- -
- 100%
- +
Глава 1. Строки к любимому солдату
Никто не мог назвать её вдовой – язык не поворачивался, однако про себя все жители городка думали именно так. С тех пор, как с фронта перестали приходить весточки, Софья потеряла всякий аппетит и волю к жизни. Она засела в скромном своём особняке и тешила себя тем, что срок ещё не закончился, а значит любимый обязательно к ней вернётся.
Каждую неделю она отписывала письма и отправляла их на фронт, однако безуспешно. Все письма её оставались без ответа.
«Горячо любимый мной Григорий! Свет мой!
С каждым днём я всё больше чувствую – связь наша крепчает. Что Вы скоро будете здесь, и я наконец увижу Вас! Я люблю вас, а потому сердце моё перестанет биться только вместе с Вашим, а коли оно бьётся, как и прежде, то и Вы также помните обо мне и вернётесь живым.
Какое испытание уготовила нам судьба! Временами я вспоминаю наше с вами мирное время и хрупкий очаг, как до разлуки сидели мы с Вами вечерами, как рассказывали Вы мне истории из отрочества своего. С лаской и любовью я храню каждое мгновение нашего венчания, как сказали Вы заветное «да», как священник протягивал нам кольца, ясные Ваши голубые глаза – всё то я помню. Все вечера, когда Вы приезжали домой и часами я могла Вам говорить-говорить, а Вы до того внимательно слушали каждое моё слово.
Я поняла, как не ценила те моменты, что проводили мы вместе, оттого что думала, что будет так всегда, мой дорогой друг! Теперь же дороги наши расходятся, и я в смятении: где Вы, и что теперь с Вами, в какой глубинке чужой Родины Вы сейчас? Помните ли обо мне всё также? Помните, конечно помните!
Одна дама на вечере сказала мне, что Вы не вернётесь: коль не умерли, так значит нашли очаровательную чужестранку и храните верность ныне ей. Я не верю ей, Григорий! Я знаю, что Вы приедете со дня на день.
Только отпишите хоть строчку! Когда я прохожу мимо перрона, чудится мне Ваш голос, и всё кажется, что он громче, что зовёте Вы меня за собой в чудный край, и готова броситься я в пучину морскую! Верю, что ждать нашей встречи осталось недолго.
À bientôt, дорогой друг».
Софья прижала к губам письмо и поникла, всматриваясь в вечернюю мглу за окном. Взгляд её становился затуманенным в час, когда она снова вспоминала о своём супруге. Чудилось ей, что в руках не её письмо, а ответ. Что в письме Григорий пишет ей, как скоро приедет домой, как он любит и верен ей; пишет о том, что скучает по её золотым кудрям и белой коже, словно молоко. А что если он прямо сейчас зайдёт? Она выйдет на улицу, понесёт письмо, а он уже там, ждёт её? Сбросит сумку, а она побежит к нему, обнимет, и всё будет как раньше, словно и не было той войны, что разлучила их однажды. Она закрыла глаза, представляя момент их встречи, и вдруг услышала тихий стук во входную дверь.
Вскочив с места, она без единой мысли побежала на порог через тихий узкий коридор. Помедлив у двери, она уже было спросила: «Кто там?», – но не дождалась ответа на свой вопрос. Дворянка наскоро повернула ключ, приоткрыла дверь на маленькую щёлку и замерла, выглядывая. Как глупо было отпирать двери, не узнав прежде, кто за ними стоит!
Из-под черной ткани на лице смотрели на неё два тёмных глаза. Тяжёлая рука легла на дверь и настежь её раскрыла.
– Добрый вечер, мадам! – зазвучал громкий мужской голос в чёрной маске. Он говорил громко, артистично, словно давал представление, как о нём и говорили среди монархистов. Не узнать его было невозможно.
Внимательный взгляд тёмных глаз Софьи упал на наглого гостя. Она взялась за ручку двери, хотела порывисто закрыть её, но грабитель ловко перехватил её руку. Из-за широких ворот стали выходить такие же люди в масках. Дуло обреза возникло перед глазами, грабитель направил его прямо на переносицу Софьи, но тон его звучал доброжелательно, словно сейчас вместо пули из оружия вылетит конфетти.
– Ваше благородие! Не разводите паники, Вы бледны. Это отнюдь не ограбление! – снова заговорил юный грабитель, взмахнув руками. – Это сбор пожертвований бедствующим людям! Сейчас мои компаньоны пройдутся и соберут в вашем доме всё, что могло бы помочь нашим братьям, оказавшимся в бедствующем положении! – как по накатанной произносил он речь. – Да-да, именно так. Возможно, Вы не можете в это поверить! Но все собранные средства пойдут на помощь бедным голодным детям и их семьям, загнивающим в долговой яме. Я уверен, что наш дорогой «свет» не окажет в такой милости.
– Не поймите меня неправильно, но способной на пожертвования меня сейчас не назовёшь, – хотела проговорить она, но сильные руки легли на её плечи. – Боюсь, я и сама скоро сгину в долговой яме, – уж было снова начала она, но люди разошлись по дому, обыскивая каждый угол в доме, поднимая ковры, снимая картины.
Место было действительно не богато, а потому «артист» решил, что Софья всё запрятала в потайных ходах. Он приставил дуло к её виску и проговорил: «Веди». Монархистка замялась и наконец сдвинулась с места. Что ещё может быть хуже?
Войдя в спальню, она стала рыться по шкафам, словно действительно что-то ищет под наблюдением своего мучителя. Взгляд её упал на коробочку в дальнем углу с памятным кулоном от Григория, что подарил он ей в день свадьбы. Бледная рука её уже потянулась к коробочке, но запястьем она коснулась старой брошки, больше напоминающей старую железку. Софья вынула её и протянула: «Это всё». Артист мог бы в этом удостовериться лично, но он уже не смотрел на неё, взгляд его упал на письмо, что лежало на столе, глаза беспорядочно скользили вдоль строк.
– Это всё, – повторила она, и он резко взглянул на неё, выхватил брошь и также внезапно, как и пришёл, развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью. До того она была поразительно спокойна, пронзала его взглядом до боли глубоким и задумчивым, так смело протягивала эту старую брошь, что была последней у неё, на самом деле не имея воли к жизни без почти покойного мужа, что он не смог больше вымолвить ни слова.
Ещё несколько минут внизу раздавалась ругань грабителей, что тщетно пытались найти хоть что-нибудь ценное в доме. Скоро голоса затихли. Софья осторожно вышла из комнаты и обнаружила комнату перевёрнутой. Аккуратно закрыв дверь, она ещё раз осмотрелась и обнаружила – ничего не пропало. На столе в столовой лежала её старая брошка. Она взглянула на беспорядок в доме и тихонько отодвинула стул, ёжась от холода, что запустили с собой незваные гости. Опустившись на него, она вслушалась в тишину и убедилась – она снова осталась здесь совсем одна. Монархистка сжала в ладони брошь и наконец не выдержала и содрогнулась, из глаз её потекли слёзы искренней горечи и бессилия.
Павел снял устало маску. Он откинулся на спинку сидения, будучи на пути домой подальше от проклятой вдовы. В голове всё крутилась мысль: как он мог? Что он делает? Из-за обиды на пару монархистов, он переступает через себя, отринув все уроки, данные ему отцом и Викторией Станиславовной. Позорит свою и без того больную голову.
Та монархистка так мила и невиновна ни в чём, потеряла мужа, а они ворвались в её дом и чуть было не обчистили его. Это ли благотворительность? Кто дал им на то право? В голове роились вопросы, что давно были скрыты на подкорке, но никак не доходили до его сознания. Вокруг раздавались голоса его сообщников, они также негодовали – взять было в особняке совершенно нечего. Павел смотрел на них сквозь тонкую белую пелену и искренне не понимал, когда он успел с ними связаться. Проезжая мимо высокого особняка Поддубских, он вдруг воскликнул: «Остановите!». В недоумении «товарищи» посмотрели на Павла, посыпались вопросы: куда? Зачем? Но он отмахнулся. Сердце больно сжалось, и он чувствовал, что должен попасть туда, что это единственный шанс его на искупление.
Дверь ему открыла худощавая Ангелина. Голос был её тихим, и он почти ничего не слышал, одной рукой сдвинул её со своего пути и стал звать: «Виктория Станиславовна!», – поднимая весь дом на уши.
Графиня появилась не сразу. Она медленно спустилась по скользким ступеням и скрестила руки на груди.
– Вы отдаёте себе отчёт? Кто Вас пустил сюда?
– Ваше Сиятельство, я не специально, просто… – начала Ангелина, но Павел жестом руки остановил её речь.
– Я сам вошёл, не вините девушку.
– Убирайтесь вон, пока Вас не выкинули отсюда за шкирку.
Но Павел не сдавался. Он бросился прямо к ней, падая в ноги, сжал в пальцах полы её платья.
– Простите меня! Я знаю, знаю, что Вы не хотите слышать меня, но я так нуждаюсь в Вашем совете. Я писал Вам столько писем! Поймите, я совсем потерялся! Я находил верным уйти из компании двуличных монархистов, но сам стал жестоким и чёрствым преступником. Я ошибался, поймите правильно…
– Встаньте сейчас же, я не собираюсь смотреть Ваши сопли. Прекратите меня позорить, – последнюю фразу она проговорила сквозь зубы свойственным ей тоном.
Пошатнувшись, Павел поднялся, опустив свою бедную голову от желания провалиться под землю. На него смотрела теперь не только графиня, в которой он видел искупление, но и служанки, бесцельно до того бродившие по дому.
– Я знаю, Вы хотите, чтобы я ушёл…
– Ангелина, подай чай в гостиную. Сопроводите Павла Дмитриевича, пока он совсем не забылся.
Павел в надежде посмотрел на неё, но Виктория Станиславовна была непреклонна и больше слушать его в данную секунду не желала.
– Ступайте, успокойтесь, – приказным тоном произнесла она. – Дорогая, подойдите сюда, – попросила княжна Ангелину также властно. – Положите в чай пару листиков мелиссы, – попросила она совсем тихо. – И разберите почту, как будете свободны. Не забудьте поужинать перед сном, – в тоне её зазвучали заботливые нотки.
Виктория несколько раз махнула веером и раскраснелась от волнения. Ей нужно было время только чтобы взять себя в руки и сохранить «лицо» перед молодым человеком. Войдя на ватных ногах в зал, она грациозно опустилась в кресло напротив Павла. С минуту они молчали.
– И что же Вы натворили?
– Виктория Станиславовна! Я.. я ужасный человек! Понимаете? Я допустил… допустил то, что Вы никогда бы мне не позволили! Скажите, Вы осудите меня? Я заслужил ваше презрение, каюсь!
– Не томите. Ближе к делу.
– Я совершил страшное, я связался с бандой пьянчуг в кабаке! Мы обворовали несчитанное количество светских домов. Уверяю Вас, большую часть денег мы раздали нуждающимся, однако же… сегодня я совершил страшный проступок. Мы прибыли в дом жены погибшего солдата, хотели собрать всё, что у неё есть, а у неё не было ни гроша – только письмо этому умершему служивому. Я не знал! Понимаете? Кто нам дал такое право?! Мне никогда не замолить эти грехи и… кто дал нам такое право? Решать судьбу за других, распоряжаться чужим достатком?
– Вы мыслите в верном направлении.
– Отчего Вы так спокойны? Я совершил преступление!
– Я знаю.
– О! Прошу, я пойму Ваше осуждение и… откуда Вы знаете?
– Павел Дмитриевич, где Вы учились, я преподавала. Неужели Вы думаете, что я не узнаю Ваших черт и манер, утонченности, данною Вам мною, если Вы скроете лицо за куском ткани?
– Почему же Вы не остановили меня? Почему не отвечали?!
– Видите ли Павел, я не властна над Вами, над Вашими проступками. Рано или поздно Вы должны были осознать. Я была готова к тому, что покарают Вас законом, и то было бы верно, однако Вы хороший человек, Вас можно ещё спасти. Вас уберегла моя вера в Вашу совесть, иначе бы Вы давно были преданы трибуналу. Не зазнавайтесь, пока я помиловала Вам, но когда я снова услышу о грабеже с Вашим участием – я этого так не оставлю.
– Но что же мне теперь делать?
– Искупления Вы ныне будете искать в церкви, молиться с прочими, а я на исповедь Вас не приглашала и советы не раздаю. Поймите, у Вас есть сердце, у меня – нет. Мы разные. Но вот мой совет: хотите что-то исправить – бросайте это дело. Однако теперь вернётесь Вы в «Сиерру-Морену» сам. Знатным юношам невдомёк, каких усилий стоит протолкнуть их в свет, и теперь Вы узнаете это на своей шкуре. Я Вам не советчик.
– Протолкнули?! Так Вы это называете? Меня невольно обратили, я лежал на улице и крючился от жажды и ломки! Это ли дар? Сдался мне Ваш свет!
– Вы сами покинули отчий дом, в Вас бурлит молодая кровь. Оставайтесь как есть, однако же ничем я Вам не помогу по-прежнему.
– Скажите, Вы простили бы меня?
– Я прощу Вас, но простит ли Ваша совесть? Успокойтесь, Вы больно взволновались. Возьмите себя в руки и повзрослейте, Павел Дмитриевич. Наберитесь смелости всё изменить или же подите и рассеките руки серебряным ножом.
Павел оторопел. Он смотрел на эти холодные глаза и более не видел в них прежней теплоты к себе. Вся любовь к княжне, переполнявшая его, рвалась наружу и тут же разбивалась о её равнодушный к нему лик.
– Пропадите пропадом со своими монархистами! – в сердцах крикнул он.
Он порывисто поднялся, опрокинул собственную чашку и пулей вылетел из зала. В пути натягивая шинель, он выбежал из особняка, растолкав по пути служанок, что готовились накрывать на стол. Что эти люди сделали с ним! Что они сделали с его Викторией Станиславовной! Дело просто не могло быть в нём. С тем пришло воспоминание о том, для чего всё он это затеял. Пусть страдают, пусть умрут, пусть всех их супругов заберут на фронт за то, что они сотворили с ним и Российской империей!
Виктория же меж тем равнодушно провела пальцем по краю стола, задумчиво уставившись в одну точку. Плечи её не дрогнули, она гордо поднялась и задрала подбородок.
– Приберите здесь всё, – обронила она служанкам и, медленно постукивая каблуками, на всё таких же ватных ногах двинулась в свою обитель, чтобы дать волю чувствам.
Ангелина вышла в сад, укутавшись в тёплое одеяло, и пробралась к почтовому ящику. Вынув из него кипу писем, она пролезла рукой чуть дальше и в самом углу забрала записку от Глеба Дмитриевича, чему очень обрадовалась – больше всего на свете ей хотелось услышать весточку о том, что ей пора домой, и малое дело её сделано. Все эти дни она записывала и отсылала каждую фразу, что слышала в доме княжны, и надеялась на возвращение.
Наскоро зайдя в дом, она забилась в угол и уставилась в клочок бумаги. Однако с каждой строчкой лицо её бледнело.
«Душа моя, Ангелина!
Я не могу нарадоваться, читая Вашу весть. Однако теперь мы знаем так много, что не можем монархистам того так оставить. Поймите, это для нашего общего блага. Вы сыграете в этом деле ключевую роль. Убейте старика и поезжайте домой, если Вы, конечно, хотите вернуться. А коль не выполните моё поручение и вернётесь, не исполнив наш план, я сочту Вас предателем кружка нашего и жизни Вам не дам. Надеюсь на Вас.
С почтением, Глеб Дмитриевич».
Сердце упало в пятки, Ангелина содрогнулась. Из глаз её потекли слёзы, и она закрыла рот рукой. Отчаяние накрыло с головой. Было страшно и противно от того, куда она попала. Зачем же Владимир привёз этого наглеца? Отчего он её оставил?
По коридорам ходили служанки и повторяли её имя, верно, хотев перекинуть на неё свою работу. А потому Ангелина стала наскоро утирать слёзы. Всё это казалось одним длинным страшным сном.
Глава 2. Надежда
Склонив голову, Софья Алексеевна закрывала бледное лицо руками, меж тем как тёска её Софья Денисовна устроилась рядом и скрестила руки на груди. Ранним утром она прибежала к графине и практически пробилась в особняк, разбудив всех его обитателей, еле дождавшись возможности вырваться из своего одиночества.
Даже Илларион, в делах семьи брата незаинтересованный, вышел взглянуть на несчастную жертву ограбления, встав в дверном проёме и плечом облокотившись о косяк. Взгляд его был холоден, суров, и он закатывал глаза чуть ли не на каждом всхлипе Софьи, искренне не понимая её волнений, а тем более суеты хозяйки дома и Натальи. Они принесли несколько чашек чая с какими-то травами, отпаивая и утешая Софью.
– Ведь ничего украдено не было, перестаньте лить слёзы, душа моя, – просила Софья Денисовна. – К тому же, Вы совсем не пострадали. Я обязательно решу этот вопрос.
– Вы не понимаете! Дело вовсе не в ограблении, а в том, что я совсем там одна. Им ничего не стоило ворваться в мой дом, и пусть красть им у меня было нечего, мне порой так страшно и жутко бывать одной в особняке, понимаете? В тот момент я думала… – она всхлипнула, снова закрыв лицо руками. – Я подумала, что Григорий вовсе не вернётся! Что это всё навсегда, за меня совсем некому заступиться, – рыдания снова одолели её.
– Ну что Вы! Конечно он вернётся! – просила Наталья.
– Вы так думаете? – Софья Алексеевна будто озарилась надеждой, но и та была мгновенно разрушена.
– Я Вас умоляю, Наталья Владимировна, ну как может вернуться тот, от кого нет вести не год и не два!
– Илларион Феодосьевич, Вы куда-то шли? – нахмурилась Наталья. – Подите вон.
– Вы даёте пустую надежду. Пусть этого солдата больше нет, подумайте в конце концов о главном. Одна в старом особняке Вы не проживёте. Выйдите замуж, найдите наконец опору.
– Вас не спрашивали! – обозлилась Софья Денисовна. – Душа моя, оставайтесь здесь, сколько вам будет нужно, Вы нас не потесните.
– Отлично, и не забудьте оплатить комнату. Софья Денисовна, Вы устроили из имения моего отца дом милосердия!
– Прекратите это, ну разве Вам чуждо всё хорошее?
– Всё в порядке, я Вас долго не потесню, но вернуться домой я сейчас правда не смогу, – сказала Софья, утирая слёзы, и Наталья придержала её за плечи, чувствуя нарастающее отчаяние в своей собеседнице. – А вдруг те люди снова вернутся?
– Не вернутся, я Вас уверяю, душа моя, дважды они не нападают, но я решу этот вопрос.
С этими словами Софья Денисовна решительно поднялась и покинула зал, плечом задев Иллариона, на выходе приказав готовить лошадей. Сидеть и утирать слёзы дворянке она намерена не была, но решить её проблему была настроена. Терпению её настал предел.
– Знаете, мне кажется, что Илларион прав, что Григорий более ко мне не вернётся.
– Что Вы такое говорите! Будете Вы ещё его слушать. Отдохните, скоро прибудет Татьяна Алексеевна, и мы все вместе наведаемся в Ваш особняк. Вот увидите, там нет ничего страшного, а Софья уже решает вопрос с Вашими грабителями.
– Нет-нет, я не поеду обратно в особняк, не сейчас!
– Мы ведь будем с Вами.
– Нет-нет, я лучше останусь на улице, чем поеду туда сегодня!
– Прошу Вас, не тревожьтесь. Тогда я поеду сама.
– И здесь откажете в моей помощи с перевозкой? – Илларион скорее спросил для приличия.
– Разумеется, мы вообще в Вашей помощи не нуждаемся.
– Можно Вас на минуту?
– Зачем?
– Поговорить, Наталья Владимировна.
Хоть и недоверчиво, но Наталья поднялась. Он ухватил её за предплечье и вытянул из комнаты в коридор.
– Вы в своём уме?
– А что не так?
– Сначала Вы даёте ей ложную надежду своими высказываниями, думая, что надежда – это панацея, а теперь собираетесь лично наведаться в дом, который посетили грабители и, предположительно, анархисты? Давно получали пулю в живот?
– Умоляю Вас, прекратите. Какое Вам дело до того, куда я отправляюсь? К тому же никаких грабителей там нет и больше не будет, а если Вы намекаете на своё сопровождение, в Вашей защите я… – с этими словами она ухватила его за запястье и грубо сбросила с себя руку, – не нуждаюсь.
Она уже гордо задрала подбородок и собиралась уйти, но он снова вцепился с силой в кисть её руки, прошипев сквозь зубы:
– Сначала Вы продолжаете публикацию статей, потом едете смотреть на грабленые анархистами дома, а потом лично заявитесь в логово «Памяти Каталонии» и попросите добить Вас? Вы думаете о том, что никто и не подозревает, что Вы живы?
– Что за глупости? Ничего подобного я делать не собиралась, Софью Алексеевну надо утешить. Дело простое, никто даже не заметит меня.
– И давно Вы перестали бояться темноты, откуда такая самоуверенность? Как бы потом не пришлось утешить Вас. Я запрещаю Вам.
– Вы мне? А с каких это пор Вы раскидываетесь запретами? Вы мне не наставник, – она взглянула с вызовом и уже снова хотела вырвать руку, но Илларион продолжил, сменив шёпот криком.
– Останетесь здесь, и всё на том. Я поеду сам.
– Да с чего бы!
– Подумаете головой, сейчас Вы нужнее Софье в качестве поддержки. Сами ведь сказали – дело гроша не стоит. Так какая Вам разница, кто обеспечит ей безопасное возвращение домой?
– Ещё минуту назад Вы отказывались помогать Софье. Так хотите, чтобы она быстрее уехала?
– Я волнуюсь не о Софье.
Повисло неловкое молчание. Наталья поразмыслила с минуту.
– Вы правы, мне нужно побыть с Софьей Алексеевной. Но Вы обязательно ей поможете и вернётесь с докладом.
– Я знал, что мы сможем договориться. Поймите, я ведь беспокоюсь о Вашей безопасности.
Хотелось снова нагрубить, Наталья уже разомкнула губы, чтобы ответить ему, но Илларион разжал пальцы и вышел к гостье раньше, чем она успеет издать хоть звук.
– Вы знаете, я поеду и проверю Ваш особняк сам, оставайтесь здесь.
Софья подняла заплаканные глаза и в недоумении смотрела то на него, то на дворянку, ища подвох и намёк на это в её глазах, но не увидела причин не доверять, потому сжала руки в замок.
– Спасибо Вам. Честно сказать, Софья Денисовна не отзывалась о Вас лестно, но я рада, что брат её мужа такой же достойный, как и он сам. Если Наталья не видит в том ничего зазорного, то и я удостою Вас такой чести, – с этими словами она вложила в его ладонь ключ от дома, поколебавшись с минуту перед тем, как разжать пальцы.
– Разумеется, обращайтесь, – Илларион улыбнулся, но ухмылка его Наталье не нравилась, и она всё ещё смотрела на него с подозрением, однако как только заговорила Софья, сомнения её развеялись – может и не стоит вовсе быть такой грубой с тем, кто протягивает руку помощи.
С этими словами Илларион откланялся, а следом за его шагами послышался скрип двери и перебой каблучков.
– Софья, мне сообщили обо всём, что случилось! – воскликнула Татьяна при её виде. Она бросилась к подруге и обняла её с таким трепетом. Пришлось начать эту страшную историю с самого начала, а поскольку меры были уже приняты, эмпатичной и нежной душою Татьяне оставалось лишь всхлипывать вместе с ней и внимать каждому слову, глубоко сожалея.
***
Весь день проходила Ангелина как в тумане. Письмо Глеба заставило её прийти в недоумение, она не знала, что и думать, как поступить. А вдруг ловушка? Вдруг монархисты хотят подставить её, проверяют на верность? Глеб точно не мог так с ней поступить! Но что если это часть его большого плана для общего плана? В таком случае подвести «своих» она не может.
Виктория не могла не обратить свой взор на затравленный вид своей подопечной.
– Вам дурно? – поинтересовалась она за обедом.
– Ваше Сиятельство, это не стоит Вашего беспокойства.
– Если Вас что-то гложет, просто расскажите мне. Это приказ.
– Нет, всё действительно… в порядке. Быть может, я просто захворала.
– Идёмте-ка в сад, – заключила Виктория и встала из-за стола. Прислужницы дома учтиво поклонились ей и прожгли взглядом попавшую в милость княжны Ангелину.
На выходе скрыв бледную кожу под чёрным зонтом, Виктория ступила на задний двор, стараясь держаться в тени от крыши особняка.
– Скучаете по семье?
Хотелось сказать правду, но Ангелина проглотила этот ком. Она не может доверить Виктории того, что действительно мёртвым грузом повисло на её сердце.
– Да. Я мало что помню о ней, но рядом с Вами, Ваше Сиятельство, я чувствую такое же тепло… это наводит меня на разные мысли.
В действительности семьёй её кого-то конкретного назвать было трудно, и никакого тепла она не помнила. Братья Дерябины всегда работали в своих интересах, дела им до неё не было, а тётку тем более второй матерью ей не назвать. На ум приходил разве что наивный Владимир. Пусть его любовь и была всего лишь инструментом, порой она вспоминала, как любила его в первую их встречу; думала, как он с ней искренен, как был готов ради неё пойти против мира, как клялся ей в верности, даже переступил через себя и не подчинился воле родной сестры. Пожалуй, его можно было бы назвать своей маленькой семьёй, ведь ради друг друга и «Памяти Каталонии» они оба отказались от всех благ и родного дома. Она даже поймала себя на мысли, что ждёт его возвращения домой поскорее, чтобы открыть ему весь тот кошмар, что с ней случился.
– Знаете, когда я была столь же молода, всё было иначе, – начала Виктория. – У нас в доме приняты… сложные семейные отношения. Моего отца не стало очень рано, заболел да умер – больше ничего не знаю. Знаю, что из семьи он был знатной, как долго к тому союзу готовился мой дед. С самого рождения они были обещаны друг другу. Да что уж там, я была ещё мала, чтобы всё понять. Я – единственное что осталось от их союза, ну и может пара дорогих заморских украшений. А потом мама влюбилась, по-настоящему. Такая глупость. Партия моей матери совсем не нравилась ни двору, ни её собственным родителям. Он был человек простой, небогатый, имущества толком не имел и совершенно не подходил в пары леди. А она с ним сбежала, отказалась от богатства. Я же осталась здесь и больше никогда не видела её. Тогда я думала, что одинока, что лишилась семьи, но теперь понимаю, что всё это вымысел. Мой дед воспитал меня достойной леди, княжной, и передо мной склоняется каждый человек в нашем городке. Мы думаем, что нам нужна семья, чтобы любить и чувствовать себя в безопасности, но истинная сила и воля заключается в нас самих. Понимаете, дорогая? Это только снижает Ваши шансы на выживание сейчас. Либо Вы собираетесь и сами за себя, либо ищите невидимую опору и скучаете по былому. Подумайте об этом и перестаньте вести себя так… недостойно моего двора. Вы простите, просто захотелось открыться вам.