- -
- 100%
- +
Как-то раз, когда темно, я захожу в большую комнату и вижу маму, стоящую у окна. Мама прижалась лбом к стеклу и смотрит вниз. Я залезаю на подоконник и тоже смотрю. Мы видим папу, в свете фонаря. Папа идёт, останавливается на секунду у нашего подъезда, как будто замешкавшись. Потом уверенно идёт дальше. У мамы по щекам текут слёзы, но не печальные, а злые. Я тоже злюсь на папу. Мы с мамой знаем – папа пошёл «пить». Теперь он часто ходит «пить».
После «питья» папа приходит домой очень странный. Он бубнит себе что-то под нос и начинает рассказывать истории, которых не было. Мама кричит и бьёт его ладонью по спине. Но папа будто не чувствует этого. В такие моменты я всегда ухожу в свою комнату, мне стыдно смотреть на родителей.
Вскоре мама устраивается на работу, а меня отвозит на троллейбусе в садик. В переполненном троллейбусе я снова читаю каждое утро стихи и пою песни. Бывает, мне уступают сидячее место, или сажает к себе на колени какая-нибудь чужая тётя. Мама в троллейбусе всегда стоит – ей не уступают место, и никто не сажает её на коленки. Иногда я замечаю, что лица некоторых тёть выглядят лучше, чем мамино. Их губы и ресницы накрашены, а в глазах будто сияют бусинки. В маминых глазах никогда нет бусинок. Даже когда я пою в троллейбусе песни, и все улыбаются мне, мама продолжает сосредоточенно смотреть прямо перед собой. Вечером, когда все дети уходят из садика, я ещё долго жду вдвоём с воспитательницей. Мама приходит, усталая, мы едем домой – по дороге она молчит.
На выходных мама убирается дома, а мы с папой идём гулять к пруду – туда можно кидать куски чёрствого хлеба, чтобы его ели утки. Я люблю кормить голодных уток – мне кажется, так я делаю что-то доброе. Маленькая я люблю делать доброе. Мы крошим хлеб, сидим на лавочке, я разглядываю шапки прохожих – как так получается, что у всех людей разные шапки? Папа выпивает три бутылки пива. Только не рассказывай маме.
Дома, раздевшись, я почему-то шепчу на ухо маме про три пива. Кажется, мама просила всегда рассказывать про такое. Папа и мама сильно ругаются. Я стараюсь купить ребёнку хотя бы мяса – кричит мама. Из-за ужасного грызущего чувства вины вечером долго не получается уснуть. Я люблю папу. Я решаю никогда больше не рассказывать маме про пиво.
Иногда мы покупаем мясо, но чаще нет. Когда по телевизору начинают показывать очень интересное под названием «Моя вторая мама», папе приходит в голову идея сдать нашу квартиру на Путевом проезде и переехать к бабушке на Новослободскую. Так у нас будут деньги.
И мы переезжаем. Теперь каждое утро мы с мамой ездим в новый садик, уже на метро. Мне очень нравится станция метро «Новослободская» – стены там украшены яркими картинками, выложенными из разноцветных стёклышек. На одной из настенных картин изображён цветок, который похож на очищенный сочный мандарин на стебельке. Я люблю рассматривать его, пока мы с мамой ждём состав.
Бывает, по вечерам мы с мамой подолгу гуляем под нашими окнами и никак не идём домой. Мы болтаем, едим заранее купленные пирожки, мама качает меня на качели. В наших окнах на пятом этаже горит свет – там нас ждёт бабушка. Евгения Леонидовна – так называет её мама.
Иногда бабушка рассказывает странное. Между папой и мамой, оказывается, есть огромная разница. Папа москвич и закончил МГУ, а мама не москвичка. Мама – «охотница» и «деревенщина». Всё это бабушка рассказывает мне, когда мамы нет дома. Я не понимаю, что это значит, но затыкаю уши. Мне кажется, что это что-то плохое. Плохое про маму я слушать не хочу.
Но бабушку я люблю. Она поёт мне украинские песни и делает вареники с красной смородиной. Рассказывает про город со сказочным названием Чернигов – там вечность назад она была ребёнком. Бабушка любит вспоминать своего мужа, папиного отца, с которым они вместе приехали из Чернигова в Москву. Вспоминая его, она плачет – он умер, Леночка, умер. На стене висит чёрно-белое фото дедушки – там он сидит за письменным столом, потому что работал журналистом. Я знаю – когда-то давно дедушка сидел в тюрьме, потому что рассказал анекдот про человека по имени Сталин. Бабушка всегда называет Сталина усатой гнидой. Когда бабушка не говорит про маму, дедушку или усатого гниду, мы придумываем песни про кота Кузю.
– «Ходит Кузя серенький
Лапы Кузи беленьки
Хвостик пушистый
Глазки лучисты
Любит Кузя днём поспать
Ночью в игры поиграть»
Мне нравится слушать украинские песни, нравится разговаривать про дедушку, злиться на Сталина, сочинять про кота и помогать лепить вареники. Мне нравится бабушкина длинная седая коса, которую она всегда укладывает вокруг головы, как венок.
Но потом вдруг случается этот день.
Мама забегает в комнату, вслед ей летит толстая книга. Книга, брошенная с яростью маме вслед, попадает толстым корешком ей прямо по голове. Вдруг у мамы появляется рана, а из раны кровь. Не сильно, но так, что у меня, сидящей на ковре с игрушками, замирает сердце. У мамы кровь. Она что, сейчас умрёт?
– Тверская шкура! – пугает меня из коридора бабушкин голос – Мразь! Чтоб ты сдохла!
Мама опускается на ковёр. Держится за висок.
В комнату забегает бабушка – в спину её погоняет ненависть. Папа иногда заступается за маму. Но сейчас его дома нет.
Мамино лицо искажено. Мне страшно смотреть на неё, я отворачиваюсь. Мне хочется подбежать к бабушке и мутузить её сухое тело кулаками. Вместо этого, я громко реву. Я хочу, чтобы они помирились и успокоили меня.
– Ребёнка угробишь, тварь! – бабушка указывает на меня пальцем – Чтоб ты сдохла! – повторяет она в который раз, громко уходит на кухню.
– Пошла ты на хуй! – кричит уже мама. Мама задыхается – она тоже ненавидит бабушку. Ненавидеть кого-то тяжело. Мы остаёмся с мамой на ковре, я крепко обнимаю её.
Всё вдруг превращается в сумбур. Мелькают вещи, одежда – закидываются наспех в чемодан, мама натягивает на меня шубу. Кричит бабушка и выхватывает у мамы из рук мой красный нелюбимый, потому что колючий, шарф. Кричит мама. Две женщины – молодая, высокая мама и сухая бойкая бабушка. Мне страшно – прямо передо мной эти две женщины начинают драться. Почему-то я чувствую, что ужасно виновата. Они дерутся из-за меня. Плакать больше не получается. Мне страшно, и я стою, прижавшись к входной двери. Вот бы нам удалось просто уйти.
Наконец, бабушка отступает перед безбрежной уже маминой яростью.
Будто через мгновение мы стоим в большом полупустом здании. Ленинградский вокзал. За окнами метёт, кидает на стекло белые крапинки, но здесь тепло. Буфет и круглый стол на длинной ножке. Снизу мне видно мамины губы, опухшие, и красные веки, будто она не спала несколько ночей. Откуда-то возникает папа. Папина ладонь на уровне моих глаз, тянется к маминой.
– Свет, ну ты должна понимать, – родители не смотрят на меня. – У неё была очень тяжёлая жизнь. Войну человек перенёс. Отец сколько сидел, чего она тогда только не пережила… Я не оправдываю её, она совсем «того» уже… Но она ж моя мать.
– Я просто не хочу видеть её, вот и всё, – мамин голос срывается. Она вырывает свою руку из-под ладони отца.
– Ты как будто не знаешь, – папа снова тянется к руке, – нам деньги нужны.
Мама кивает, как-то странно. Так кивают, когда не согласны, но не могут больше спорить. Снизу мне видно, что на мамином лице появляется решимость.
– Да. Деньги нужны. А ты нажираешься. Пропадаешь по три дня, на работу не выходишь. А я пашу, как лошадь и в мороз гуляю с ребёнком, только чтобы не идти домой.
Из-за этого и был их последний скандал с бабушкой. Мы снова долго гуляли с мамой на морозе, а потом я заболела. У меня была температура всего пару дней, но бабушку было не остановить. А мне так хотелось снова остаться с мамой вдвоём. Я знаю – если бы я не заболела, бабушка кричала бы из-за другого. Она всегда кричит на маму из-за разного. Ещё я знаю, что папа правда иногда напивается. Когда он так делает, бабушка тоже кричит – кричит, что папа пьёт, потому что его обманом и беременностью заставила жениться на себе тверская шкура.
– Тогда мы уезжаем, – мамины опухшие губы вытягиваются в упрямую нитку, – я не хочу оставлять больше Ленку с ней. Ты знаешь, что она делает, что говорит обо мне моей же дочери. Поедем к моей маме, будем жить там.
– Свет, ну почему ты меня бросаешь? – папа говорит с укором. Так, будто мама виновата.
Мама снова странно кивает. Мне шесть лет, но я понимаю – она решила больше ничего не объяснять. Вдруг хочется кричать на папу. Я хочу, чтобы он устроился на три работы, перестал пить. Хочу, чтобы он пошёл домой и запретил бабушке ругать маму. Но я помню – папа боится бабушки ещё больше, чем мама. Я давно заметила – папа слушается свою мать точно также, как и я слушаюсь свою. Кажется, он ослушался её только единственный раз, когда женился.
Мы с мамой уезжаем. Можно на электричке, но электричка только через час. Мама торопится, поезд приходит быстрее. У окошка кассы, когда мама покупает билет, папа рассматривает её спину, а я рассматриваю папу. Он выглядит брошено и как-то удивлённо.
В поезде темно и пахнет несвежим. Мы садимся сбоку, друг напротив друга, через столик. Вот бы поесть, но еды у нас с собой нет и лучше не просить у мамы. Она смотрит в окно.
Вдруг мама резко встаёт, молча вытаскивает меня из-за стола и сажает к себе на колени. Мама обнимает меня так, будто, отпусти она меня вдруг, ей придётся каким-то странным образом утонуть. Так мы и едем в новую жизнь – смотрим на мелькающие за окном огоньки. Они постепенно превращаются в темноту и из-за этого приходится смотреть уже на оконное стекло.
– Ленка, я тебя люблю! – шепчет мама мне на ухо.
– И я тебя, мам!
ГЛАВА 2.
Я оглядываю свой новый мир – теперь на троих с мамой и другой бабушкой. Дом в частном секторе, на самой окраине маленького города. Бревенчатые полы скрипят, но не везде – лишь некоторые половицы, когда наступаешь на них. Вода здесь не течёт из крана, как в Москве – она есть только в огромном бидоне, он стоит на кухне. Нужно налить её ковшом в подвешенный к стене смешной умывальник. Когда вода в бидоне кончается, его надо поставить на тележку, сходить к колонке и снова наполнить. Новая вода всегда ледяная, железная и её вкусно пить. Туалет здесь сколочен из досок отдельным холодным домиком на улице. В туалете есть огромная дырка, в которую страшно заглядывать. Я очень боюсь этой дырки. Всегда терплю до последнего – из-за этого на моих трусах бывают пятна, которые стыдно давать стирать маме. Я стираю трусы сама, под холодной водой из умывальника. В новом мире на кухне трещит выкрашенный белым котёл, внутри него можно увидеть оранжевый с синим огонь, а ещё тут ползают рыжие тараканы, которых я тоже боюсь. Здесь нет кота Кузи, зато есть другой, рыжий и, как говорит новая бабушка – «мордатый».
Раньше я видела новую бабушку только мельком – два или три дня летом. Она совсем не такая, как московская. Вместо косы на её голове красный с блестящим платок. Большой торчащий вперёд живот и огромные груди. От неё всегда неприятно пахнет и поэтому я не хочу её обнимать. Новая бабушка не поёт песен, по дому ходит в валенках, любит обсуждать соседей и свои болезни. Болит спина, на ногах вздулись вены. Запор и, кажется, кольнуло сердце. Часто мне скучно слушать её. Зато она никогда не кричит и не обзывается на маму этими страшными словами.
Первые дни после переезда в новый мир мама лежит в дальней комнате – узкой, отгороженной белой занавеской. Мама спит или просто смотрит в потолок. Иногда я лежу рядом с ней, иногда хожу гулять. В деревенском дворе живёт пёс Гай, валяются обглоданные кости и замёрзшие колбаски собачьих фекалий. Зато сразу за двором есть небольшой сад – там растёт голое зимой дерево и лежат огромные сугробы. В них можно рыть туннели, делать убежища и смотреть как сверкают на солнце розово-зелёные снежные искорки. После улицы, когда заходишь домой, первую минуту ничего не видно, будто ты ослеп, а все предметы имеют нечёткое очертание этих искрящихся сугробов.
Вскоре маме надоедает лежать в кровати. Теперь каждое утро она уезжает «в город» – там она нашла работу. Деньги небольшие – говорит мама, но есть ещё бабушкина пенсия. Как-нибудь проживём – добавляет она, кажется неуверенно. В садик я больше не хожу, и провожу весь день с деревенской бабушкой. Бабушка постоянно занята – привозит на тележке воду, чистит лопатой снег или варит для меня щи из кислой капусты, которые я всегда ем со слезами, откладывая на край тарелки огромные куски варёного лука и моркови.
Одним морозным утром я встаю с праздничным настроением. Я знаю – сегодня должен приехать папа. Мне кажется, всё это время он много работал, вернул нашу старую квартиру и сегодня заберёт нас в Москву. Мы отберём у московской бабушки кота Кузю и снова будем жить вместе. Я постоянно подбегаю к окнам с облупившимися деревянными рамами и смотрю на улицу – не идёт ещё? Наконец вдалеке мелькает знакомый силуэт – из пальто торчит треугольник красного клетчатого шарфа, а на голове круглая меховая шапка, в которой у папы холодные уши.
Я выбегаю в коридор, который деревенская бабушка называет глупым словом «сени». Здесь холодно, я в майке и домашних тапках. Быстро сдёргиваю крючок и распахиваю выкрашенную зелёной краской дверь. Перепрыгиваю через вмёрзшие в тропинку собачьи испражнения, и выдёргиваю из петель длинный деревянный брусок, которым мы запираем ворота.
– Ленка, с ума сошла что ли? Ну-ка в дом быстро! – улыбается и кричит папа.
Я запрыгиваю ему на руки, мы заходим в тепло дома. От папы знакомо пахнет – зелёным одеколоном, сигаретами, вчерашней водкой.
Папа кладёт сумку на диван, моет руки и садится за бабушкины щи. Он ест, слегка морщась и аккуратно отодвигая ложкой морковь и лук. Я сижу рядом и смотрю на его усы, мама сидит напротив. Мама строгая, и даже ни разу не обняла папу.
– И что, ты в этой дыре что ли будешь жить? – тихо, чтоб не слышала с кухни деревенская бабушка, говорит папа.
Мама вздрагивает и делает губы ниткой.
– Я зато в этой дыре поняла, в каком аду я жила эти годы. Столько лет псу под хвост – зло отвечает она.
– Да тебе просто не надо обращать на мать внимания – упрёк в папином голосе – Она и на меня орёт. Я же не обращаю.
Мама смотрит на папу, чуть задумчиво.
– Да тебе-то вообще ничего не нужно – говорит наконец она – Ты даже сейчас с перегаром приехал. Живите, как хотите, с ней. Без меня только.
Они долго ещё спорят, сначала шёпотом, потом громче. Я понимаю – кажется, мы не поедем сегодня в Москву.
В Москву папа уезжает один – я не хочу его отпускать, долго висну на шее, вдыхаю родной запах, но никак не получается нанюхаться про запас. Папа жалобно смотрит на маму. Пожав плечами ему в ответ, мама уходит в дальнюю комнату и прячется за белой занавеской от нашего прощания.
Я уже заранее скучаю по папе и одинаково злюсь на него. Он снова ничего не сделал, чтобы вернуть наш старый мир. Папа уезжает, я смотрю в окно на его спину, вечером тоска пополам с обидой не дают уснуть.
Как-то, когда на улице солнечно и мокро тает снег, мы с мамой едем «в город». Мама сидит напротив меня в троллейбусе – её сестра, моя тётя, недавно взяла её к себе на работу. Теперь мама продавец женской одежды в тётиной палатке, на местном рынке. Тётя же отдала ей фиолетовое пальто с белыми отворотами, а с зарплаты мама купила молочный берет в тон. Я разглядываю мамино лицо – губы накрашены розово – металлической помадой, а глаза подведены. Из-под берета торчат подкрученные пряди волос, постриженных «под каре» и выкрашенных хной над тазом в нашей кухне. Никогда раньше я не видела маму красивой. Когда она была замужем за папой, она была совсем не такая. Теперь она не замужем. Недавно мама подала на развод. Бабушка звонит маминым родственникам – забрали единственного ребёнка её сына, то есть меня.
– Я с ребёнком никому видеться не запрещаю – хмыкает мама, услышав сплетни – Пусть приезжает, если надо.
Но папа всё никак не приезжает, и мне кажется, что меня обманули. Мне не нравится жить в деревенском доме, мне страшно от тараканов и туалета и оказалось, папа нас не заберёт.
Мир замыкается на маме. Теперь она не только главная, но и единственная.
Я ужасно люблю ходить с мамой на рынок. Там весело – мама расхваливает зелёные пиджаки заглядывающим в палатку женщинам, а мне всегда покупает чебурек и что-то восхитительно сладкое, кажется кофе «3 в 1», в пластиковом прозрачном стаканчике. Вечером мама разбирает палатку – из уютного холодного домика она превращается в гору железных трубочек. Вещи мама складывает в большие сумки, в синюю или красную клетку. Мне, конечно же, больше нравятся красные. Пальца у мамы тоже красные, и в конце дня она всегда на всё злится, потому что устала.
Вскоре мамина сестра решает расширить бизнес. Теперь у неё две палатки на рынке, а маму она посылает за товаром в страну с загадочным названием Польша. Когда на улице наступает окончательное тепло с жёлтыми одуванчиками на лугу у нашего дома, мама уезжает первый раз. Я очень прошу взять меня с собой, но маму не уговорить. Она едет по делу, я буду мешать.
– Это совсем не долго. – обещает мама, – уеду в воскресенье, вернусь в четверг.
Четыре дня тянутся так, будто за окном нет никакого лета. Бабушка чистит выгребную туалетную яму лопатой. Вместо того, чтобы помыться после этого, она душит себя духами, чтобы не пахло. Деревенский бабушкин быт вызывает ужасную брезгливость. Когда в гости вдруг приезжает мамина сестра, тётя Катя, я слышу, как бабушка жалуется ей на маму.
– Развестись ей приспичило, приехала. Деловая тоже мне. Мы никто мужей не бросали, терпели как-то. Бросила ребёнка на меня – говорит бабушка тихим шёпотом.
Часто я ухожу из дома на луг. Там можно отыскать красивые травинки «кукушкины слёзки», представлять себя королевой животных, или спрятаться в кустах, когда бабушка зовёт тебя есть вечные щи или кабачки с комковатым фаршем. Когда мама возвращается, бабушка жалуется уже на меня. Я постоянно «ворочу нос», не ем, я белоручка и совсем её не слушаюсь. Мне здорово достаётся – мама долго отчитывает меня самым строгим голосом, потом я обижаюсь на неё и на бабушку.
От них я часто слышу о своей красоте.
Вот я снова собираюсь на луг.
– Светк, скажи ей, чтоб к кустам больше не ходила – кричит бабушка маме.
– Ну почему? – упираюсь я. Мне нравится лазить в кустах.
– Потому что там тебя может схватить маньяк! – пугает меня бабушка – маньяки любят красивых девочек!
Я иду к шкафу, лохмачу себе волосы перед зеркалом и одеваю самое, по моему мнению, уродливое платье.
– Всё, теперь я некрасивая! – бегу я обратно к маме – Маньяк меня не схватит, я пойду к кустам!
Мама и Бабушка смеются.
– Не в причёске дело – Мама подводит меня к зеркалу – Посмотри на лицо своё, глаза. Никакими причёсками не испортишь.
Я смотрюсь в зеркало. Что ж, пожалуй, и правда у меня красивые глаза. Синевато-серые, как у папы.
– И фигура у тебя будет что надо – продолжает мама, оценивающе оглядывая моё тело – вон ноги длинные какие. Ленк, с такой внешностью, мужа себе найдёшь нормального! Не будешь дурой, как я.
Я разглядываю свои ноги. Мне нравится идея найти себе нормального мужа и не быть дурой. К тому же, мне хочется снова жить в чистой квартире с тёплым туалетом и ванной, а не в деревенском доме. Может мой муж купит мне такую квартиру?
Один раз маньяк всё-таки случается. Мужчина в чёрном спортивном костюме. Я вижу его краем глаза, но не прерываю своего занятия – отвёрткой я делаю дырку в берёзе, чтобы посмотреть, как выглядит берёзовый сок. Мимо меня периодически проходят дачники – тропинка через луг ведёт в дачный посёлок – поэтому я не обращаю на мужчину особого внимания. Я чувствую, что он остановился в нескольких метрах от меня, поворачиваю голову. Мужчина курит, он низкорослый, вид у него странный, на ум приходит слово – прибитый. Я уже готова бежать, когда он вдруг показывает мне две ладони в успокоительном жесте.
– Погоди! – сигарета дымится в уголке его рта, поэтому звук получается слегка жевательный – Хочешь я тебе покажу письку?
Зачем он говорит это мне? Я вскрикиваю и бегу домой со всех ног. По дороге я оборачиваюсь – низкорослый так и стоит на месте, грустно сутуля узкие плечи. Дома я молчу. Если я расскажу бабушке и маме о чёрном костюме, они больше не отпустят меня гулять.
Мама тоже любит гулять. Теперь она часто уходит из дома по вечерам. Одевает бордовый костюм с брюками или чёрное гипюровое платье, красиво подводит глаза. Через окно я вижу, как нашему дому подъезжают машины – пару раз красная, белая однажды, чёрная задержалась надолго. Вкусно пахнущая мама выбегает из дома и садится рядом с водителем. Ночью, когда её нет, я долго не сплю – до тех пор, пока на потолке не покажется свет от приближающихся к дому фар, а Гай не залает в загаженном дворе. Маму привезли обратно. Иногда её нет всю ночь, и тогда я тоже не сплю до самого утра. Вдруг мама уехала навсегда, так же, как и папа? Вдруг мне придётся жить с деревенской бабушкой всю жизнь? Но мама приезжает. Наверное, мама не бросит меня.
***
Смешно, но осенью, у меня тоже появляется поклонник. Я иду в первый класс. Школа находится на окраине частного сектора, а частный сектор находится на окраине Твери. Школьный двор, асфальт в выбоинах, осенняя грязь, солнечное прохладно-жёлтое утро. Двухэтажная старая школа, красный кирпич, окружённый высокими соснами. Фундамент уже начал опускаться в землю, если встать на цыпочки, семилетняя я могу заглянуть в окно первого этажа.
Мои волосы отросли до пояса, я горжусь длинной косой, стильно украшенной маленьким белым бантом. Чёрная юбка, кружевной воротничок на блузке. На фотографии с первой линейки я выделяюсь высоким ростом, костлявыми коленками и большим букетом нежно-розовых гладиолусов с бабушкиного огорода. Я счастлива и собираюсь учиться только на пятёрки. К тому же, я уже хорошо умею читать, и сама прочитала голубую книгу про Муми-троллей от обложки до обложки. После я изрисовала несколько альбомов, придумывая про них свои собственные сюжеты.
Мама стоит позади во время линейки – на ней красивое синее платье, волосы искрятся на солнце. Мама такая яркая, что я любуюсь.
В семь лет, на той линейке, я совсем другая, не такая Лена, которой я почему-то стану позже. Любая несправедливость, даже по телевизору, сильно ранит меня, а свободное время я провожу в мечтах и фантазиях. По выходным я много читаю. Почти всегда я предоставлена сама себе в фантастическом мире – на лугу у дома. Друзей у меня нет, потому что рядом с бабушкиным домом не живёт ни одного ребёнка. Я очень надеюсь найти друзей в школе.
У такой меня и появляется первый в жизни поклонник. Вскоре, хорошая ещё я, пойму, как манипулировать им. Невинно – у меня всё ещё впереди.
Мальчик – армянин, благородное, неподходящее ему имя Эдуард. Три года его назад его семья приехала в Россию, спасаясь из Баку от геноцида армян, и осела в Твери. Ему восемь, но выглядит он старше, плохо говорит по-русски. Уже в первый день, на линейке, он неотрывно смотрит на меня.
В школе я сижу за первой партой. По технике чтения мне ставят пять – даже с плюсом. Как-то, на перемене Эдуард первый раз хватает меня за талию и слегка приподнимает над собой. Это какая-то игра? Я улыбаюсь ему и убегаю к девчонкам.
Вскоре я уже не улыбаюсь. Эдик мне не нравится – он бьёт мальчиков, подсматривает за девочками в туалете, а мне не даёт проходу на переменах и постоянно спрашивает буду ли я дружить только с ним. Я отказываюсь – за это он пинает мой рюкзак по школьному двору или прыгает в грязную лужу прямо передо мной – домой я прихожу мокрая, грязная и в слезах. Мама ходит разбираться «за мост» – там живёт мама Эдика. Его мама – красивая армянка с большими тёмными глазами – всегда говорит, что не справляется с тремя сыновьями.
Однажды я понимаю, как обратить это настойчивое внимание в нужное мне русло. Я теряю стёрку. Мама привезла мне из Польши красивый набор – карандаши, резинка – цветная, в форме медведицы, с бантиком на боку. Через несколько дней я с удивлением вижу резинку в пенале моей одноклассницы.
– Настя, это моя стёрка. Отдай пожалуйста – я улыбаюсь, дружелюбно.
– Я нашла её вчера – Настя смотрит на меня исподлобья.
– Но это моя, я потеряла её! – всё ещё улыбаюсь я.
Настя недоверчиво смотрит на меня. Может она и понимает, что стёрка моя, но отдавать её она явно не намерена.
– Потеряла, значит потеряла. Внимательней надо быть! – вдруг дерзко отвечает она.
Я сжимаюсь внутренне. Я уже начинаю чувствовать – мои одноклассницы чем-то отличаются от меня. Мне не всегда интересно играть с ними, а им – со мной. Они не такие болтушки, я зря рассказываю им про луг и про мои мечты понимать язык животных. Могут нагрубить, не боясь задеть мои чувства. Они меня не уважают – это понятно. Например, как сейчас. Несколько секунд я смотрю на Настю. Дело уже не в стёрке – задета моя гордость.