- -
- 100%
- +
В подвалах они были повсюду да и во многих служебных помещениях гуляли без всякого стеснения. Ими были облеплены переплёты подвальных труб. Они фамильярно тёрлись о ноги во время ночных переходов с одного поста на другой. Они мурчали, фыркали, шипели из всех углов.
Новые сотрудники сначала бесились, потом ворчали, потом привыкали, потом проникались уважением – сослуживцы, одному батюшке Эрмитажу служим.
Так и Борис быстро привык к эрмитажным котам как к неотъемлемой части своей жизни. А может, даже и судьбы. Над этим стоило задуматься.
От сослуживцев Борис услышал о легендарном Васе. Этот кот сидел у дверей зала Древнего Египта как на посту. Смотрел напряжённо, следил за всем происходящим в зале, но никогда не переступал порога. Может быть, он ждал священную кошку Египта, богиню Баст? Не было такого изваяния в коллекции Эрмитажа, но вдруг Вася ждал её пришествия?
И был кот, который прыгал на полотне одного из малоизвестных последователей Питера Брейгеля Старшего.
Белое в серую полоску, неестественно длинное, вытянутое, со странными извивами существо под ногами пёстрой фламандской толпы явно было котом. Недавно занесённый ветром судьбы в службу охраны Эрмитажа Борис к тому времени уже успел привыкнуть к странным формам средневековых изображений.
С первого взгляда Борис кота не заметил. И даже не обратил особого внимания на крестьян Фландрии, ругающихся, торгующих, танцующих, жрущих, пьющих. Он потянулся выше.
В пролёте деревянной церковной колокольни звонари напряжённо, с огромным старанием тянули верёвки, наклоняя колокола. Их гул, казалось, звучал на полотне. Потом Борис опустил взгляд ниже и обнаружил на картине кота. Кошачье тело выгибалось по-змеиному в такт колокольному перезвону.
А позже в служебных помещениях Эрмитажа обнаружился совсем другой кот – живой. Он был абсолютной копией фламандского, как будто сошёл с той самой картины. Звали его за вытянутое тело Батоном. И бело-серые полосы были такие же.
Да, бывало такое. Он узнавал сослуживцев, эрмитажных сотрудников, на полотнах и в ликах скульптур музея. Например, узнал приятеля в лице одного мраморного римского императора. Борис, конечно, сообщил об этом коллеге и этим почему-то поначалу разозлил. Чуть не поссорились.
Потом этот сослуживец подолгу простаивал перед своим мраморным двойником. И наконец уволился. А скульптуру убрали из зала – одновременно с увольнением или сразу после этого, Борис не заметил.
А Батон ничуть не переживал из-за того, что запечатлён на картине четырёхсотлетней давности. Он имел незлобивый характер и был благодарен, когда его вкусно кормили. Спал он на верху служебной лестницы в личной спальной корзине. Такие корзины с недавних пор получили все эрмитажные коты и кошки. Каждому пушистому сотруднику отдельную жилплощадь!
Борис рассказал своему другу из научного отдела о сходстве Батона с фламандским котом. Как после очередного праздничного застолья друга потянуло на авантюры. Засунул он Батона в сумку, благополучно пронёс через эрмитажные залы и вытащил перед картиной. Неизвестно, узнал ли Батон во фламандском образе себя, а может быть, колокольный звон был на картине слишком громкий, но от Борисова друга он убежал. С большим трудом нашли его под какой-то эрмитажной служебной лестницей. Для друга всё окончилось строгим выговором.
А Борис старательно пытался вставить кота в сюжет романа. Но кот, будучи не по-кошачьи длинным, не помещался. Как ни изгибал Борис его хвост буквой S, как ни принуждал Батона вести умные диалоги с известными портретами, кот упирался и выскальзывал из сюжета в какие-то тёмные запутанные коридоры. И Борис оставил эти попытки. Пусть Батон гуляет сам по себе. Знать бы, чем это кончится…
4. Ну что, брат Поликлет?
Однажды на Шуваловском посту поприветствовал Бориса бронзовый Поликлет. Прямо так стояла статуя, на асфальте. Её постоянным жилищем была ниша в стене Старого Эрмитажа. Видимо, сняли для реставрации и почему-то не вернули домой. Так они и коротали ночь вдвоём, Поликлет и Борис, в будке напротив. Вели они тогда долгий интересный разговор о цифровых пропорциях человеческого тела. Жаль, на следующей вахте Поликлет стоял уже в своей нише.
Но какая разница, где стоять? Поговорить по душам можно всегда и везде. Было бы с кем. Было бы о чём.
– Друг мой эрмитажный. Как тебе живётся в Третьем Риме, что зовётся Россией?
– Вполне удобно живётся, друг мой Борис. Что такое, в сущности, Третий Рим? Всё равно в основе Рим первый и единственный, который окружает меня сейчас. Тот Рим, в котором этика не определяет эстетику.
– Как, не определяет?! – вскинулся Борис. – Что же будет без связи этики с эстетикой? Безнравственный эстетизм?
– Спокойнее, друг мой Борис! Не нарушай гармонии мудрого диспута. Эстетика – это законы гармонии всего в этом мире. В том числе и человеческого тела. Гармония рождает дух. Гармоничное тело определяет нравственные законы духа. Эстетика рождает этику.
– А разве не пеняли тебе современники, Поликлет, за приземистость твоих скульптур? Ведь квадратными называли, – подколол Борис собеседника. – Вот смотрю я сейчас на эрмитажную копию головы Досифора. Вот он, канон твоей гармонии. Соразмерна голова и в фас, и в профиль – явно высечена из блока кубической формы. Структура лица идеальная. Высота лба равна длине носа и расстоянию от носа до подбородка. Размеры глаз и губ совпадают.
– Да. Слава богам, подарившим нам священную мате-матику!
– Слава математике! Но, ты уж прости меня, друг Поликлет, нет красоты в этом лице. Есть правильная квадратность. А где человек? Нет человечности, нет одухотворённости.
– Ты так считаешь, друг мой Борис? Что же, по-твоему, дух, если не подвластен он законам математической гармонии?..
И к чему этот спор в романе? Он ни к чему не привёл. Каждый остался при своём – потому что осознание духа явилось человеку позже. Гораздо позже…
И кто тут с кем спорит? Да! С кем спорит Поликлет? В романе появится альтер эго автора? Человек из будущего, двадцать первого века?
«Нет, запутаюсь я с тобой, Альтерэго!» – решил Борис и вырвал из блокнота исписанный листок. Скомкал, бросил в ближайшую урну. Промахнулся. Бумажный комок прошелестел по асфальту, ветер подхватил его и загнал куда-то под ограду.
«Потом подберу», – решил Борис. И конечно, забыл.
Потому что вдруг подъехали к Шуваловскому проезду со стороны Невы автофургоны. Это привезли из Парижа выставку Пикассо. Пришлось открыть ворота разрушителю античного Канона и античного Петербурга. Но что поделаешь, служба такая, прости, друг Поликлет.
Через несколько дней Борис ходил по громадной выставке, заполнившей лучшие залы Зимнего дворца, и с ужасом погружался в апокалипсис. Беззащитны в своём покорном отчаянии были образы голубого и розового периодов. Они знали, что их ждёт. Летел им навстречу конь блед. Жёсткими кубистическими формами лязгал разрушитель по залам Эрмитажа, улицам Петербурга и духовности русского мира.
– Ну и как тебе это, Поликлет?
И ответил Поликлет, смятый и выброшенный Борисом на Шуваловском посту:
– Ты мне не верил? Сам теперь видишь: нарушены законы эстетики – откуда же этике взяться?
5. Прощание с Антиохией
Борис в упоении бросал строку за строкой. Они ложились рядами стремительно, будто кто-то на ухо нашёптывал. Писал торопливо, пропуская буквы, не дописывая слова, – только бы не потерять мысль.
Писал и любовался своим творением. И самим собой…
Море может сколь угодно бушевать и бить берега плотными, как кулаки, волнами. До города им не добраться. Только корабли с грузами проникают к стенам города по бурым водам Оронта.
За стенами Антиохии высятся кипарисы и миртовые парки, роскошные виллы знатных горожан. Но чуть дальше есть и крутые скалистые склоны, и водопады, и пещеры – раздолье для любителей приключений. Даже свой собственный остров есть в Антиохии на реке Оронт, и ведут к этом острову красивые мосты.
Богат этот город. Высокие дома роскошно изукраше-ны арками, колоннами, листовым золотом – всё по-римски, на радость знатным заказчикам.
Антиохия встречает купеческие корабли на торговой площади, Агоре. Товары разгружаются без промедления, тут же отправляются на склады и в торговые ряды. Придут рано поутру закупщики из богатых домов и смогут прицениться к лучшим продуктам для обильных трапез.
Агора – это сердце Антиохии. Живёт она товарами от корабля до корабля. Есть товар – есть и работа для бедняков, а значит, семья будет сыта. А нет работы – и так неплохо. Пляшут, скачут, кувыркаются одни. Плачут, стонут, показывая прохожим незаживающие раны и больных детей, другие.
Здесь заключаются сделки, разрешаются споры и обсуждаются планы. Здесь на твоих глазах вылепят амфору, починят колесо повозки и выдерут щипцами больной зуб.
А если нет ни планов, ни денег, всё равно никаких причин уходить с рыночной площади. То прошествует крикливая, безобразно пляшущая толпа приверженцев Астарты, а может, Афродиты – какая разница. Главное – всё это закончится на берегах Оронта такими оргиями, что даже римляне застыдятся.
А то весёлая толпа освищет кого-то, забросает тухлятиной. Это кто? Кому свищем? Актёр? Знай своё место, актёр!
Это что за статуя на площади появилась? Император? Вали императора!
Повалил? Устал? Отдохни в кабачке, послушай флейтистов за кружкой вина, посмотри на юных прекрасных плясуний.
Но если ты не простолюдин, а юноша из почтенной семьи, то нечего делать тебе на торговой площади. Место твоё в гимнасиуме и в Мусейоне, который, как говорят, ничуть не хуже, чем знаменитый Александрийский.
Здесь юноша Лука под руководством наставников изучал языки и право – так велел ему отец. Это достойное занятие.
Но изучение древних языков открыло ему множество других интересных наук. Например, врачевание. Тайны человеческого тела завораживали. Стоило углубиться в них, как возникали тайны всё новые и новые, росли, ветвились и обещали щедро плодоносить.
И чем дальше, тем яснее казалась непонятная связь всех явлений в этом мире.
Скажем, не связано ли здоровье человеческое с законами гармонии, прописанными Поликлетом? И Лука снова и снова перечитывал знакомые с детства строки Канона.
– Поликлет! Как ты пробрался сюда?
Борис чуть не вскрикнул, чуть не зачеркнул Поликлета в своём блокноте. Вот ведь какой настырный!
Но если уж так ты рвёшься в роман, может быть, найдётся в этом смысл?
Заучивать Каноны наизусть – дело непростое и скучное. Юному отроку Луке давалось это с трудом. Домашний учитель был им недоволен. И однажды отец позвал Луку во двор, подвёл к нише под балконом и указал на статую человека с красивым и умным лицом.
– Видишь, сын мой? Это Поликлет. Он сочинил свои Каноны для тебя, чтобы познал ты все тайны мира. Не обижай его, заучи навсегда и передай своим детям и внукам.
И тогда вдруг всё сложилось. Под добрым взглядом мраморного Поликлета ясными стали слова Канона и залегли в памяти навсегда.
Красота тела обусловливается гармонией отдельных его членов, а именно – известной пропорциональностью пальцев между собой, всех пальцев, вместе взятых, к пясти, этой последней к запястью…
И Лука самозабвенно покрывал рисунками восковую дощечку: пальцы, ладони, запястья. А потом лица, мускулистые руки, мощные торсы, ноги, не ведающие усталости.
Но однажды оглянулся вокруг. Среди товарищей по гимнасиуму есть юноша с фигурой Дорифора – идеальных пропорций. Но как же низки его помыслы и потребности! Что-то не хочет вырастать прекрасный дух в этом прекрасном теле.
А согбенные морщинистые мудрецы в антиохийском мусейуме так умны и прекрасны душой. Как же так, Поликлет?
Взрослел Лука год от года, и на глазах старел родительский дом. Вот уже и трещина прошла через нишу с Поликлетом. Вначале её замазывали, но она проступала снова – всё явственней, всё шире. А денег на восстановление дома уже не было. И после смерти родителей пошёл дом за бесценок.
А знаток права и умелый лекарь Лука спустился по горной дороге к Селевкии, где купеческие корабли могли отвезти его в самые дальние страны. Только бы денег хватило.
И денег хватило до Иерусалима, где расцветала новая вера в истинный канон красоты и гармонии – бессмертный Дух.
– А что это за трещина в твоей нише, Поликлет? Зачем она тебе понадобилась?
Поликлет загадочно промолчал.
6. Галерея Растрелли
Тянулась одна из бессонных ночей на посту в эрмитажной галерее Растрелли.
В глубине работали шесть «сомичей», сотрудников СОМа – «Сервис и оборудование для музеев». Под сонным взглядом охранника – филолога и философа Бориса – пять женщин и парень сначала штукатурили, а потом красили колонны галереи. Они время от времени прерывали работу ровно на двадцать минут, пили чай и снова начинали тереть один и тот же участок – долго-долго. Потом так же долго – другой участок. И так далее до конца смены.
Это были образованные и трудолюбивые люди, благоговейно любящие Эрмитаж. В перерывах они жаловались Борису: приходишь на работу – а там опять чья-то грязная лапа отпечаталась. Глядя на их бесконечный труд, Борис понимал: этот мир в надёжных руках.
Только не догадается об этом мир. И завтра, конечно, опять кто-то заденет ботинком колонну и оставит грязный след на только-только подсохшей краске. Кто эти существа, которым обязательно надо пнуть колонну Эрмитажа?..
Ну вот, ушли. Закрылась за ними дверь в Большой двор и задрожала от бешеного ветра. Через замочную скважину в сумрак музея прорвался стон и свист. Знакомые звуки. Так стонут во время наводнения прибывающие невские воды. Поднимаются, жадно лижут асфальт набережной и нехотя поворачивают вспять.
Есть в этих стонах ветра, рвущегося в темноту галереи Растрелли, что-то древнее и вечное. Как неиссякающая обида на то, что уходят люди, века, эпохи. И память о них… Новое наступает так же свирепо и неумолимо, как невская вода. Но вспять не поворачивает…
Поздний вечер с пряным запахом сухих трав, развешанных пучками по углам. Зима за окном под стать петербургской. И далеко ещё до весны. Хотя возраст уже таков, что всё случается быстро. Недавно – в каком году? – была русская пасхальная неделя с куличами и сладкой творожной пасхой. До сих пор этот вкус и аромат вызывает улыбку.
А потом долгая дорога через всю Европу. А по пути осень пролетела жёлтыми листьями.
И опять зима. Может быть, последняя…
Старый бархатный халат укутал плечи. На поставце у зеркала белеет тугими буклями паричок. А его хозяин с добрыми печальными глазами склонил облысевшую голову над бумажным листом и обмакнул в чернильницу перо.
Господа!
Я беру на себя смелость умолять вас с величайшим почтением, не соблаговолите ли вы оказать мне ваше милостивое расположение касательно моего желания, которое я хотел бы осуществить, рассчитывая на вашу доброту…
Чернила подсохли на конце пера, старик задумался.
Устарело барокко. Теперь все хотят видеть классическую античность… Да, вечная истина: новое – хорошо забытое старое.
Можно подумать, что барокко на пустом месте возникло – без всяких античных истоков. Те же идеалы красоты. Как они не видят этого?..
Он, создавший чудеса северного города: Зимний дворец, Смольный собор, Петергофский дворец… Сколько же было их, дворцов, павильонов, церквей?.. И вдруг стал не нужен. Сама императрица отстранила от дел.
И поехал он, убитый горем и обидой, сперва по мучительным русским дорогам, потом через аккуратные европейские земли в благословенный Лугано, к дочери. Её супруг милостиво согласился дать приют старику-отцу.
Теперь остаток дней жить лениво и беспечно, гулять летом по усыпанному цветами Лугано, слушать птичьи флейтовые переливы, любоваться сонной озёрной гладью. Со временем завести друзей, таких же старых бездельников, и вместе с ними прихлёбывать вино в кабачке.
А захмелев, рассказывать им всё одно и то же – об огромной стране, где на севере не тает снег, а на юге жарко, как на берегах Средиземного моря. И конечно, о том прекрасном городе, который рос на глазах по его чертежам…
Старик вынул из кармана чистый платок с кружевом по краям, подарок дочери, тщательно вытер лысый лоб. А заодно и глаза. Потом шумно вздохнул и опять взялся за перо.
…иметь честь быть избранным в число наиболее именитых членов Императорской Академии художеств в качестве почётного общинника.
Посему я покорнейше прошу, господа, вашего соизволения почтить меня избранием. Заверяю всех, что я на всю жизнь сохраню величайшую признательность.
Имею честь оставаться вашим покорнейшим слугой.
Октябрь 1770 г.
Граф де Растрелли, оберархитектор и кавалер ордена святой Анны
Через год он, умирая в Лугано, видел с закрытыми глазами витиеватые белокаменные своды, ниши и капители той галереи на первом этаже Зимнего дворца. Если встать посреди галереи… а ещё лучше взлететь под самые своды, это же просто… то свет будет литься с Невы и гореть золотом будет игла Петропавловской колокольни. Вот так лететь по галерее, по той прямой, которая выведет его через Неву к шпилю. А по шпилю – прямо в небеса. Туда, где тянет к нему руку Ангел, обняв другой рукой крест…
Красиво?.. Вроде красиво… Но о чём? О том, что рано или поздно всё уходит? Бесследно? Или остаётся что-то?..
Но об этом кто только не писал. Зачем повторять, хоть и красиво? При чём тут апостол Лука?
Эта галерея Растрелли вывела не туда…
Борис решительно вырвал из блокнота исписанные листы. Разорвал пополам, ещё раз пополам. Чтобы точно уже не возвращаться.
На одном обрывке нечаянно прочитал: «…Смольный собор». И пожалел, что порвал. Какая-то мысль замелькала… Но не склеивать же заново…
Послышались шаги первых сотрудников. Что-то рано сегодня. Или так быстро ночь прошла?.. Уборщицы двигались по галерее – швабры наперевес, тряпки реют на эрмитажном сквозняке.
– Маша, где синее ведро?
– В Египте.
– Настя, где скребок и щётка?
– Да в Греции остались.
Перед носом Бориса Крестовского зашумела машина полотёра. Эрмитажный день вступил в свои права.
7. Кот над миром
В декабре налетела зима. На редкость снежная. Городская администрация обомлела от такого чуда и напрочь забыла, что в таких случаях делают.
У сугробов копошились начинающие дворники-мигранты и удивлённо рассматривали снег на своих лопатах. Но это не помогало – сугробы всё росли.
Самый уютный для Бориса пост был в Шуваловском проезде, возле ворот, выходящих на Миллионную. Здесь почему-то легко дышалось. А время от времени разгребать снег у будки оказалось вовсе не обременительно, а трогательно, как у родной избушки.
Борис шёл к посту декабрьской ночью и оставлял прямую линию следов. Хотелось вечно идти через эту метельную дымку и наблюдать, как сугробы растут на глазах. Эрмитажные проезды утонули в белых холмах и казались древними урочищами. Это было правильно: чтобы получить здесь урок, надо вначале докопаться до истины. Большой лопатой.
Ну вот и вывела тропинка меж снежными кряжами к Шуваловскому посту. Прежде всего надо подготовить рабочее место. Свежий ночной снег был сухим, легко поддевался лопатой и с готовностью летел в сторону. Расчистив площадку, Борис распрямился, перевёл дух и вдруг поймал на себе чей-то пристальный взгляд. Рядом с воротами, на вершине одного из коновязных столбов, величественно восседал… кот Батон.
Таких вросших в землю коновязей в эрмитажных дворах было много. Да и не только там. Деревянные, гранитные, чугунные в виде пушек – они ещё тридцать лет назад торчали перед воротными арками старинных домов Петербурга, но постепенно исчезли, в процессе хронических дорожных работ. А здесь, у Эрмитажа, ещё сохранились.
– На кого же ты похож, Батоша? – спросил Борис у кота.
Тот укоризненно прищурился: «Фу, как бестактно!»
Но действительно его картинная поза что-то напоминает. Да, точно, стояла такая скульптура в ветеринарной клинике, которая обслуживала легендарный кошачий персонал Эрмитажа. Сейчас уже почему-то не стоит.
Бронзовый столб – ствол дерева с ветками-лучами. Дерево жизни. А на вершине кот. И называлось всё это «Кот над миром».
Петербургским зимним утром, неотличимым от ночи, всё двоится, расплывается на грани сна и яви, если сидишь на посту в будке уже два часа.
В окне Старого Эрмитажа напротив будки виден кусочек «римского дворика» – зала, где живёт древняя скульптурная мелочь: трогательные мраморные дети, безголовые торсы, доверчиво протянутые руки. Там почему-то свет… Забыли выключить? Влетит кому-то…
Вот повернул автомобиль с Дворцовой площади на Миллионную, бросил красный световой блик сначала на горло кота Батона, восседающего над миром Эрмитажа. Спустилось красное пятно на белую кошачью манишку, охватило весь столб, спустилось к подножию и там растеклось кровавой лужей…
Борис даже вздрогнул – почему? Такая огромная…
Вот оно что. Рядом с коновязью – груда досок, выкрашенных красным противопожарным покрытием.
Эти несколько секунд в кровавых потоках превратили мирного кота Батона в существо из неведомого мифа – без начала и конца.
Просто кот над миром, залитым кровью…
Но автомобиль благополучно повернул, исчезли в темноте алые блики. Борис проводил взглядом возмутителя мирового спокойствия и подмигнул Батону на пьедестале: всё в порядке, дружище. Батон подмигнул в ответ.
А что там ещё есть на снегу при свете фонарей? Уходит в темноту прямой пунктир. Это его собственные следы, уже запорошённые свежим снегом. Это он следовал на пост через сугробные ущелья. И обвит этот пунктир на снегу мелкими точками – чьи следы? Ты, Батон? Это ты так петлял кругами вдоль моего следа? Красиво.
Батон чуть повернул круглую голову и прищурился: «Кто же ещё?.. Лапа мастера…»
Как же догадался ты, Батон, очертить своими следами линию S вокруг скучных прямолинейных человечьих пунктиров?
Вот и рассвет – пасмурный и зыбкий. А снег надо разгребать снова – очистить площадку перед воротами на Миллионную. Ещё горят два причудливых старинных фонаря на решётке ворот. Они бросают на снег две смутные тени из-под ног Бориса, образуя победный символ V.
Готово. Снег Шуваловского урочища упакован в аккуратные сугробы. Асфальт девственно-чист. И снегопад, кажется, утих. Больше разгребать нечего. А жаль. Наверно, скрыты в этом урочище тайные уроки.
Был такой случай – рассказывали сослуживцы. Здесь, у ворот, когда-то прокладывали многоуровневый финский кабель и нечаянно докопались до культурного слоя эпохи Ивана Третьего. Нашли остатки мощного креста из морёного дуба, серебряный евхаристический сосуд новгородской работы и синюю глиняную чашу. Как попали они сюда? Зачем? На этом месте стояла в пятнадцатом веке церковь?
А эрмитажное утро неспешно приближалось. Во двор Шуваловского поста выскочила серая в дворянскую полоску кошка – точно кошка, судя по изяществу движений. Она приостановилась, повернула голову и горделиво пошла не спеша.
Батон бросил прощальный взгляд на Бориса: «Ну ты заходи, если что…» – медленно спланировал на асфальт и так же независимо двинулся в сторону кошки. Через минуту раздался ритмичный стук и металлический звон. Парочка с упоением гоняла по асфальту банку из-под пива. Банка прыгала, вертелась в воздухе, посверкивала в лучах так и не погасших фонарей.
Глухая чащоба окружила поляну на высоком берегу, как сомкнутые ладони. И зажата была в этих ладонях громадная кряжистая ель, старая, уродливая, трижды изломанная. Чуть вздрагивали концы ветвей от звона и грохота бубна в руках нойда в меховых шкурах. Он самозабвенно плясал вокруг ели и кликал с визгом и хрипом.
Снисходительно слушала этот грохот и крики богиня с огромной грудью, скрученная из ветвей, соломы и белой ткани. Благоговейно внимали древним заклинаниями воины с луками и копьями. А слева от шеренги стоял высокий седой старик в белой рубахе и меховом плаще на плечах. Берестяной узорчатый ободок прижал к вискам пряди длинных волос. В руках кантеле. Даже пальцы ещё лежат на струнах, недавно замолкнувших.
А пели эти струны о той лодке с сосновыми вёслами и еловым рулём, которую построили сказитель Вяйнёмейнен и кузнец Ильмаринен. И поплыли они на поиски упавшего на землю огня… по Неве-реке, вокруг мысочка…[12] на котором много лет спустя вырастет Спасский погост. А ещё много лет спустя – Смольный собор…
А у подножия шеста с белой богиней корчился на земле связанный по рукам и ногам человек в разодранной чёрной рясе и стонал сквозь крики шамана и грохот бубна:
– Ваш я, ваш… Вспомните… Вы знаете и мать мою, и отца моего, торговца. Увёз он меня с обозом в Новгород, но напали на нас разбойники… Убили отца… А я убежал…
– И куда прибежал?.. Туда, где кресту кланяются? Где прадедов и праматерей забыли? – гулкий голос сказителя легко заглушил и грохот бубна, и визги шамана.