Автонизм

Поздним вечером в кабинет участкового зашёл паренёк в мешковатой олимпийке. Прочёл дверную табличку, но уточнил:

– Ефим Иваныч?

– Иванович, – поправил участковый сердито. Он был такой типичный: блестящий и плотненький, напоминал разом и сериального лейтенанта, и мопса.

В кабинете пахло копчёной колбасой и чем-то сладко-пивным. Жужжала квадратная тусклая лампа. За оконной решёткой будто прямо из фонаря сыпался крупный дождь.

Паренёк положил на стол Ефима картонную папку, придвинул скрипнувший стул, сел. Стало заметно, что правый рукав его олимпийки пуст и подвёрнут.

– Кормил людоеда с руки? – попытался пошутить Ефим.

Парень пододвинул папку ближе:

– Я – ваш новый автомобиль. Распишитесь, чтобы завтра на работу…

Ефим ещё раз глянул на его руку:

– Без колёс, что ли?

– С колёсами.

– После аварии?

– Нет. Родился так.

Парень отвечал абсолютно спокойно, даже устало. Ефим проигнорировал папку, грузно поднялся, потянул со стула чёрную куртку. Паренёк глянул на белую надпись «Россия» и мятого двуглавого орла.

– Чё за тачка? – спросил Ефим.

– «Макларен Джей-Ти».

Ефим помолчал, разглядывая парня. Тридцати ещё нет, простоватый, но не быдло, олимпийка старая – молния вьётся волной, ворот тоже. На поясе лимонная сумка-бананка. Светлые волосы собраны в короткий хвост. Узкое лицо какого-то сельского препода истории.

– «Макларен»? Которая спортивная?

– Да вот же, всё написано, – кивнул парень на папку.

– Раздолбанная?

– Не особо.

Ефим не помнил точно, как выглядят «Макларены», хотя извёл в детстве много раскрасок с машинками. Он вытащил из кармана зажигалку и пачку синего «Винстон», направился к двери.

– Пошли, покажешь.

Ефим шёл впереди, парень следом, морщась от колбасного запаха. Миновали стенд с ориентировками, сонного дежурного за большим стеклянным экраном. Ефим подкурил «Винстон» ровно напротив значка перечёркнутой сигареты в красном круге.

От приёмника свернули вниз, на лестницу. Зайдя в гараж, Ефим включил общий свет, а затем прожекторы над платформой №12.

Парень озирался. Едко несло бензином.

Платформа №12, почерневшая и пятнистая, напоминала плиту из того ужасного тик-тока, про которую шутили, что на ней готовят прямо так, без посуды.

Ефим развёл руками, мол, чего ждём, и сделал пару быстрых затяжек. Парень расстегнул и снял сумку-бананку, затем – олимпийку. Его правая рука наполовину отсутствовала – предплечья и кисти не было. От плеча до локтя рука напоминала не то обмылок, не то сдутый шарик телесного цвета. Ефим отвёл глаза.

      Подойдя ближе к платформе, ещё раз взглянув на неё, парень снял и чёрную мятую футболку с надписью «Все всё понимают», бросил вещи за спину, на ящики. Вошёл на платформу, аккуратно лёг, просунул в пазы ноги и руку. Лицо его напряглось, еле сдерживая гримасу отвращения.

– Едем? – Ефим тут же нажал на кнопку запуска.

Над платформой встала электрическая дуга, затанцевала, ссучи́лась, как нить на веретене, разошлась в купол и погасла.

Ефим глубоко затянулся и выпустил дым вверх, восторженно глядя на появившийся автомобиль.

Это действительно был спорткар: машина серебристого цвета, с округлыми формами, словно чуть подтаявшая и растёкшаяся по полу.

Ефим схватил переносной фонарь, приблизился к левому боку машины, пожевал сигарету, медленно пошёл вокруг. По серебристому кузову «Макларена» гаражный фонарь пускал золотую размытую трещину.

Спереди машина напоминала дельфина или кита: мелкие, широко расставленные глазки-фары, ехидная улыбочка капота, огромные дыхала…

На правом боку обнаружилась уродливая вмятина. Длиной около метра и глубиной с кулак, она резала полностью и дверь, и заднее крыло.

Ефим поднёс фонарь ближе к вмятине, докурил сигарету, выбросил за плечо.

На лестнице послышался смех. Ефим поднял глаза на лестницу и тут же двинулся к кнопке. Когда в гараж вошли два офицера, над платформой уже стояла дуга возврата.

– Что, Фима, машину дали? – спросил один. – Наконец затянутся твои трудовые мозоли на кросачах. Какую хоть?

Ефим достал новую сигарету.

– Не знаю ещё, валите.

– А чё? Не обращается? – Офицер посмотрел на парня на платформе. – Не кормил его? Себя не кормишь, так хоть тачке беляш купи.

Ефим молча курил. Офицеры забрали кое-какие инструменты и ушли. Тут же поднялась дверь перед платформой №11, и в гараж заехала белая «Тойота Королла». Из неё вышел молодой офицер, обратил «Тойоту» в девушку спортивного телосложения, подал ей руку, чтобы помочь подняться.

Ефим тоже подал руку парню на своей платформе, но тот отказался и поднялся сам, размялся, повертел головой.

– Всё в порядке? Берёте? – спросил у Ефима.

Тот кивнул.

– Хорошо. Подпишете?

– Как зовут тебя?

– Максим.

– Максим. Мак, – хохотнул Ефим и протянул руку. – Будем работать.

Вернулись в кабинет. Ефим спешно раскрыл на столе папку Максима, вчитался. Тот сел напротив, начал подворачивать рукав олимпийки.

– В движке, – сказал он иронично.

– Что?

– Из-за руки – вмятина, и движок выдаёт не больше восьмидесяти.

Ефим нахмурился, пролистнул несколько страниц, снова вчитался.

– Сука… – сказал тихо. Посмотрел на Максима, снова в папку. Взял из стакана ручку и подписал нужный бланк. Потом спохватился, открыл нижний ящик стола и протянул Максиму вслед за бланком плитку «Бабаевского».

– Я не хочу.

– Да ты еле встал.

Максим поднялся:

– Могу идти?

Ефим тоже поднялся. Он смотрел беспокойно, лоб влажно поблёскивал:

– Ты занят сегодня? Хочу опробовать, чё-как…

Максим ответил Ефиму прищуром. Тот не поддавался, давил:

– Вдруг ехать завтра куда, надо разобраться.

– Если быстро. В десять мне надо быть на «Троллейной».

– Будешь, понял. Ты шоколад-то ешь.

– Не хочу.

– Ну хрен… Пошли тогда.

В гараже Максим снова снял олимпийку и сумку, протянул их Ефиму:

– Возьмите с собой.

Тот спешно взял вещи, поторопил. Максим снова лёг на чумазый, едко пахнущий прямоугольник платформы, тут же встала дуга обращения, расширилась до купола. На глаза словно набросили плотную ткань, рёбра раздвинул жар, внутренности потянуло в разные стороны, а потом – в кучу.

И почти сразу же на лицо закапало: тяжёлые капли дождя задолбили по лбу и губам. Максим очнулся лежащим на тротуаре под золотящейся вывеской «Ломбард». Сверху рушился ливень, под спиной текла ледяная река стока.

Он тяжело перевернулся на бок, кашлянул, из лёгких вышел дымный плотный воздух.

– Давай, вставай, – потащил Ефим вверх за плечо.

– Ты курил? – Максим откашливался и еле стоял на ногах.

– У тебя ничего не работает, в курсе?! – орал Ефим. – Где подогрев сидений, где мультиэкран?

– Магнитка работает, – прошептал Максим.

– Да на хрена мне магнитола твоя!

– Ты курил?!

– Там даже свет через раз в салоне…

Максим согнулся пополам, его вырвало. Ефим продолжал орать:

– …мне тачка, которая ползает меньше сотки, а сиденье, как в дачном толчке…

– Во мне нельзя курить, у меня аллергия!

Дождь сыпал и сыпал. Максим стоял согнувшись, чтобы не заливало лицо, и пытался отдышаться. Внутри клубились горечь и сладость одновременно, рот постоянно наполнялся слюной, Максим сплёвывал.

Он не сразу заметил, что улица мало похожа на «Троллейную».

– Эй! Эй-й! – разогнулся он. – Мы в каком районе? Который час?

На улице торчало два дома-барака, она упиралась в забор стройки, пахло полынью и затхлой озёрной водой. Тут Максим заметил, что у Ефима в руках только его лимонная «бананка». Он рывком забрал её:

– Хорошо, что у меня ключи здесь, а не в олимпийке. Пустоголовый.

Максим открыл сумку и проверил: связка ключей была на месте. Ефим отёр лицо от влаги:

– Загулялся слегонца, чё.

– Денег дай на такси, чё.

Ефим не стал спорить, достал, похмыкивая, пятисотку:

– Виноват, товарищ машина.

От него шёл сладкий пивной аромат. Когда раскрывал рот – сильнее. Максим забрал пятисотку, развернулся и пошёл в сторону перекрёстка.

– Папку надо читать, урод, – шипел он, набирая адрес в приложении. – Час ночи!

Когда подъехало такси, Ефима на улице не было. Максим сел на заднее сиденье, сгорбился, сдвинул дрожащие плечи и почти всю дорогу смотрел в одну точку.

***

Утром Ефим встретил его простецким «прости» и протянул олимпийку.

Максим закрыл за собой дверь, решительно сел и медленно начал:

– Ещё раз я проснусь с дымом внутри…

Ефим заулыбался:

– Не. Всё. Не будет.

Максим смотрел хищно:

–…я тебя блевотиной умою!

Улыбка Ефима прокисла:

– Иди в жопу.

– Сам иди.

– Скажи спасибо, что я презики в тебе не забыл.

Максим офонарел. Он почувствовал, как по затылку и шее течёт холодная колючая волна. В глазах Ефима, сейчас особо похожих на глаза мопса, не было ни раскаяния, ни стыда. Максим встал и направился к двери.

– Э, ты куда эт? – Ефим остановил его, перегородив выход. Максим долго набирал воздуха, а затем выдавил тихо:

– Забытый предмет стоит автонизму жизни. А если б я рипнулся?

– Я же сказал. Всё. Не будет больше.

И снова ни в голосе, ни в глазах его не было глубины. Максим почувствовал себя в западне.

– Где твой предыдущий автонизм? – спросил он. Ефим метнулся к вешалке-пальме и стащил куртку:

– Всё будет нормально, увидишь. Поехали по адресу. Пожалуйста. Нас ждут.

– Я не хочу с тобой работать.

– А больше не с кем, – запросто ответил Ефим.

Платформа № 12 внезапно оказалась отмытой. Пусть не до блеска, но до родного матового цвета металла. Максим остановился перед ней в недоумении, провёл ладонью по волосам. Ефим не торопил, просто ждал возле кнопки обращения, молча перебирал документы, выуженные из кармана.

– Ладно, – выдохнул Максим. Он повыше застегнул олимпийку, которую теперь можно было не снимать, потом протянул Ефиму бананку. – Не забудь, пожалуйста.

Пахла платформа теперь свежо и пронзительно – металлом. Максим просунул руку в паз и отметил, что внутри он тоже начищен. Тут же сработала дуга. Темнота стояла перед глазами секунды четыре, простреливала цветными бликами и дрожала. Затем рассеялась.

Максим очнулся на платформе маленькой СТО. Где-то работал пневмоключ, слышались стук и звуки шиномонтажа. Пахло маслом и яблочной отдушкой.

– Пошли, поедим. – Ефим стоял рядом и расстёгивал ворот форменной рубашки.

Под его нависшим животом виднелась сумка-бананка.

На улице было удивительно солнечно, ветер приносил горечь листвы.

Прошли по сухому бурьяну в ворота небольшого оживлённого рыночка, а затем свернули в распахнутую дверь кафешки. Их встретил крепкий запах пива и смеси специй. Пространства было мало: три метра в одну сторону, два поперёк. Стены украшали простые обои в сине-голубой ромбик. С полки позади кассы хитро и гордо смотрели целых два портрета Сталина. Возле одного из портретов стояло потемневшее металлическое распятие.

– Какой-то тут тухлый вайб, – подытожил Максим, оглянувшись.

– Чего?

Ефим кивнул темноволосой женщине, протиравшей столики. Та поспешила за кассу. Максим ухмыльнулся:

– Дизайн всратый, говорю.

– Начальнике будет плов? – запела женщина низким голосом. Ефим кивнул:

– Плов, лаваш, палку свиного… А тебе чего? – обернулся он. Максим попросил взять банку «Монстра».

– Знаешь, какой тут плов? Ты вообще когда-нибудь ешь?

Максим проследил, чтобы Ефим рассчитался за обед из своей сумки.

Они сели за липкий столик у окна. Ефим разломил лаваш, предложил Максиму. Максим отказался раскрытой ладонью.

– Где мы сегодня были?

– Хм, сейчас расскажу…

Максим открыл банку энерготоника. Женщина появилась из-за плеча Ефима и поставила перед ним кружку пива.

– Ты собрался пьяным меня водить? – возмутился Максим.

– Алкоголь в малых дозах безвреден в любых количествах, – махнул Ефим на еду, словно закуска всё оправдывала. Он пододвинул к кружке солонку. – Хуже пива лучше нет! Смотри, фокус. – Ефим всыпал щепотку соли в кружку, соль упала комком на дно и вдруг словно взорвалась, пиво вспенилось и приподняло над кружкой белую шапку. Ефим по-детски заулыбался. – Так вот, короче, семейный скандал. Муж вменяемый, жена заведённая, на мужика кричит, типа задолбал, скотина… Вызывали соседи. Я с ней в другую комнату, успокоил, расспросил, ну. Выяснилось, когда она хочет поговорить с мужем о чём-то серьёзном или чё обсудить, он идёт на кухню и начинает мыть посуду. Я говорю: ну клёво же, пока он моет, вы говорите. Женщина начинает заводиться, мол, ни хрена! Он говорит, что вода шумит, ему не слышно, и моет посуду, пока она не уйдёт. Короче, своим поведением и игнором он её выводил из себя, а потом всем говорил, что она дура невменяемая и орёт. Соседи, кстати, тоже говорили, что всегда слышно только женщину. Иду поговорить с мужиком, узнать, зачем он такой мудак. Начинаю беседу, а этот хрен встаёт со стула, идёт к раковине и начинает мыть посуду! Я аж растерялся. Потом воду выключил, в «чувство» привёл и уже доходчиво ему всё объяснил. Короче, выяснилось, что они с его матерью хотели хату отжать, решили жену-невестку шизофреничкой выставить. Интриганты от бога…

Максим усмехнулся неправильно произнесённому слову, поболтал из стороны в сторону пустую банку, потом смял её.

– Охеренная у вас работа…

– Давай я тебе чебурек возьму? – Ефим сдержал отрыжку.

– Не надо.

– Ты хочешь, чтоб я жопой по асфальту поехал?

– Не поедешь. Мне на энергосе норм.

Кафе заполнялось мужичками различной комплекции. Максим распустил хвостик, наклонил лицо вперёд, спрятав его за волосами. Ефим оставил попытки накормить его и спросил:

– У них ещё «Флеш» есть, взять?

– Возьми.

– У меня анорексия, – признался Максим, открывая вторую банку. – Мне ещё в военкомате сказали, что анорексия. Я тогда весил сорок пять килограммов при росте сто восемьдесят. Были одни рёбра. Просто забывал поесть. На то, чтобы подумать об этом, времени не хватало: помимо лёгкой атлетики я ещё был волонтёром. Постоянно разрывался между учёбой, спортом и волонтёрством. Родители говорили, что надо питаться нормально… Но у меня был режим «всё сам знаю». До ссор с тренером тоже доходило. Он мне говорил, что у меня маленький вес, а я ему иногда даже грубо отвечал… Типа: учите меня бегать, а что касается меня, то касается меня…

– Чё за спорт?

– Бег же.

– Точно…

Максим, очевидно, нервничал, поправлял и поправлял правый свободный рукав.

– Выносливости мне хватало, а вот энергию организм уже не мог выдавать. Появилась привычка пить энергетики…

Ефим кивнул, потом замялся, позажимал губы между указательным и большим пальцами и спросил:

– А что происходит после дуги?

Максим свёл брови.

– Ну, что чувствуешь? Как это?

– Ничего почти. Это секунды – закрыл глаза, открыл. На изи.

– И дня как не бывало, – хмыкнул Ефим. – Как говорит мой отец, так всю жизнь и проспишь.

– Это кринжово. Отработаю срок и сразу уйду.

Ефим хлопнул себя по лбу:

– А-а, так ты на исправительных…

– Ты когда-нибудь прочтёшь мою папку?

– Чё натворил?

Максим ответил через пару глотков энергетика:

– С другом вынесли киоск. Так, по мелочи.

– Ну ещё бы, много ли вынесешь в три руки? – Ефим рассмеялся, раскрыв широко рот. Максим долго смотрел на его жёлтые крупные зубы, а потом тоже заулыбался.

– А я думаю, на фиг тебе полиция, чё ты не пошёл девочкам в инстаграме светить. Можно ведь фотать один бок, нормально будет. А выходит, ты злодей… Однорукий бандит! Ха-ха!

Ефим пододвинул Максиму одноразовую тарелку с пловом, выудил с соседнего столика чистую вилку. Максим и не заметил, как начал есть.

– Ладно, ладно, не смешно, – Ефим сам притормозил. – А как это вообще называется?

– Аплазия. Дефект такой, врождённый.

– Я бы, не знаю, удавился бы на хрен с таким дерьмом…

– Я с рождения так живу, привык. Долго вообще не понимал, что какой-то не такой. Родители правильно воспитали. Помню: я пытаюсь одной рукой натянуть колготки и всё время срываюсь. Хнычу, начинаю снова. Уже реву в голос. Гостившая у нас тётка не выдержала: «Да помоги ты ему!» А мать отказала, типа, если её не будет, кто станет помогать мне с колготками?

– А вроде резиновую руку иногда таскают?

– Ерунда. Ты надел, замаскировал себя, а для здоровья какой плюс? У неё никаких функций. Такая приблуда никак не уравновешивает. Я с ней ничего юзать не могу, ни печатать, ничё. Набиваешь чем-нибудь рукав – и в карман, чтобы не привлекать внимание. Или вот так. На киберпротез в «Моторику» стою в очереди, буду брать палочки, кубики, двигать фигурки…

– Не, херня, конечно. – Ефим поднялся, отряхивая брюки. – Ладно, пошли уже.

Небо затянуло серостью, поднялся ветер. Максим подумал, что такую погоду будет приятно переждать в отключке. Вернулись в бокс СТО. Ефим подтолкнул Максима на платформу ладонью в спину, как-то даже по-дружески.

Кнопка. Темнота.

***

Из темноты появилась знакомая уже улица с ломбардом, бараками и стройкой. В этот раз ещё острее пахло застойной водой.

– Почище не было места? – Максим поднялся, отряхиваясь. Ефим грел руки в карманах:

– Так чего номекс не получишь, не понимаю?

– Какой такой номекс?

– Ну блин, комбинезон из номекса. Скафандр. «Кожа».

До Максима быстро дошло:

– Есть бельё для автонизмов? Рили? Почему раньше не сказал?

– Думал, тебе нравится валяться в грязи.

Максим негодующе уставился на Ефима, тот вынул руки из карманов, расстёгнутая куртка разошлась, стало ясно, что его пояс пустой.

– А где моя сумка? Сумка моя где?!

– Чёрт… – стушевался Ефим. – Или в участке, или в кафе…

– Или ещё Путин знает где! У тебя натурально вот такое очко вместо мозга! Что сложного – надел сумку, сел в машину, поехал. А если у меня там ингалятор какой, может, я астматик?

– Слишком много тебе будет.

Максима затрясло от бессилия.

– Переночуешь у меня, – решил Ефим.

– Что?!

– У меня есть отдельная комната, не ехать же сейчас за сумкой твоей.

Ефим махнул за спину. Позади него был двухэтажный дом-барак с забором из вкопанных в землю шин, с крыльцом, похожим на детскую поделку из палочек от мороженого, косым и усталым.

– То есть ты доезжаешь на мне до подъезда, да? На служебке. До дома. Ты сволочь, Фима.

– Полегче.

Максима несло. Он кричал и после каждой фразы словно бы ставил в воздухе точку взмахом руки. Ефим молчал, потом понуро двинул к подъезду.

– Идёшь? – обернулся. Максим сделал ещё несколько яростных махов, глубокий вдох и, не глядя на Ефима, прошёл мимо него в подъезд.

Преодолели лестничный пролёт молча. Жёлтый свет плющил глазные яблоки, пахло горько, не то смородиной, не то… На втором этаже рядом с одной из квартирных дверей стояло две миски – с сухим кормом и супным месивом. Ефим покосился на них, поворачивая ключ в замке. Вошли.

В квартире тоже скверно пахло, но лекарствами. Запах был острым и жгучим: казалось, в ноздри выдавили ментоловой зубной пасты. Максим кинул на Ефима вопросительный взгляд, замер у двери.

– Фиша, ты? А я опять тут… – послышался старческий голос.

– Я, пап, иду.

Ефим спешно скинул кроссовки и, тяжело стуча пятками, ушёл в комнату. Там послышались стоны, голоса и возня.

– Зачем ты… Ну и куда… Так ты руку дай, я ж не могу… Ну вот.

Максим медленно разулся и остался на месте в замешательстве. Ефим прошёл из комнаты в ванную с шаром тряпья в руках. За ним следом вышел худой старик.

Уже старчески дряхлый и кривой, неустойчивый, неуверенный в каждом движении, он пополз узловатыми ладонями по стене, готовя правую ногу для шага, но Ефим вернулся и увёл его обратно.

– Сообрази там пожрать, пошмонай, – попросил Ефим из комнаты.

Максим прошёл до кухни, поразглядывал пирамиду из пивных банок на холодильнике. А потом пошло-поехало: поставил на газ сковороду, располовинил на неё сосиски, кинул хлеб, залил всё яйцами.

Ефим ходил из комнаты то в ванную, то в туалет, шумела вода, завывал унитазный бачок, пятки Ефима гулко лупили бетонный пол. Он пришёл всклокоченный и раздражённый.

– Я чекнул холодильник и шкафы, нашёл только это, – сказал ему Максим. Ефим закивал:

– Обыщите и обрящете! Надеюсь, ты не как этот, который картошку ногами чистит…

– Пошёл ты, – вяло осадил Максим. Он придержал правым плечом ручку сковороды, стал раскладывать её содержимое по двум тарелкам. Ефим достал третью. Максим разложил на три.

Ефим с интересом наблюдал за Максимом, не отбирая приборы, не предлагая помощь, просто откровенно глазея. Одну из тарелок он унёс отцу. Наконец сели за стол.

– А когда вы узнаёте, что родились автонизмами? – Ефим сел напротив, смотрел с интересом. Максим рассказал:

– В старших классах сдавали анализы, вы не сдавали?

– Наверное, я не помню.

– У кого много железа, того на платформу, на пробы…

– Ты обрадовался, когда узнал про модель?

– Мне было без разницы. Но все говорили – повезло.

– Тоже считаю, что повезло. Пройдёт ещё пара десятков лет, и люди начнут мутировать не в машины, а в компьютеры. А так – «Макларен»!

Увидев, что Максим с аппетитом ест, Ефим зааплодировал:

– Вкусно? Ну, поешь на шару.

Потом ели молча и быстро. Ефим косился на руку Максима, лежащую на столе.

– Я даже как-то привык, – кивнул он на неё в конце ужина, поднявшись с пустой тарелкой.

Спать Ефим предложил Максиму в дальней большой комнате. Выстуженная, пахнущая пылью, осенью и унылостью спального района, комната не была уютной.

По одной из стен шла ломаная линия – горчичный строительный скотч что-то прикрывал, изображая молнию.

– У нас тут трещина, – Ефим отклеил скотч. – Сюда можно просунуть лезвие ножа, линейку вон. Раньше через неё с соседями можно было поговорить, теперь они доску привинтили.

В стене напротив тоже была щель сантиметров пятнадцать в длину, из неё торчали поролон и какая-то ветошь. Ефим сказал, что на зиму затыкает дыру, чтобы не сквозило.

– Дом аварийный. Однажды кирпич пролетел прямо над головой у эксперта по строительству, телевизионщики это засняли. Даже сюжет вышел, но дальше нашим домом никто не заинтересовался. Всё у них там шито-крыто.

Ефим кинул на диван стопку линялого белья и вышел. Максим не стал стелить, набросил наволочку на подушку, лёг в футболке и джинсах. Давила усталость, но заснуть не удавалось. Где-то за стенами гудели разнополые голоса и стучала музыка, в соседней комнате топал и ругался с отцом Ефим. Тишина никак не наступала. Максим крутился, задрёмывал, но так и не уснул глубоко.

Когда рассвело, он поднялся и посмотрел в окно. Утро пришло серое, ветреное. Под окнами были разбиты грядки. На тёмной земле колыхалась жухлая травяная рябь.

По фотографиям, развешанным на стене, ходили серые тени. Максим рассмотрел на некоторых молодого подтянутого Ефима в гоночном комбинезоне, со шлемом под мышкой, удивлённо хмыкнул.

Ефим вышел на кухню такой же мятый и сонный, словно Максим смотрелся в зеркало, достал мягкую пачку майонеза и заварил два «бича».

– Ты звонил своим вчера? Не потеряли? – спросил Ефим между делом.

– Нет, – ответил Максим сразу на всё.

Молча пили кофе. Ефим втыкал в телефон. Максим думал о том, что забывчивость Ефима неудивительна: пара таких ночей – и можно стать овощем.

Ефим вдруг посмотрел на Максима:

– Только сейчас понял, что такой фокус не для тебя, – он поднял одновременно перед глазами и кружку, и телефон, – а казалось бы, ерунда.

Молча дошли до остановки и погрузились на заднюю площадку трамвая.

Девочка-первоклашка предложила уступить Максиму место, но тот, смутившись, отказался.

– А ты… ну, отдыхаешь, пока в отключке? – спросил его, зевая, Ефим.

– Нет. Это выматывает.

– Не везёт.

Трамвай полз среди серых панелек, словно ледокол между бетонных льдин. Над бесконечными балконами кружили голуби. Можно было сказать, что дома обступают, а можно – что обнимают. Максиму больше нравилось думать второе.

– Зайдём в техконтору, подпишем тебя, – бросил Ефим. Максим нахмурился, а поняв, какое слово украсит его бок, расстроенно цыкнул.

***

Зашли в техконтору вместе. Пахло резиной и гарью. Люди ругались у окошек регистратуры. Пока Максим осматривался, Ефим взял талончик электронной очереди:

– О-о-о, – протянул он злорадно, – смотри-ка, персональный менеджер Гульбез Шарипова. Шайтанама! Полный пизнес!

Ефим начал крутить в воздухе кистями, изображая танец. Максим забрал у него талончик.