- -
- 100%
- +
– Но белые голуби – они были. Линии нежные, округлые… И тишина была. Веришь?
– Верю, – кивнул Борис. – Они были из другого Петербурга, из Горнего Града.
А Катя подняла тёмные брови и улыбнулась, не то смущённо, не то скептически.
Рогир неторопливо шёл между рядами. Торговцы товаром для живописных дел мастеров хлопали его по плечам, тянули к своим мешкам и, перекрикивая друг друга, хвалились. Рогир уже попробовал на ощупь тьму мехов и перьев для кистей, понюхал и растёр меж пальцами множество трав, но упорно шёл дальше.
Худой старик с тёмным сарацинским лицом неспешно поклонился Рогиру:
– Выбирай, мастер.
Здесь нашлось всё, что было задумано: и свиная щетина, и козья шерсть – для больших кистей, и колонковый мех, и перо – для тонких линий. Рогир перебрал все корзины, поцарапал каждым пером по ладони. Выбрал с десяток самых тонких и крепких.
Старик, улыбаясь глазами, наполнил кожаные мешочки травами для красок и проговорил негромко:
– Есть лазурит. Нужен?
– Покажи.
И с каким удовольствием Рогир перебирал синие камни, а потом сухие бурые комочки кошенили, пахнущие раскалённым песком.
Нагрузив доверху котомку, он расплатился со стариком. Тот сдержанно поклонился.
На площади, мощённой булыжником, было гулко и солнечно. Цокал по камням новыми подковами белый конь. Сидевший на нём рыцарь чуть трогал поводья – он никуда не спешил. Богато расшитый звёздами синий плащ лежал тяжёлыми складками на крупе коня почти без движения.
Рогир проводил взглядом всадника и машинально положил в шкатулку памяти гладкий блеск доспехов, скользкие переливы плаща, струящееся мерцание белоснежного конского хвоста.
Всё сияло в этот солнечный день, потому что руки тянулись к работе. Улыбались друг другу прохожие, обсуждая новости, улыбались хозяйки, развешивая на верёвках бельё, улыбалась река всеми своими изгибами.
Рогир чувствовал запах красок, новых, свежих, только что растёртых. Он ощущал, как упруго и точно ложится мазок новой кистью. Тоненько пропела вдалеке флейта, нежно вздохнула виола. Засияли голубым небесным отблеском мокрые после дождя булыжники мостовой.
И опустились прямо под ногами Рогира два белых голубя, заворковали, любовно сплелись шейками.
Откуда вы, Божьи птицы? Из Горнего ли Иерусалима?
А по извилинам реки из дальней дали шёл неслышно деревянный корабль, чудный видом, трепетал на ветру тугой парус, мерно вздымались вёсла гребцов. У борта стоял, глядя прямо на Рогира, человек с редкой бородкой и белёсыми волосами под чёрной остроконечной шапочкой и осенял крестом.
«Кто бы ни был ты, чужеземец, мой тебе привет!» – Рогир протянул руку к нему через реку.
Мягко захлопали белые крылья голубей, встревоженных его движением. И вот уж пропали они из виду в Горнем Иерусалиме.
4. Дорога к Спасскому погосту
Затихли последние звуки концерта духовной музыки. Под эти звуки хотелось парить под самым куполом Смольного собора – они ещё там, отзываются лёгким эхом в этих белокаменных сводах. Умел Растрелли творить чудеса.
Когда Борис вышел из собора, музыка ещё дышала в нём. Не хотелось растерять её в городской суете. Он спустился к Неве, пристроился на берегу, рядом с катерами.
Невская вода бежала прямо под ногами в едином ритме с его музыкой. Сколько веков здесь Нева огибает мыс, увенчанный Смольным монастырём? Бежала она этой дорогой и до рождения дивного голубого в золотых кружевах храма. Бежала и до рождения самого Петербурга.
В семнадцатом веке стояло здесь село Спасское, Спасский погост. Звалось так потому, что построили здесь когда-то новгородцы деревянную церковь Спаса Преображения. А жили в этом селе и русские, и финны, и водь.
Вот так же кто-то сидел на берегу Невы и глядел в быстрые воды. А над головой его вместо золотого узорочья Смольного храма высилась клетушка деревянной церкви с куполом луковкой. Тонкая чешуйчатая шейка над крышей держала серебристый купол со звёздами…
Где-то видел Борис такое под Петербургом…
Но кто ты, юноша в запылённой длиннополой хламиде с прозрачным до головокружения взором?.. Как у актёра Анатолия Солоницына…
Как-то давно взяли они с отцом отпуск и отправились странствовать по Ярославской земле.
Заглянули по пути в городок Тутаев. Когда-то назывался он Романов-Борисоглебск.
Волга разделила этот маленький город на две части – Романов и Борисоглебск, и попасть из одной части в другую можно было только на пароме. Несмотря на такое неудобство, город был одним целым.
Они шли по зелёным улочкам и удивлялись.
– Здесь время остановилось…
– Века на полтора – не меньше.
– Между прочим, здесь когда-то Борис Кустодиев картины свои писал…
– Здесь?..
– Замечал, какие они сочные? Цветом брызжут…
На Борисоглебской стороне Воскресенский собор хранил чудотворную трёхметровую икону Спаса Вседержителя начала пятнадцатого века. А на Романовской стороне утопали в зелени многочисленные храмы.
Церковь Троицы на погосте в Романове была закрыта и имела тогда непритязательный вид. Фасад скучный, небрежно оштукатуренный. Единственное украшение – скульптурное изображение рублёвской «Троицы» над входом. Вокруг храма остатки старых надгробий. Прямо в землю вмонтированы застеклённые прожекторы-подсветки – такие же, как вокруг Эрмитажа. Они смотрелись здесь нелепо.
Уезжали они с отцом из старинного города поздно вечером. Взглянули с Борисоглебской стороны на Романовскую и увидели светящийся в темноте храм сказочной красоты. Та самая невзрачная Троицкая церковь? Быть не может!
Лился от неё вдогонку Борису свет рублёвской «Троицы».
Зимой в окрестностях города Романова появились необычные волки: светлые, крупные и словно гривастые. Однажды на глазах светлоглазого отрока волк прямо на улице схватил собаку. Схватил, перекинул на спину и мгновенно исчез в Казанском спуске. Чему ж удивляться? Разорён город татарами – волкам раздолье, и бояться перестали.
Но, несмотря ни на что, Романов был по-прежнему прекрасен. В начале лета на монастырском кладбище куда ни глянь – ветви цветущей белой сирени. Завёз её ещё отец нынешнего угличского князя из далёкого тёплого края, Галлией называемого. А рядом с монастырём сплошные заросли ивняка, кружево тропинок и блеск воды – то ли пруды, то ли протоки, то ли полузаросшие болотца. Летом в калужинах этих уймища тритонов выползают на солнце погреться.
А за деревьями серебристый купол-луковка с сияющими звёздами.
Десница Господа Иисуса Христа Вседержителя поднята для благословения. В шуйце, левой руке, раскрытое Евангелие…
Подмастерье впитывал взором каждую линию огромной иконы на «небе» деревянной монастырской церкви святых князей Бориса и Глеба. Этот образ был закончен недавно. Сотворил его престарелый мастер Дионисий Глушицкий из Вологды.
Однажды светлоглазый пасынок постельничего забежал в его мастерскую, чтобы передать поручение. Суровый лик Спасителя заворожил живостью глаз. Долго стоял отрок перед иконой, расспрашивал старого иконописца о каждой мелочи.
Так они сдружились. Здесь светлоглазый паренёк впервые взял в руки кисть. Здесь с благоговением слушал рассказы старца об иноческой жизни и о том, как расписывал он почти в одиночку монастырь святого Луки в вологодских лесах.
Но закончились работы. Образ украсил «небо» деревянной церкви, и уехал Дионисий в свои вологодские леса.
Снова осиротел светлоглазый.
Семью его убили татары, когда был он ещё отроком. Вырос в доме приёмного отца, дальнего своего родственника, который служил у князя постельничим. Вырос, не чувствуя себя сыном. Привёз приёмный отец себе красавицу жену из Орды и нарёк её Радмилой. «Милая радость», – подумалось юноше. Прошло время, и посветлело в тереме от голосов маленьких татарчат, смуглых и глазастых, как их мать.
Ласкал и баловал светлоглазый сводных братьев. Отчим кивал одобрительно. Радмила улыбалась – и трепетал юноша от счастья.
Всё закончилось страшно. Не ведала восставшая чернь, что творила. «Бей татарское отродье!» И бросили мужики в колодезный сруб изуродованные тела Радмилы и её детей.
Долго и безутешно оплакивал их юноша. А его отчим, постельничий, казнив извергов, готовился к беде. Убийство татарки ордынцы не простят. Неминуемо будет погром, дом погибнет в пламени. А значит, и восстанавливать разграбленную женскую половину незачем. Осталось взять всё ценное и бежать. Этот приёмный сын, хрупкий юнец с прозрачными глазами, – лишняя обуза. Какой из него воин? Замышляет иконы писать – пусть пишет. Да только где этому учиться? Здесь, в Борисоглебске, Ярославле, Угличе, никто этому не учился и не учил. Что ни год, то горят терема и храмы от татарских набегов – не до икон.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Выставка в Эрмитаже. https://olya-korolevich.livejournal.com/366226.html.
2
См. статью «Выставка Яна Фабра» в разделе «Приложение».
3
См. статью «Мамврийский дуб» в разделе «Приложение».
4
Советский поэт и переводчик Олег Дмитриев.
5
Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений и писем: в 17 т. Т. 5: Мёртвые души. М., Издательство Московской Патриархии, 2009.
6
А. Ф. Жегин (Шехтель). Язык живописного произведения. Условность древнего искусства.
7
Статья этнографа и катакомбного священника Бориса Васильева, профессора протоиерея Льва Парийского и литературоведа Льва Гришунина в газете «Мир Пушкина» (приложение к «Литературной газете»).
8
Царскосельская икона «Знамение». Царскосельская Знаменская церковь. https://www.crkvenikalendar.com/zitijeru.php?pok=0&id=VAGVEG.
9
См. статью «Линия красоты…» в разделе «Приложение».
10
Ян Мандейн. «Пейзаж с легендой о святом Христофоре». Эрмитаж. https://artchive.ru/artists/395~JanMandejn/works/31137~PejzazhslegendojoSvjatomKhristofore.
11
Рогир ван дер Вейден. «Святой Лука, рисующий Мадонну». До реставрации. Эрмитаж. https://www.art-promenade.org/2022/03/blog-post56.html.
12
Финский эпос «Калевала», 47-я руна. Л., 1984. С. 516.
13
Н. В. Гоголь. Петербургские записки 1836 года.
14
Прем. 16:22.
15
Прем. 19:19.
16
Н. В. Гоголь. Петербургские записки 1836 года.