Не ныряйте с незнакомых скал

Глава 1

Нечто огромное.

Светло-голубое, переходящее в синеву.

Не река, не высь, а река-небо, слитые воедино. Солнце пронизывает пространство. Блеск воды. Я лечу. Воздух прекрасно держит меня. Я не боюсь упасть. Я радуюсь!

Но знаю, что мой полёт закончится. От этого знания всё окружающее наполняется грустью. Так и лечу – всё вперемешку.

Ну почему? Почему я не могу лететь вечно?

Я делаю отчаянные усилия…

Короче, я делаю отчаянные усилия, чтобы не проснуться.

Но просыпаюсь.

– Сколько можно дурить народ! Ишь, пенсию подняли! На триста рублей пенсию подняли, а квартплату на тысячу повысили! Вот пожили бы сами на свою пенсию! А этого опять показывают! Вырядился, как петух! Петух и есть!

Это мать. Мама. Она разговаривает с телевизором.

Раньше за ней не водилось такого. Разговаривает с телевизором и ругается она нечасто. Видимо, когда накипает внутри. Копится, копится. Излить некуда. Вот и приходится ругать телевизор. Вслух.

«Про себя» его все ругают. Но вслух… Это совсем другое.

– Привет, сынок! Проснулся? Ты как?

– Нормально.

– Нормально! Всё у нас нормально… Сейчас приду протирать тебя. И не кривись!

Я не кривлюсь. Это спастика. Шею потянуло.

Раньше я не знал, как это называется. Теперь – знаю. Я тот самый «счастливчик», который нырнул с незнакомой скалы. Я шейник, С 6–7. Перелом шестого и седьмого шейного позвонков.

Нечего нырять с незнакомых скал.

Сейчас мать откинет одеяло… И я увижу, вместе с ней, своё безжизненное голое тело. В очередной раз увижу. Нет, лучше с одеялом.

У меня двигаются руки. Но руки дёргаются и периодически болят. Потому что позвоночный канал сдавлен. Произошло кровоизлияние.

Всё, что ниже плеч…

После травмы я почти не чувствовал ничего, что ниже плеч.

Нырял я летом. В июне. Сейчас зима. Скоро Новый год. Шесть месяцев.

– А-а-а!

Это воплю я. На границе между тем, где я чувствую и где не чувствую, есть такая зона… Там сидит боль. Жгучая. Она усиливается, даже если я неосторожно дёрну руками.

Боль в руках – совсем не такая. Её можно терпеть. Иногда, не поверите, она даже приятна: напоминает о том, что тело ещё живёт.

Хоть как-то, но живёт.

– Потише, ма…

Мать молчит. Делает своё дело. А я не чувствую ничего, что ниже пояса. За шесть месяцев граница боли сместилась вниз. Врачи говорят, что это очень хорошо и вселяет надежду.

Может, в них что-то и вселяет. В меня – практически ничего.

– У тебя пролежень на крестце. Небольшой, правда. Начинается. Не больно?

– Нет. Ты уже вчера спрашивала.

– Да хоть и позавчера!

Мать протирает мне кожу чем-то вонючим. Спиртовым и вонючим. Самым полезным, надо понимать. Купать меня матери тяжело. Вот она и моет меня частями и протирает один или два раза в день.

Дальше – мочевой катетер. Мочу спускаем три раза в сутки. Кроме всего прочего, моё состояние чревато возможным заболеванием почек. В связи с этим мне предлагали поставить стому – то есть катетер – прямо в мочевой пузырь. Но мать категорически отказалась. «И так изуродован, не дам его уродовать ещё больше!»

Мать быстро всему научилась и проделывает все манипуляции довольно ловко. Может, и неловко, но я всё равно ничего не чувствую. Стыда тоже. Это просто необходимость, такая, как еда. Кстати, как и клизма. Через день.

Наконец процедура окончена. Мать садится на табуретку рядом с кроватью:

– Может, сядем?

Мне давно разрешили сидеть.

Матери не очень тяжело сажать меня. С помощью пульта мать поднимает головной конец моей функциональной кровати и подкладывает под спину подушки. Я, как могу, пытаюсь помочь ей руками, но руки слабые. Правда, уже стали сильнее, по сравнению с тем, что было раньше.

Мать ставит подушки, и я принимаю сидячее положение. Голова кружится, в глазах плывут блестящие белые мухи. Если посидеть подольше, мухи улетают.

Мать поднимает кровать под моими коленями.

Я сижу. Мне, как спинальнику, грех жаловаться. Не каждый больной может похвастаться такой кроватью. Кровать дорогая. У неё ещё и высота регулируется, чтоб удобнее переползать с кровати на коляску. К кровати крепятся разные штуки для занятий гимнастикой. Мать купила кровать почти сразу, после выписки.

Но я… я пока не оправдываю ожиданий.

– Да… – говорит мать, словно отвечая на мои размышления. – Эх, Олежка! Ну зачем ты полез нырять с этой скалы?

«Эх, мама! Ну зачем же столько раз, да по одному и тому же, по самому больному месту! Конечно, тебе тяжело. Но ведь и мне не легче…»

– Сдай меня в интернат. Сдохну скорее, – говорю я.

О, нет! Ворчать на судьбу вслух позволительно только матери. Как я не чувствую нижней половины своего тела, так мать иногда не слышит того, что она говорит.

Но я уже к этому привык.

– И не вздумай! Не смей даже помышлять об этом! – машет руками она. – Прости его, Господи!

«Да я бы и не думал, если бы ты не напоминала…»

Глава 2

Противно.

Противно быть зависимым от кого-то, даже если это – твоя родная мать.

Мама… Мамочка… Нет, на «мамочку» вслух язык не повернётся. Но что-то стало с моей мамочкой. После того как…

Она стала кричать на телевизор. Она… разговаривает сама с собой и думает, что я ничего не слышу. Но я ведь парализованный, а не глухой и не слепой. И не дурной.

Наверно, если бы я был слепым, глухим и дурным, мне было бы легче. То есть если бы я стал овощем. Или фруктом. Сухофруктом…

Или бы умер сразу под той самой незнакомой скалой. Вероятно, это стало бы лучшим выходом. Для меня и для матери. Я бы взлетел на небо или ещё куда-нибудь, а мать… Ну, поплакала бы. И успокоилась. Жила бы дальше.

А так… мучимся оба.

Такие мысли очень здорово одолевали меня раньше, сразу после выписки из больницы. Сейчас всё как-то изменилось. Нет, совсем не исчезло. Но… Раньше мама в подобной ситуации начинала меня жалеть.

Это происходило примерно так:

– Бедный ты мой… сынок, нет у меня сил смотреть на тебя… нет сил смотреть, как ты мучишься… Да лучше бы я сама сто раз легла на твоё место! И где она взялась на нашу голову, эта скала! Господи, да за что же нам такое горе! Господи, помилуй!..

– Мама, не надо!

– Не надо! Надо, сто раз – надо! Может, Бог, там, наверху, услышит, как я кричу! У-у-у!..

В материнских причитаниях слышался настоящий волчий вой. Так, наверно, воет волчица, у которой на глазах уродуют её волчат.

– У-у-у!.. За что? Почему? Думала, внучат буду нянчить!

«Внучат – волчат. Удар ниже пояса. Умеет. Мама это умеет. Мать плачет о своём. А у меня – своё…» – думал я при этом.

Я, как мог, останавливал мать:

– Ма, не трави душу! Если бы от нытья что-то могло измениться, я бы ныл похлеще тебя.

– Прекрати мать одёргивать! Мне только и осталось, что поныть… в своё удовольствие.

– Ну, тогда ной. Вопи себе на здоровье.

– Тьфу на тебя! – поджимает губы мать. – Всю охоту отбил.

Такой наш диалог повторяется периодически. Раньше повторялся чаще. А сейчас мать всё больше крестится и быстрее успокаивается. Иногда – просто молчит.

Наши с матерью диалоги протекают по-разному. С разными вариациями. Иногда мать срывается на крик. Иногда я срываюсь. У меня тоже нет особых радостей, разве что повопить и поныть.

Рядом – только мать. Вот и вопим друг на друга.

А если бы за мной некому стало ухаживать? Вдруг бы с матерью что-то случилось? Есть, конечно, интернаты, куда меня могут определить.

Ха! Я жалею себя, а не мать! Но кто из нас больше достоин жалости? Или мы оба её недостойны? Потому что я где-то читал, что жалость унижает человека.

Но, извините, как же хочется иногда, чтоб тебя просто кто-то пожалел… Именно тебя, такого, как ты есть, а не себя рядом с тобой.

То есть если первое положение принять на веру, то можно сказать так: «Ох, как хочется, чтоб кто-то тебя унизил! Тебя, именно тебя, такого, как ты есть…»

Ерунда.

Жалость – не унижает. Жалость – это первая ступенька, с которой начинается что-то иное. Помилование. Может, даже милосердие. Вот как загнул.

Короче, что-то произошло со мной. Что-то сотряслось в моей голове – видимо, в тот момент, когда ломался позвоночник. Когда ломались мои шейные позвонки, шестой и седьмой, и при этом сжимался спинно-мозговой канал. Сдавливая мой спинной мозг.

Во-первых, я стал почему-то лучше слышать и лучше видеть. Чисто физически и ещё… между строк.

Во-вторых, хоть я и смотрю в комп и даже могу что-то набрать на клаве, но меня напрочь вышибло из ВКонтакте, Инстаграма и Фейсбука. Я просто не могу смотреть глупые картинки и читать глупые комменты. Я забанил всех своих френдов. Хотя мог бы и не стараться – просто «улетучиться», и всё. Я исчез, и мне не хочется возвращаться.

Я не могу передать, как мне противно. Как будто там – другой мир, а я теперь перешёл в новое измерение. Наверно, так оно и есть. Измерение стало совсем другим.

Кроме того, я не могу теперь играть в игры. Даже в те, в какие играл раньше и гордился, что дошёл до какого-то уровня. Игры кажутся мне сейчас каким-то страшным изобретением для отъёма времени у населения. Более того. Однажды мне показалось, что это – изобретение для отъёма жизни. Как отрезало.

Никому сказать об этом я не могу. Просто – не играю.

Но уровни – это хорошо придумано. Кто-то умный придумал про уровни, но, наверно, и сам не понял, что́ он придумал.

Зато я теперь понял. Теперь, когда я перешёл на другой уровень. Вернее, когда мне пришлось осваивать другой уровень.

Волей-неволей.

Глава 3

– Тебе ноутбук дать? – спокойным голосом спрашивает мама. – Мне надо в собес. Я всё-таки хочу выбить тебе электроколяску. Оказывается, тебе положено две коляски – для улицы и для дома. Шейникам – положено. От этих чиновников разве добьёшься того, что надо! Хожу как нищенка – выпрашиваю, выпытываю, унижаюсь!

– Не ходи.

Мать поднимает бровь и глядит на меня:

– А кто пойдёт? По-хорошему, они должны бы нам домой эти коляски прикатить.

– Ты много хочешь. А вот кто меня будет сажать в эту коляску?

– Я думаю, ты сам научишься. На руках. Надеюсь, Олежка.

– Ма, но ты же знаешь, что у меня даже ложка из руки вываливается.

– Научишься.

– Нет.

– Делай гимнастику. А то ты день занимаешься – два нет.

– Ма, отстань. Я занимаюсь, когда ты не видишь. Два раза в день – точно.

– Не отстану.

– Ладно, – говорю я, чтоб она успокоилась. – Вот ты уйдёшь – я начну.

Мать снова перевела меня в лежачее состояние. В полулежачее.

– Ноутбук дать? А книжку?

– Нет.

– Что, так и будешь смотреть в потолок? Музыку хоть включи.

– Не хочу. Полчаса посижу так. Я же гимнастику буду делать.

– Ну давай. Ты это… Не думай так уж сильно… Не растравляй себя. Что поделаешь… – примирительно вздыхает мама.

– Угу, – отвечаю я.

«Как могу, мама. Как могу, так и думаю».

Я хочу сказать матери, чтоб она быстрее уходила.

Я хочу прокричать матери, чтоб она быстрее сваливала. В собес, в пенсионный отдел, в ресторан, на каток, на лыжный кросс. Куда угодно.

Я хочу прорычать матери: «Канай отсюда, старая стерва!»

Далее идёт матерное послание.

Но я сдерживаюсь. Я просто проявляю максимальный протест, которым владею: я закрываю глаза и откидываю голову на подушки.

– Ну, я пошла.

– Угу.

Всё, дверь закрыта. Через пару минут щёлкает и входная дверь.

Слава богу, я один.

Теперь я могу завыть.

– У-у-у!..

Я вою. Я – раненый молодой волк с перебитым хребтом, который почему-то не умер, а остался в живых. Я бьюсь головой о подушки. Я сжимаю кулаки, насколько могу сжать. Я бью кулаками по матрасу. Правая рука тотчас выдаёт спастику.

Я скрючиваюсь от боли. Гимнастика, мать её!..

На какое-то время я даю себе волю. Я кричу в небо всё, что накопилось на сердце. Вернее, то, что накопилось за шесть месяцев, что копится там постоянно и никуда не девается.

Ну почему?

Почему я, именно я?

Я не хочу! Не могу! Не желаю! Моя воля подавлена чем-то мощным, неконтролируемым, жестоким. Разве можно так раздолбать человека и оставить его жить с этим?

Нет! Нет!

Да.

Это произошло. Кричи не кричи. Бейся головой, стучи кулаками.

А оно – уже произошло.

Нет, мне только кажется, что я перешёл на какой-то другой уровень. Это я так себя успокаиваю. Это не левел-ап[1], как мне хотелось бы думать. На самом деле это Game over[2].

И, что характерно, у меня нет других жизней в запасе.

Это я, разрушенный робот, валяюсь внизу кадра, а сверху прыгают все те, кто пока не вышел из игры.

«Мама, спаси…»

Ха! Не спасёт мама. Никто не спасёт.

Глава 4

Повыть – это хорошо. Это – правильно. Раньше я выл гораздо сильнее. До сумасшествия. Вот что делать, когда всё твоё существо против того, что происходит, а ты не можешь ничего изменить?

В один из приступов «воя» я вдруг вспомнил про фашистские лагеря смерти. Наверно, что-то подобное испытывали люди, попадая туда.

Интересно, а могли они там повыть?

Или у них не было на это сил? Или времени? Или возможности? Там у них за любой приступ воя или какой-то иной слабости положен был расстрел. Или что-то подобное, равное смерти.

Я начал думать о ситуациях, подобных моей. Плен, например. Рабство. Гладиаторы. Из болезней – рак, например. Вон по телевизору показывают лысых умирающих детей. Ну, наверно, и другие болезни есть, получив которые человек страдает от недоумения: «Почему я?»

Тут я пришёл к определённому выводу. К тому, что в такой ситуации оказывается каждый человек. Ну просто – каждый. Каждый знает, что он умрёт. Рано или поздно.

Будет он протестовать или не будет.

Будет вопить и выть или нет.

Только у каждого это происходит по-разному, в свои сроки. Когда сроки спрессованы, спрессована и реакция человека на ситуацию. Но быть убиваемым так или иначе для человека больно и страшно.

Можно перефразировать известную поговорку о том, что воскресенье – это день, отравленный понедельником. Жизнь – это процесс, отравленный ожидаемой смертью. Просто, когда всё хорошо, человек об этом не думает. Просто он об этом забывает.

Когда я впервые пришёл к такому выводу, меня это прошибло, как какое-то открытие.

Я, например, не умер от рака в семь лет. Я не родился идиотом. Я не попал в рабство, я не дерусь на арене до смерти, как гладиатор, чтобы развлечь развратную публику. Если переводить на сегодняшний день, то я, например, не занимаюсь за деньги боями без правил. На меня не делают ставок, меня не пытаются «подложить» под кого-то или, наоборот, не покупают мою победу в угоду кому-нибудь.

Меня не мучают в фашистском концлагере. Я не гнию где-нибудь в ГУЛАГе.

Но кто-то – и не думал нырять с незнакомых скал. А я – нырнул.

Моё время спрессовано. Спрессовалось.

Во всём этом… за всем этим стоит большая тайна. Вообще жизнь – это тайна, не разгаданная. Что, как, почему?..

Это, между прочим, здо́рово.

Опять меня кидануло от воя к философии. Раньше – был один вой…

Тайны существуют не только большие, но и маленькие. Личная тайна… Ха! У меня есть секрет. Даже матери ещё не говорил. У меня стали шевелиться пальцы на правой ноге. И боль, болевой пояс сместился вниз. Правда, я пока не могу точно отследить насколько, но периодически болит уже не грудь, а живот.

Сжимается низ живота, чего раньше не было. Мне говорили… Вернее, нам с матерью говорили в больнице, что восстановление возможно. Правда, никто не называл сроков.

Может, год. Но это – в хорошем случае. В прекрасном случае.

Может, десять лет. И это – хорошо!

Может, тридцать лет. Но тут, извините, кто раньше. Или спинной мозг восстановится, или человек благополучно помрёт, не выдержав тридцати лет паралича. Или осёл сдохнет, или падишах.

То, что полного восстановления за год не случится, – уже понятно. Всё медленно, очень медленно. А я делаю гимнастику. Я её делаю, как бы мне ни хотелось не делать ничего. Плюнуть на это восстановление, начать просить обезболивающее.

Обезболивающее…

Обезболивающее…

Кто, и откуда, и как может знать, до какой степени мне больно? А-а-а! Да я на стену лезу от боли каждый вечер, каждый божий вечер…

Морфин. Омнопон.

Я знаю названия препаратов, мне их кололи. Я знаю, как они действуют. Давно, в прошлой жизни, я пару раз курил травку. Тоже – ничего. Если я начну наседать, мать подчинится. Начнёт бегать по инстанциям, выбивать препараты.

Я уболтаю мать и докажу ей, что мне не нужна эта гимнастика. Мне ничего не нужно. Я – раненый волк, который хочет умереть в забытьи, сложив голову на лапы.

Ладно, хватит. Давай гимнастику делать, а не морфин просить.

Сначала я немного покрутил шеей. Я боюсь ею крутить. Так, чуть-чуть. До первой боли. И всё.

Дальше – плечи. Так меня учили. Хенде хох! Сдохни, фашист проклятый! Не хочешь руки вверх?

Не можешь? Врёшь, собака!

Ладно. Давай локтями крути.

Кручу и верчу, сжимаю и разжимаю руку, в которой зажат резиновый мячик. Вталкиваю его в собственный кулак, так как пальцы всё время норовят сцепиться с ладонью. Тяну резиновую петлю.

Потом занимаюсь на небольшом тренажёре для кистей рук, который мама купила мне по рекомендации доктора.

Тренажёр мне почти не поддаётся. Ещё большой и указательный пальцы – так-сяк, а остальные…

Я сжимаю челюсти. Я заставляю себя повторять и повторять эти бесполезные движения, практически не веря, что они мне для чего-то нужны. Гринд[3], в чистом виде. В голове – полная пустота. Звенящий вакуум.

Ну вот. Довёл себя до изнеможения. Бросил тренажёр. Зря мать говорит, что я не занимаюсь. Я занимаюсь. Я и вправду стараюсь делать это, когда её нет дома.

Потому что параллельно движениям я рычу, кричу и плачу. Плачу, кричу и рычу. И прочее. Кто же захочет, чтоб его крики и вопли были слышны?

Сколько лет?

Сколько лет мне понадобится дёргать руками? Или даже (не смею представить!) ногами? Ноги-то совсем никакие… деревянные… худые… безжизненные ноги. (Да, надо попробовать напрячь живот. Ещё раз. Ещё. Больно… Больно… Больно…)

Сколько лет? Но главное – будет ли во мне и со мной всё так, как раньше?

Интересно, полезно ли для здоровья ежедневно задавать себе одни и те же вопросы, не имеющие ответов?

Всё.

Больше нет сил. Сходил в качалку, теперь пора расслабиться. Принять душ, потрепаться с ребятами, пообниматься на выходе с девчонками… Сходить попить пивка или в пиццерию, съесть «маргариту»…

«Маргарита, ведь ты не забыла…» Дурацкая песня. Всегда привязывалась ко мне в пиццерии.

Ах да… После всего – на новенький байк, и вперёд, по шоссе. И чтоб второй номер обнимал тебя и прижимался сзади… И чтоб ветер в лицо… Ну и так далее…

Я мечтал о байке и много раз заводил разговор с мамой, чтоб она мне выделила финансы на его покупку. Мама не соглашалась. Боялась, что я разобьюсь.

Но всё это было давно. И неправда.

В другой жизни. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

Глава 5

Незнакомая скала нашла меня в Карелии. Мы окончили одиннадцатый класс, сдали ЕГЭ, отгуляли выпускной.

Перед тем как плотно засесть за подготовку к экзаменам в вузы, поехали в Карелию, на спортбазу, на семь дней. Родители разрешили.

Не знаю, как отпускают своих отпрысков другие родители, но моя мама…

Надо отдать ей должное: она не хотела меня отпускать. Она вообще меня отпускала с трудом, всюду и всегда. Я же у неё единственный. Свет в окошке. Но в этот раз она как-то особенно сопротивлялась. Может, и вправду что-то чувствовала.

Мне пришлось пустить в ход всё своё умение убеждать. Не то чтобы я рвался в эту Карелию. Просто… Просто накануне у нас с Маринкой… Короче, у нас с Маринкой, или с Марой, получилось остаться наедине, и всё такое прочее. У меня до этого была только одна полудетская проба. Так, считай, ничего особенного. Но с Марой…

Ох, Маринка!..

Даже если бы мать не пустила, я всё равно бы поехал в эту Карелию, я сбежал бы туда, потому что туда ехала Маринка. Потому что там мы могли остаться вдвоём без всяких условий и условностей, без родителей, и вообще… Мы могли там быть вместе. И были. Два дня.

На третий я нырнул со скалы.

Поездку организовал Митяй. Он отдыхал на этой базе в прошлом году. С родителями.

– Там клёво! – убеждал Митяй.

Нас пятеро.

Мара, я, Митяй и Света. Не то чтобы девушка Митяя. Слишком уж всё сложно в этом мире, чтоб сказать о ком-то «моя девушка» или «мой парень».

Френд. Типа – дружок. Главное – соблюдать контрацепцию.

Я считал Мару «моей девушкой». ЛП[4]. Но я это не афишировал. Вернее, я не хотел афишировать своё счастье.

А надо было бы! Надо было бы кричать об этом на каждом углу! Потому что за нами увязался ещё и Антоха. Антохе нравилась Маринка. Видимо, давно. Я это понимал. Я чувствовал это печёнкой. Селезёнкой. Чувствовал и видел, как Антоха на неё смотрит.

Я ревновал Мару к Антохе, а Мара смеялась. Антоха по всем параметрам жених более выгодный, чем я. У меня – одна мать. Правда, мать неплохо зарабатывает, работает в крутой фирме. (Работала, пока я не упал.)