. И ещё. Однажды в автобус ввалилась компания с баянистом во главе. Сев на сидение, он продолжал играть, а его спутники – пели. И мне это показалось такой дикостью. Как могут играть, петь, веселиться? Как будто это всё было в каком-то другом мире… Или я была – в другом? И не могла оттуда вырваться, вернуться?…

А потом я родила. А плакать опять было нельзя, т. к. могло пропасть молоко. А потом оно пропало… И у меня начались истерики. Это было что-то ужасное. Куда бы я ни пошла, всегда возвращалась с рыданиями. Я уже была в декретном отпуске.

Пойду, например, в магазин. Займу очередь, отойду в кассу, вернусь, а мне говорят – «Вы здесь не стояли». И всё… Мне становилось так обидно. Я начинала плакать тихонько, а потом начиналась истерика. В нашем доме, (в котором нам потом дали комнату), с торца, размещалась медсанчасть. Меня там уже знали. Я вбегала к ним, вся в слезах, трясущаяся, и они мне давали капли и успокаивали. Длилось это долго.

Где-то весной 61-го года, я сидела и что-то писала, наклонив голову. Витя посмотрел, и спросил – «Что это у тебя? Лысина на голове». Я испугалась. Побежала к врачу – кожнику. Он посмотрел на мою голову, взял в руки прядь моих волос и слегка дёрнул. Прядь осталась у него в руках. Мне стало так себя жалко. И, конечно, я разрыдалась. Доктор говорит: – «Да, вам надо не ко мне на приём, а к невропатологу. Он как раз принимает в соседнем кабинете».

Доктор отвёл меня к нему. И, в результате я загремела в больницу, где пролежала больше месяца. Меня выписали, когда начали на голове расти новые волосы, да и немного зажили руки. У меня на нервной почве развился псориаз. В больнице лечение мне понравилось: кроме уколов витаминов, хвойно-жемчужные ванны и циркулярный душ.

Но это будет позже – в 1961 году. А тогда, в июне 60-го нам всем трудно было пережить случившееся. Нам вернули вещи и документы Бориса. В кармане его рубашки нашли обгоревшее заявление в институт. Он собирался поступать в химико-технологический институт имени Менделеева. В институте была кафедра порохов, и поэтому руководство предприятия объявляло набор на эту кафедру среди работников нашего института, с тем, чтобы подготовить новую молодую смену. Даже организовали сдачу некоторых вступительных экзаменов не в учебном институте, а в посёлке.

Я держала в руках это заявление и «дала Борису обещание» – поступить в институт и сделать то, что ему не удалось при жизни…

Я подала в институт заявление, и прошла по конкурсу. Но это тоже будет позже… А пока…

А пока ещё раз просматриваю пачку фотографий и несколько документов, оставшиеся у меня на память о моём братишке – БОРИСЕ ВЛАДИМИРОВИЧЕ СТЕПАНОВЕ…

ФОТОГРАФИИ ИЗ АЛЬБОМА

Санаторий в местечке – Боярки рядом с Киевом 1945 год

Борис в среднем ряду – второй справа

Борис слева

На этой фотографии – Совхоз МПС в ВЕЛЬЯМИНОВО. Барак, в котором жила семья после ареста отца. Слева от крыльца – окно нашей комнаты.

У стога сена – приехавшие нас навестить из Ташкент – жена бабусиного племянника Анатолия Мейстрик – Раечка с дочками – Викой и Иринкой.

Слева направо – Борис, Иринка, Я (Ираида), Виктория, тётя Рая и наша мама – Нина Николаевна Степанова.

Совхоз МПС Вельяминово 1952 год

Наша мама, сестрёнка Милочка и брат Борис

Шатура 1953 год

Шатура На пляже на Шатурском озёре.

Милочка приезжала в гости к бабусе и Борису – 1958 год

Шатура На пляже на Шатурском озёре.

Милочка приезжала в гости к бабусе и Борису – 1958 год

Борис вверху крайний справа

Шатура Выпуск группы энергетического техникума 1959 год

Борис в верхнем ряду справа

Посёлок Дзержинского 1960 год

На пляже – карьер в лесу посёлка Дзержинского 1959 год

Борис в нижнем ряду – крайний справа

Деревня «Гремячего» на краю посёлка Дзержинского Московской области, около дома тёти Фени, у которой мы снимали комнату

Друзья Бориса 1960 год

Борис в деревне «Гремячего» 1960 год

Борис у крыльца дома тёти Моти в деревне «Гремячего», у которой (после Фени) мы снимали целый дом

Несколько любительских снимков – в лесу, на территории его работы.

ПОДРУГИ БОРИСА

У Боречки мало осталось снимков его знакомых девушек.

Среди них было несколько любительских, на которых – эта девушка, снятая на этой фотографии. Он по секрету, незадолго до гибели рассказал мне о том, что познакомился с ней и первый раз в жизни поцеловался. Ему весной 1960 года исполнилось 23 года.

Люся Мамонова – сестрёнка подружки моей сестры Милочи.

Люся была влюблена в Бориса. После его гибели она вскоре умерла.

У неё было больное сердце.

Посёлок Дзержинского 1960 год

Сохранились ещё фотографии двух девочек. Он с ними переписывался.

Историю знакомств с ними – не помню…

НАКАНУНЕ…

Борис работал в НИХТИ – «в лесу». Так называли испытательный полигон ракетных двигателей на твёрдом топливе. Полигон действительно находился в лесу, за посёлком Дзержинского.

Перед началом работы ребята, прежде, чем спустится в свои рабочие комнаты в бункере, собирались на площадке, где стояла лавочка и даже был настольный теннис. Шутили, смеялись Остались несколько любительских снимков того времени…

Кто-то из этих ребят старался вытащить горящего Бориса через подземный ход из его «кельи» и при этом получил ожоги горла и лёгких от обжигающего дыма горящего пороха…

К этим фотографиям добавилось ещё несколько. Нам их принесли ребята уже после его похорон. Снимки были сделаны в день его гибели. Бросается в глаза отражение на его лице сумрачного настроения. Неужели он мог что-то предчувствовать?

Часть 10

Вступительные экзамены

Московский Химико-технологический институт имени Д.И. Менделеева

Искала старую фотографию. Мне повезло – не просто нашла, а нашла на сайте снимков с предложением скачать в любых сетях в свои коллекции.

Фото из альбома Зои В. А. с надписью – «А это старый кадр (70-е годы) МХТИ имени Менделеева справил 50 юбилей»

yandex.ru

Я ушла в декретный отпуск. Виктор оформил текущий отпуск на предприятии.

Поехать с ним, в моем положении, я никуда уже не могла. Поэтому я уговорила его съездить в Брест к отцу, а заодно и в Минск к своим родственникам – Ермалюкам. Тем более, что они только что приобрели машину Волгу и Виктор надеялся, что ему доверят на ней поездить.

А я сама начала готовиться к вступительным экзаменам в институт. Естественно, с момента окончания школы я всё уже начисто подзабыла. Да раньше этими самыми знаниями я не очень блистала. В общем, как всегда, надеялась – на АВОСЬ…

Пока Витя был в Минске, я сдавала вступительные экзамены в химико-технологический институт имени Менделеева.

Надо было написать сочинение в Москве, в самом институте.

Первый экзамен сочинение проводился для всех поступающих в институт одновременно – в здании самого института, в большом актовом зале.

Я помню этот большой актовый зал, заполненный абитуриентами.

Было несколько тем. Я, конечно, взяла последнюю – «свободную». Помнится, она звучала приблизительно так: – «герой нашего времени». Я написала короткое сочинение. Суть его сводилась к тому, что не нужно искать героев среди известных всем – признанных героев. Например, живёт в посёлке Дзержинском реальная старушка – Лидия Николаевна. Своих детей у неё не было. Всю жизнь она проработала в детском доме. Когда состарилась, она всё своё имущество, вместе с деревенским домом отдала сиротам, и сама осталась доживать свой век вместе с ними. Это не просто поступок, и, по моему мнению, Лидию Николаевну можно считать героем нашего времени…Самое интересное, что у нас в посёлке, действительно жила такая Лидия Николаевна, и я её хорошо знала.

Сочинение я проверила несколько раз, выкинула все сомнительные по написанию слова, и сдала его первой…

Внизу, перед сценой, на которой стояла кафедра, стояли сдвинутые в линейку столы, за которыми сидели преподаватели. Поскольку, я сдала сочинение первой, его сразу же стали проверять. А уже через день, на доске в вестибюле были вывешены списки, допущенных к следующему экзамену. Напротив моей фамилии стояла пятёрка.

Следующий экзамен по письменной математике, мы писали там же. Я решила все задачки по алгебре и геометрии. И, поскольку я никогда не изучала тригонометрию, я налепила белиберду по этому разделу.

В результате по математике я получила четвёрку. Когда я поступала в десятый класс, в Шатуре, мне засчитали за девятый класс полтора курса техникума, где этого предмета в программе не было. А в школах тригонометрию проходят в 9-м классе.

Основной предмет – химию мы сдавали в посёлке, в здании школы.

Принимать экзамен приехал самый «страшный, в смысле – строгий» педагог Менделеевки – Дракин.

Парты были маленькие, живот у меня был огромный. Я долго не могла усесться за парту, в конце концов, я села боком, свесив живот в проход.

Дракин сразу же почти всем раздал билеты. Химию, так же как и тригонометрию, я знала слабовато. Как не странно, когда я прочла билет, я поняла, что ничего не знаю. Помню, там было что-то про серу и сернистые соединения, был какой-то вопрос по органике, и ещё что-то…

Я не волновалась. Ну, не сдам, так и не сдам… Для меня вообще, это поступление в институт было совпадением случайностей: «клятва» покойному Борису – осуществить его задумку, затем этот спец набор группы от предприятия, и конечно, моя беременность. Можно считать, что Ёлка, находясь у меня в животе, помогла мне с поступлением. Это точно.