Там, за Вороножскими лесами

1

Все ближе и ближе подъезжали курские дружины к родным местам. Уже шумели голыми ветками, приветствуя путников, знакомые леса, подмигивали холмы и овраги, веселей петляла дорога. И у каждого ратника в груди тревожно и радостно билось сердце: «Дом, дом, скоро дом!» Дружина князя Святослава повернула к Липовцу, отряд Александра – к Ольгову. К закату надеялись выехать к заветным воротам.

– Жалко, Масляная в пути прошла. Всю потеху пропустили, – сетовал кто-то из молодежи.

– Как там жена да детишки? – переживали бородатые мужи.

И лишь Демьян становился все мрачнее и мрачнее, угрюмо отворачиваясь от окружавших радостных лиц.

– Не грусти, Робша, – подтолкнул его под локоть князь Александр. – Наладится все. Женить тебя надо, чтобы отвлекся от думок тяжких.

– Не надо, – буркнул Демьян.

– Это ты зря. Эй, Миронег, у тебя ведь две дочки на выданье?

Дядька Миронег испуганно дернулся.

– Свататься придем, отдашь за Демьяна Олексича?

– Малы еще, не собирался я их пока отдавать, – завилял старый боярин.

– Как малы? – князь хитро прищурился. – Видел я их по осени, уж все что надо выросло. Чего ж ждать? Перестарками останутся.

– До свадьбы ли сейчас Демьяну? Горе у него, какое здесь сватовство?

– Вот и пусть жена приласкает, утешит, – напирал князь.

– Так другим уж обещаны, не удобно отказывать, обида злая.

– Скажешь – сам князь сватом пришел. Чай, поймут.

Олексич не спешил признаваться, он с мстительным наслаждением следил, как мнется и извивается ужом Миронег, пытаясь отвязаться от неугодного зятя. А ведь Демьян знал, что именно с Военежичем отец тайком сговаривался о сватовстве старшей Лукерьи, видел, как льстило тогда Миронегу породниться с самим тысяцким. А теперь он чурался жениха как прокаженного. Да и не он один. Никому не нужен бедный, ненавидимый половиной города сын проклинаемого отца.

– Ох, не знаю, – тяжко вздохнул Миронег. – Уж и не красавицы они у меня. Может Демьяну Олексичу какая другая приглянется, а ты его, княже, сватовством свяжешь?

– Если твои не красавицы, то какие ж тогда? Глаз не отвести, наговариваешь ты на дочерей своих.

Миронег нервно сглотнул.

– Не бойся, не пойду я к тебе свататься, – сжалился наконец Демьян.

– Ты что, Робша? – торопливо зашептал ему князь. – Я его почти дожал. У Миронега добра полны хоромы, а у тебя, небось, и мыши все со двора сбежали. Тебе приданое сейчас ох как пригодится, а ты – не пойду.

– Не пойду, – упрямо повторил Демьян. – Мне жена не нужна, я женат.

– Как женат?! – ахнули князь и боярин. – На ком?

Две пары глаз недоверчиво скосились на Олексича: не умом ли молодец от пережитого тронулся?

– На Агафье Федоровне, дочери воеводы вороножского.

Миронег присвистнул.

– Подженился по старине? – усмехнулся князь.

– Венчался в храме Божьем, – с достоинством ответил Демьян.

– Когда ж успел? – в глазах у Александра сквозило сомнение.

– В день, когда выезжали, рано поутру.

– И Федор тебе вот так взял да дочь единственную и отдал?

Олексич напрягся, не зная, что отвечать: «Если признаюсь, придется сказывать, как Агаша ко мне ночью пришла». Опозорить жену он не хотел.

– Так и отдал, – соврал Демьян.

Лицо князя застыло, пальцы сжали повод.

– Что ж ты ему за дочь пообещал, что он смилостивился?

«Не умеешь врать, так и не берись», – уже в который раз Олексичу вспомнилось напутствие тестя. Ладони неприятно вспотели, шея зачесалась от мягкого меха кожуха.

– Ничего я ему не обещал, – выдавил из себя Демьян, – дочь он пожалел слез ее ради. Мил я ей.

– Так он жалостливый оказался, – князь насмешливо приподнял бровь.

– Оказался.

– А что ж жену с собой не везешь? – Миронег расслабленно улыбался, не веря своему счастью.

– Некуда покуда везти. Князь отпустит, так потом съезжу за ней.

– А что ж Федор на тебя волком смотрел, не подошел на прощание, не обнял любимого зятя? – продолжал пытать несчастного Демьяна Александр.

Ну, и как выкручиваться станешь? Что придумаешь? Попался!

– Так… сговорились мы с ним… Князя Святослава злить не хотели, он ведь Буяна сватал, а Федор Евсеевич отказал, а мне дочь отдал. Вот и попросил тесть – до Курской земли не сознаваться никому, я и молчал.

– Мне-то мог шепнуть, – обиженно надул губы Александр.

– Прости, княже, – Демьян опустил голову, заливаясь румянцем стыда.

Повисла угрюмая тишина.

– И что ж ты, Робша, утром повенчался, а по полудни уж с заставы вон, так и не успел молодуху приласкать? – разрядил напряжение Военежич, озорно подмигивая Демьяну.

– Успел, на то много времени не надобно, – смущенно улыбнулся молодой боярин.

Князь с Миронегом расхохотались.

2

Закованный льдом Сейм вел дружину к Ольгову. Вот и город: уже видны маковки церквей, крепостные башни-костры. У Демьяна перехватило дыхание. Отчий любимый град теперь для молодого боярина – опасное место, как же так?

Дозорные издали успели рассмотреть отряд. Град встретил князя радостным перезвоном колоколов. Александр приказал замедлить ход, чтобы горожане, как положено, успели выйти ему навстречу. За ворота вывалил почти весь Ольгов. Духовные лица и бояре стояли посреди дороги, посадские теснились вдоль городни и на гребне крепостного рва. Демьян кинулся выискивать глазами мать, но так и не смог увидеть в толпе родную фигуру.

По левую руку от архимандрита Дмитровского монастыря с непокрытой головой стоял, очевидно, новый тысяцкий. Это был Ярмила – муж тридцать лет с дерзким взглядом близко посаженных глаз под мохнатыми бровями. Он важно оправлял дорогой кожух.

– Гляди-ка, нового уж выбрали, – шепнул Демьяну Миронег, – да сговорятся ли с князем?

Олексич промолчал. Багровея от злости, он смотрел на меч, притороченный к поясу нового тысяцкого. То был меч отца, Демьян сразу признал его по резной костяной накладке ножен и витой рукояти. «Как он смел?!»

– Заждались мы тебя, светлый князь. В молитвах неустанно пребывали о благополучном возвращении твоем, – архимандрит благословил спешившегося Александра.

– Прости, княже, не дождались тебя, нового тысяцкого на вечевом сходе выкрикнули, – толстый боярин Коснятин повел рукой в сторону Ярмилы. – Без тысяцкого граду никак нельзя, а сей достойный муж храбростью тебе известен. Прими и ты его, просим об том со смирением.

Ярмила низко поклонился.

– Посмотрим, – уклончиво ответил Александр. – В град ведите, соскучился уж, – он снова вскочил на коня.

Толпа расступилась, пропуская дружину в ворота.

– Прости, светлый князь, – новый тысяцкий, уперев руки в бока, встал перед лошадью Демьяна, – не почти за дерзость, а только сынка Олексы нам в граде не надобно. Сговорились, не пускать.

– Меч отдай! – взвился Демьян. – Вора в тысяцкие выбрали!

– Да как ты смеешь, пес, обзывать меня?! – Ярмила сжал кулаки. – То честная вира58 за убийство брата моего. И каждый взял, что ему причитается. Не я, народ так решил. Не пустим его!

– Не пустим! Прочь пусть идет! – поддержали разрозненные голоса из толпы.

– Здесь я буду решать – кому в мой град входить, а кому нет! – князь привстал на стременах. – Больно дерзок ты, новый тысяцкий. Поладим ли?

Ярмила потупил взор.

– Прочь пошли! – Александр хлестнул коня, – Робша, за мной.

– Изменился наш княже, – в спину молодому правителю проворчал Коснятин. – Братец вылитый, еще один Святослав на наши головы.

3

– Первым войду, – Демьян толкнул плечом изрытые глубокими зазубринами топоров ворота. Они жалобно заскрипели, впуская хозяина.

На дворе всюду были видны следы недавнего побоища: наскоро заколоченные чем попало проломы в заборе, изрубленные сенные столбы, заново кое-как навешанные двери клетей. Кто-то неумело пытался навести хоть какой-то порядок.

– Эй! Есть кто?!– крикнул Демьян, чувствуя, как дрожит голос.

– Демьянушка приехал, сокол наш вернулся! – из хоромов выбежала старая нянька Пульхерия. Для своего преклонного возраста и дородных размеров она двигалась довольно быстро, сбивая Демьяна своим напором чувств. – Соколик наш, уж и не чаяли, а отощал-то как, тень одна осталась, – запричитала нянька, сжимая Олексича в сильных объятьях.

– Матушка где? – сердце стукнуло до боли.

– Здесь я, сынок, – на пороге стояла мать. Демьян оставлял молодую еще очень красивую женщину, а встречала его старуха. Осунувшееся, прорезанное ранними морщинами лицо, бледная без кровинки кожа, дикий запуганный взгляд.

– Матушка! – кинулся к ней сын. Они обнялись, от знакомого с детства материнского запаха у Демьяна навернулись слезы.

– Ты что ж не ехал так долго? – упрекнула мать, заглядывая в глаза.

– Я не мог, я хотел…

– Голову надо найти, отец без головы лежит, а он все не едет и не едет, – быстро зашептала мать, почему-то тревожно оглядываясь, – а как без головы, плохо без головы. Ехать за головой нужно, к Турову59 ехать, там ее бросили. Ты поезжай, Демьянушка, поищи. Слышишь, поищи!

– Поищу, поищу, матушка, – погладил он мать по голове. – Завтра же поеду искать.

– Искали уж, – из боковой клети вышел, прихрамывая, тиун60 Карп. Его вид ужаснул Демьяна не меньше, чем облик матери. Он даже не сразу признал управляющего отца. Лишь несколько месяцев назад это был пышущий здоровьем сорокалетний муж, легко разжимавший подковы и кулаком забивавший гвозди. Теперь перед боярином стоял хромоногий иссушенный калека с единственным глазом.

– Искали, – повторил Карп. – Не найти уж.

–Ты так не смей говорить! – вдруг сильно закричала хозяйка. – Без головы то как? У тебя вот голова есть, а ему как лежать? – мать зарыдала.

– Найду, не тревожься, найду, – поспешил успокоить ее Демьян, беря за руку. – В дом пойдем.

Евдокия Тимофевна послушно побрела за сыном.

Дом встречал Демьяна пустотой. В гриднице, где совсем недавно Олекса щедро угощал гостей, остался только широкий дубовый стол с резной столешницей. Вместо искусной работы лавок теперь стояли прибитые на березовые колоды доски, на которые Пульхурия суетливо раскладывала конопляные половики.

– Лавки вынесли, а стол не смогли, – усмехнулся Карп. – В дверь не пролез. Ты прости меня, Демьян Олексич, не уберег добро. Избили так, что седмицу61 в горячке провалялся.

– Да о чем ты? – махнул рукой Демьян. – Мне у тебя о прощении просить надобно.

– И коней вывели, и кур всех забрали, даже сено окаянные охапками вынесли. Страха Божьего у людей нет!

– А вот и не все, – задорно улыбнулась нянька. – Матушкины наряды я сохранила. Села на короб и сижу, дескать, плохо мне, ноги не держат, они старости моей ради и не стали меня с короба стаскивать.

– Лучше б ты, дура, на ларец с серебром села, – усмехнулся Карп. – Толку бы больше было. Да все не так плохо. Дружины твоей дворы не тронули, я челядь на прокорм к ним пока пристроил. Сельцо, Бог милостив, поганые не разорили, соседние пожгли, а наше за овражком видать не приметили. Да я пока с них ничего не сбирал. Весна, голодно, отсеяться нужно. Потерпим?

– Потерпим, – согласился Демьян. – Дружина вся отцова полегла?

– С десяток осталось, но побитые сильно, не годны пока. Ты их обойди, Демьян Олексич, уваж. Не предали, то редко сейчас, – Карп вздохнул.

– Обойду. Отца где погребли?

– В Туров свезли, здесь не дали положить. И главу его там же искали, я сам дважды ездил. Нет… Не тревожься, все как надо сделали, и молебны заказывали, и Тимофевну на могилку возили.

– А вот и откушать, – мать, улыбаясь, сама внесла горшок с дымящей кашей.

Повеяло уютным детством. Вот сейчас выбегут из-за спины у матушки проказницы сестры. Демьян отвернулся, пряча слезы.

Дружину Олексич распустил по домам. При нем остался только сирота Проня, которого никто не ждал, и преданный Осип Вьюн. Оська лишь торопливо забежал, поцеловать мать, и сразу вернулся к боярину. К вечеру на двор пришел и Горшеня.

– Что дома не сидится? – улыбнулся Демьян.

– Опасно, боярин, без дружины ночевать. Могут и гости пожаловать, – десятник деловито стал проверять прочность приколоченных к проломам досок. – Вот здесь в углу лаз сделаем. Ежели заявятся, то мы Проньку через эту дыру за подмогой пошлем. Подарок жены где?

– На мне, – смущенно погладил рубаху Демьян.

– Псина твоя где? – засмеялся Горшеня.

– Дружок? Из конуры Полкана выгнал, порядки промеж собак наводит.

– На цепь не сажай, пусть у ворот бегает.

– Да разве ж его посадишь? Ты что ж думаешь, они и вправду ночью как тати полезут?

– А кто ж их знает. Народ бурлит, только об тебе и толкуют.

Раздались громкие крики.

– Неужто началось?

Демьян с десятником, выхватывая на ходу мечи, побежали к воротам.

Карп с Осипом пытались вытолкать здоровенного оборванца. Тот упирался и вопил сиплым голосом:

– Подайте, Христа ради! Не ел три дня, смилуйтесь.

– Еще седмицу не поешь и то не убудет, вон щёки шире плеч, – тиун с силой давил на створ, но убогий, выставив плечо и ногу, не давал захлопнуть ворота. – Убирайся, самим кто бы подал.

– Хозяина зови, хозяина зови. Он добрый человек, он подаст, – сдвинуть оборванца никак не получалось. – Не уйду, покуда хозяина не позовешь.

– Чего меня звать, здесь я, – Демьян внимательно разглядывал незваного гостя. Широкое сытое лицо, никак не вязавшееся с лохмотьями, обрамляла густая каштановая борода, показавшаяся Олексичу смутно знакомой.

– Наконец-то, боярин, заждались тебя. Ну, вспоминай, вспоминай дядьку, – полился мягкий черниговский говорок.

– Айдара муж, – обомлел Демьян.

– Тише ты, – с опаской оглянулся здоровяк, – впускай в дом. Потолковать нужно.

Гость хлестал квас, время от времени утирая роскошную бороду рукавом хламиды. Карп с сожалением морщил лоб, видя, как драгоценная влага пропадает в объемном горле чужака.

– Сказывай уже, – Демьян нетерпеливо постукивал пальцами по столу. – О сестрах моих известно чего?

– У побратима они твоего, – спокойно, совсем буднично ответил здоровяк.

В углу радостно вскрикнула Пульхерия.

– Все ли ладно с ними? – не веря своему счастью, прошептал Олексич.

– Да чего с ними станется, – отмахнулся гость, – кваску мне подлейте.

– Матушка, слышала, сестрицы живы?! Слышала? – Демьян кинулся тормошить мать.

– Ты голову найди, помнишь, голову надобно сыскать, – мать смотрела куда-то сквозь сына.

– Оставь ее, – положил ему на плечо руку Горшеня, – вернутся сестрицы, может Тимофевне и полегчает.

– Дорогой выкуп хозяину за сестриц твоих пришлось заплатить, – здоровяк отломил большой ломоть хлеба, – особенно за старшую, хороша больно, Ахмат продавать не хотел. Ты, боярин, столько серебра и в руках не держал, да и не видывал. А мясо у вас не водится?

– Пост нынче, – растерянно промолвил Демьян. «Дорогой выкуп… где столько собрать, чем с побратимом расплачиваться?» – хозяин обвел глазами пустую горницу.

– Мы когда после погони неудачной воротились, Темир сильно осерчал, что князей упустили. Отец твой еще жив был. Хозяин просил за него, да куда там, Темир и слушать его не стал, а сестер твоих Ахмату подарил. Хозяин у магометанина стал их выпрашивать, а тот меньшую продает, а Ульку вашу уступать не хочет, уперся. Хозяин и так, и этак. Наконец, сговорились. Няньке велел не сказывать, сколько за девку отдал. Так и помалкиваем.

– Я ему верну, все верну, – скорее себя, чем гостя, стал уверять Демьян.

– С чего тебе возвращать. Все продашь да сам в холопы подашься, а и то не соберешь. Кашки-то подложите, отощал под Ольговом околачиваясь.

– Я у князя займу. Он поможет.

– Ну-ну, – хмыкнул здоровяк. – Ерема – я, а то и как зовут не спросили. Мы в леске у Русалочьей заводи стоим. Опасно нам оставаться, порезвились мы здесь, сам понимаешь. Приметит кто, мало не покажется. Завтра в ночь выехать нужно. Как солнышко садится станет, подъезжай, проводим тебя к хозяину.

4

Под утро отчаянно разлаялись псы. Олексич с ближней дружиной вылетели на двор. Собаки брехали в сторону закрытых ворот. Увидев хозяина, к Демьяну подбежал Дружок, разжав мощные челюсти, пес положил к ногам боярина окровавленную тряпицу. Вои переглянулись и стали красться к воротам. Вьюн одним рывком вскочил на забор.

– Нет никого.

Демьян выглянул на улицу. В свете серых утренних сумерек она была пуста. Истоптанный снег покрывали пятна крови, сгущающиеся у самых ворот. Боярин поднял голову и окаменел, сжимая кулаки. К воротному столбу была приколочена собачья голова.

– Выжить из города хотят, запугивают, – Вьюн топором стал отковыривать страшный подарок.

– Ну, Дружок то за нас отомстил, – горько усмехнулся десятник, – за зад кого-то таки тяпнул.

– Матери больней хотели сделать, голову ей стервятники принесли. Да я в вашем граде поганом и жить не стану! – заорал Демьян в пустоту, покрываясь багровыми пятнами. – Я с такими иудами и в храм один молиться не войду! Да что плохого мы вам сделали?! Отец за семью свою костьми лег, любой бы так поступил. Кто семью свою не оберегает, тот и град свой предаст, и князя предаст. А отец мой был не таков, он верой и правдой Ольгову служил, а вы над вдовой его потешаетесь. Смейтесь, как бы плакать потом не пришлось!

– Пойдем, Олексич, пойдем. Ничего ты им не докажешь, – попытался увести Демьяна Горшеня.

Молодой боярин тяжело вздохнул, а потом уже спокойно сказал в пустоту спящих заборов:

– К осени съеду, как дела улажу. Потерпите, – и сплюнув на снег, ушел во двор.

– Куда ж ты съедешь? Зачем ты им то пообещал? – стал укорять его Горшеня. – Успокоится все, в доме отца будешь жить.

– Не хочу я с ними жить, смердит от них. В сельцо съеду, от Айдара вернусь, велю хоромы там новые рубить. Хорошо там, Агаше понравится.

– В сельце-то опасно, нынче за городней крепостной уютней, – покачал головой старый вой.

– Отец тоже так думал, и что?

Горшеня смолчал.

К полудню Демьян в сопровождении десятников отправился на княжеский двор. Он шел по улицам, ни на кого не глядя, с гордо поднятой головой. Народ громко шептался, однако сына прежнего тысяцкого не занимал. Олексич спиной чувствовал любопытство, смешанное с враждебностью, но ему было все равно. Выходка с собакой выжгла смутно тлевшиеся в душе надежды на примирение. Мириться теперь Демьян не хотел, он, вообще, от них ничего не желал, ему нужен был только князь.

– Робша, как уехать? Нельзя сейчас уезжать, – Александр суетливо расхаживал по горнице. – Братец мне тайком шепнул, за отца твоего и других бояр мстить станем. Ахматку проучить нужно, чтобы неповадно было, а ты уезжать собрался.

– Мстить? – Демьян непонимающе глядел на князя. – Вам что мало? Опять полезете? Новый набег на княжения хотите, мало вам сел пожгли?

– Робша, за отца мстить не хочешь? Что ж ты за сын? – Алексашка скривил губы.

– Я погибели земле своей не хочу, мертвых уж не вернешь.

– Если магометанина этого безнаказанным оставить, так он и будет руками ногайцев край душить. А коли поймет, что татары пришли да ушли, а мы здесь рядом, да всегда к сечи готовы, так хвост-то поприжмет. Понял, о чем я?

– Не понял, – сухо ответил Демьян.

– А понимать то следует. Не отпущу я тебя. И все тут.

– Как не отпустишь? За мной провожатых прислали. Уедут, я дорогу к становищу побратима один не найду.

– Еще раз пришлют. Велика беда, – хлестнул равнодушием князь.

– Там же сестры мои. Мать ждет. Семья моя в беде, а тебе и горя нет! Не ожидал я такого.

– А я не ожидал, что ты от меня тайком повенчаешься.

– Это-то тут при чем? – не понял Демьян.

– А при том, что мы многого не ожидаем. Сестры твои в безопасности, давно уж у побратима сидят, так и еще побудут. А нам дело нужно сделать. Святое дело.

– Ты месть святым делом называешь?

– Забываешься, боярин! – разозлился Александр.

«Ну, думай, Демьянка, думай, как князя уломать. Соображай, голову тебе Господь на что дал? На жалость надавить не выходит, заслуги былые напомнить, так еще больше разъярится. А ехать нужно сегодня!»

– Прости, княже, за дерзость, – сменил тон Олексич.

Александр довольно улыбнулся.

– Прости, княже, – повторил Демьян, выверяя слова. – Отпусти только меня. Я дружину тебе свою всю оставлю, Первуша поведет. А мне в дорогу Горшени да пары воев хватит, – боярин заискивающе посмотрел князю в глаза.

Александр задумался. Демьян в напряжении следил за ним: «Не отпустит, так все равно сбегу. И будь, что будет, а сестер матери верну. Второй раз семью не предам».

– Горшеню мне, а с Первушей поезжай, – все же смилостивился князь.

– Спасибо. Дозволь, пойду я, – заспешил к двери Олексич, пока Алексашка не передумал. – Воев отца израненных мне еще навестить нужно да в дорогу собраться.

– В Днепре не потони, разлив скоро, – напутствовал его уже мягким тоном князь. – Несет тебя нелегкая.

– Постараюсь. Сами берегитесь. Да подумайте крепко, прежде чем…

– Иди уже, – раздраженно махнул Александр.

Олексич выбежал на крыльцо, и только тут вспомнил, что так и не попросил денег на выкуп. Вернуться? Толи даст толи нет, а передумать может. Где ж взять? Демьян пошел к богатому двору Миронега…

– Что ты, Демьян Олексич, нет у меня ничего. Видишь, дочери на выданье, приданое нужно, а села-то мои поганые пожгли. Сам аки медведь в берлоге лапу с голоду сосу. Да если бы было что, так неужто я сыну Олексы бы не отдал. Ан нет ничего, пусто. Да рад, что сестриц ты обрел, да поди еще у кого поспрошай, у князя, например. Да я…

– Ладно, пойду, – Демьян устало поднялся с лавки и перекрестился на красный угол.

– Пойди, пойди, – Миронег тоже поспешно осенил себя распятием. – Ты только, Демьянушка, выйди с заднего двора. Уж не обижайся, люди сейчас с торга возвращаются, увидят, что ты от меня выходишь, пакость какую сотворят, а у меня дочери на выданье, сам понимаешь.

Ничего не ответив, Демьян без поклона вышел. Больше в граде просить ему было не у кого. В Курске жила родня матери, дядьки не отказали бы любимому племяннику, но Ерема ждет его к закату, а до Курска и назад, даже если загнать коней, за день не обернуться.

Обойдя воев отца, побеседовав с вдовами погибших, пообещав по возможности помощь (и кто за язык тянул, само как-то вылетело), совсем раздавленный Демьян вернулся домой. Солнце быстро скользило к горизонту, времени оставалось мало.

На дворе собралась вся дружина, у каждого по паре коней. Несколько лошадей были навьючены припасами. Горшеня проверял, ладно ли приторочены мешки.

– Мы все собрали, ехать готовы.

– Вы не едете, – кисло улыбнулся Демьян, – князь всех не отпустил. Я беру Первушу, Вьюна и Проню. Ты, Горшеня, в мое место за главного. Десятника слушайте.

– Как не пустил? – не понял старый вой. – Да ты объяснил ему?

– Пытался.

– Во те раз.

Горшеня сдвинул седые брови.

– Ведь туда вас черниговские проводят, а назад как? Одним возвращаться придется, да по чужой степи, да с лебедушками нашими. Обидеть любой сможет. О чем он думает?!

– О мести он думает. На слободы Ахматовы опять полезете. Дружину мне сохрани.

– Ни чему их жизнь не учит. А серебра на выкуп дал?

– Я не просил. Не будем об том. Я пойду – с матерью попрощаюсь.

Мать сидела в светлице у окошечка, она равнодушно скользила взглядом поверх голов Демьяновых воев. Застывшая, чужая, но вместе с тем такая до боли родная. Сын присел рядом, Евдокия не повернула головы. Какое-то время они молчали.

– Я за Улюшкой и Дуняшей еду, – нарушил тишину Демьян, – но это ненадолго, я быстро обернусь. Стрекоз наших верну, станут опять вкруг тебя порхать.

– Голову, Демьянушка, поищи. Обещал, помнишь? – казалось, мать его и не слышит.

– Я поищу, поищу. У князя на выкуп хотел попросить, а не смог. С чем ехать, не знаю, – Демьян заговорил с самим собой, не надеясь, что матушка его услышит. – Отвернулись все, прокаженный я теперь. А ведь меня в Вороноже жена ждет. Женился я без слова вашего, уж простите. Да она такая, не смог устоять. Рубаха вот у меня – это она вышивала, а пироги какие печет. Агафьей звать. Ты ее полюбишь. Тоскую я по ней, крепко тоскую… Знаешь, я когда все узнал, в горе как ты стал тонуть, на дно меня тянуло, а она вытащила… любовью своей. Оказывается, любовью спасти можно.