Птицеферма
- -
- 100%
- +
Думай, думай. Думай, как тебя учили, когда готовили действовать и принимать решения в критических ситуациях. Думай как Эмбер Николс, а не как Гагара, думай.
Оперативник отправляется работать под прикрытием. Не важно зачем — отправляется, и все. А потом не подает условный знак или не появляется в назначенное время в назначенном месте. Неужели в этом случае нет плана «Б»?
Меня не могли просто взять и бросить. Верю, что попасть сюда не так просто, и, возможно, это заняло бы время, но не бросили бы. Ведь правда?
Или я просто очень хочу в это верить?
Однако если меня сочли погибшей, полиция не стала бы тратить ресурсы на то, чтобы вернуть мое тело...
А что, если?..
Мое сердце вдруг начинает стучать с бешеной скоростью.
Пересмешник так похож на Ника. Сразу обратил на меня внимание по прибытии. С первого дня стал что-то вынюхивать. Потом спас меня, выгородил перед Филином, возился со мной после порки. Позвал в разведку.
«Как ты меня назвала?» — спросил он, резко включив фонарь, чтобы увидеть мое лицо, когда я назвала его Ником.
А что, если это не просто сходство? Вдруг это правда? Спустя два года мой друг и напарник пришел за мной?
Одна часть моего сознания безумно верит в это и хватается за эту идею мертвой хваткой. Другая моя часть хочет дать подзатыльник первой. Потому что так не бывает, чудес не случается.
Но, бог ты мой, как хочется верить...
* * *
В столовой появляюсь в числе последних. Еще чуть-чуть — и опоздала бы. А Филин не любит опозданий.
Цепляюсь взглядом за Главу, сидящего рядом со своим цепным псом Момотом. Последний уже вооружился ложкой. Не могу отделаться от мысли о том, что Филину известно, что происходит у нас под носом: о людях в черном и о люке у реки.
Приходится спешно отвернуться, потому что мой взгляд перехватывает Момот. Уголок его узких губ едва заметно приподнимается, но не сомневаюсь: мне не показалось.
Ищу глазами свободное место за столом. В последнее время Пересмешник всегда поджидал меня в дверях, и место тоже обеспечивал он. Сегодня, естественно, не дождался... Или нет — вот он, машет мне рукой.
Направляюсь к нему, еле сдерживая улыбку.
На самом деле внутри меня все поет. Я два года тонула в болоте безнадежности, искренне считая, что все это заслужила. А оказалось, что на Пандору меня отправили на задание. И наверняка собирались отсюда забрать. Значит, из этой тюрьмы есть выход, есть!
Прохожу к нужному столу, переступаю через скамью и сажусь на оставленное мне место. Пересмешник улыбается мне, тоже чуть кривовато, но его улыбка не идет ни в какое сравнение с улыбкой Момота. От нее не возникает желания помыться — на нее хочется ответить.
— Привет опоздавшим, — тихо, только для меня.
— Врешь, — огрызаюсь почти что весело. — Я успела.
Пересмешник тут же замечает перемену в моем вечно хмуром настроении, приподнимает бровь, без слов спрашивая, что произошло. Но я только пожимаю плечом — не сейчас, не здесь. А если он не тот, на кого я думаю, то никогда.
Мне передают тарелку с похлебкой. Она неаппетитна ни на вид, ни на запах, но мои мысли слишком далеко, чтобы я обращала на это внимание. И я немедленно зачерпываю полную ложку. Впрочем, и вкуса толком не чувствую.
Пытаюсь вспомнить все свои видения. Вызываю перед мысленным взором все «кадры», «сцены» с Ником, Николасом Валентайном — как же здорово знать имена. Пересмешник похож на него: тот же рост, то же телосложение. А самое главное — при его прикосновениях у меня возникают схожие ощущения.
Или я просто вижу то, что хочу видеть?
И тут вспоминаю...
Откладываю ложку.
— Дай мне руку, — прошу шепотом.
Неловкое движение головой — и прядь светлых волос падает на лицо, мужчина быстро и привычно заправляет ее за ухо. В глазах Пересмешника — непонимание. Тем не менее вопросов не задает, молча протягивает мне правую руку ладонью вверх. Впиваюсь в нее взглядом.
Шрамов нет.
Я хорошо помню ожог на руке из первых видений. У Ника должен был остаться шрам на мизинце и безымянном пальце. У Пересмешника — ничего.
Может, я перепутала руки? Вывод уже очевиден, но я все еще хватаюсь за призрачную надежду.
— А вторую? — выдавливаю из себя подобие улыбки, хотя скулы сводит от напряжения.
Взгляд Пересмешника из удивленного становится заинтересованным — предмету моих исследований любопытно.
— Ты хиромантией увлекаешься? — усмехается.
— Вроде того, — бормочу. От волнения в голову не приходит ни одного более или менее правдоподобного объяснения.
Левая ладонь.
Шрамов нет.
Прикрываю глаза. Разочарование настолько сильное и болезненное, что мне хочется кричать. Просто похож...
— Ты чего? — Пересмешник наклоняется ко мне, заглядывая в лицо. — Не видать мне сундука золота и прекрасной русалки? — шутит. Улыбается, но глаза серьезные.
— Русалки уж точно, — отвечаю ему в тон, ясно давая понять, что объяснений не последует.
Не он, не он, не он...
Похлебка окончательно теряет вкус.
— Вечером увидимся?
Вскидываю голову.
— За ужином. Конечно, — отвечаю, не совсем понимая вопрос. Ведь Пересмешник сам сказал, что планирует отоспаться перед испытаниями.
Качает головой.
— После ужина. Прогуляемся поблизости?
«Поблизости» — это намек, что приглашает не к реке в поисках шпионов?
— Вечером и решим, — отвечаю нейтрально.
Не хочу давать никаких обещаний, мне нужно подумать.
К счастью, Пересмешник и не настаивает.
Продолжаю есть безвкусную жижу с кусочками плавающих в ней криво нарезанных овощей. В моей голове одна мысль сбивает другую. Они беспорядочно переплетаются между собой и в итоге вообще образуют спутанный клубок; яркая в нем только одна нить — умирать, как была готова еще вчера, я теперь категорически не согласна.
* * *
За ужином дальше приветствия мы с Пересмешником не заходим.
Он устал после дня на руднике, я — после огорода. А бесконечное выстраивание в голове логических цепочек вымотало меня окончательно.
Для себя я решила лишь одно: мне нужно выжить и выяснить все до конца. Только как это сделать, если Момот не откажется от своих планов и выберет после завтрашней победы меня, еще не определилась. Думай, Николс, думай...
После ужина ухожу к себе. Как-никак, это последняя ночь, которую я по позволению Главы могу провести в одиночестве.
Мне нужно еще подумать, нужно разобраться, попробовать вспомнить. Но завтра в эту же комнату завалится Момот и предъявит на меня свои права. И если раньше я, может, смогла бы смириться и стерпеть, то теперь, после всего того, что вспомнила, точно не сумею.
Сбежать?
Куда? Попытаться добраться до лагеря Цветов? Говорят, они к нам ближе всех, хотя и идти до них много дней. Если верить слухам, никто не доходил. Или слухи опять же распустил Филин, чтобы удержать покорных овец на своем пастбище?
С другой стороны, у нас Цветы тоже не появлялись. Значит, мы действительно далеко друг от друга.
Можно было бы попробовать рискнуть, выбрав такую смерть вместо измывательств Момота или взамен повешению на суку. Но как быть с тем, что таинственный люк поблизости от Птицефермы? Нет, уходить мне нельзя...
— Эй, Джульетта! Выйди на балкон! — Хаотичное кружение мыслей прерывает уже хорошо знакомый голос снаружи.
Автоматически улыбаюсь — кем бы Пересмешник ни был, мне на самом деле приятно общение с ним.
Встаю и свешиваюсь через подоконник.
— Не так я представляла своего Ромео, — язвлю.
— Берите, дамочка, что дают. — Незваный гость под моим окном корчит гримасу. — Посторонись.
Слушаюсь, скорее, от удивления, чем осознанно. Отступаю, а он хватается за край подоконника, подтягивается и уже через две секунды восседает на нем с видом победителя драконов.
— Вообще-то есть дверь, — напоминаю.
— Ты могла бы мне не открыть.
Неправда. Ему бы открыла. Пересмешник мне не враг, и даже если бы я решила выпроводить его восвояси, то все равно открыла бы и в лицо сообщила ему о своем нежелании разговаривать.
Тем не менее только пожимаю плечом, не оспаривая последнее утверждение. Пусть считает как хочет.
— Я, собственно, ненадолго. — Однако в противовес собственным словам, произнося их, Пересмешник поудобнее устраивается на моем подоконнике.
— Располагайся, чего уж там, — бормочу.
Плюхаюсь на край кровати. Что ж, поговорим. Может, он что-то узнал о незнакомцах из люка?
— Ты в курсе про планы Момота? — С лица гостя исчезает улыбка, и он становится предельно серьезен.
Тоже дошли слухи, значит? Впрочем, за целые сутки Чайка могла бы оповестить всю Пандору, не то что жителей одного не слишком большого лагеря.
— В курсе, — подтверждаю.
И совершенно не знаю, как выкрутиться. Вчера, пока я не вспомнила о своей работе и о задании, из-за которого оказалась здесь, спланированное убийство Момота казалось мне отвратительной, неприятной, но тем не менее приемлемой мерой. Теперь же я точно знаю, что готова убить его при самообороне, но ни за что во сне или исподтишка.
— Я его сделаю. — Чужой уверенный голос врывается в мои мысли, напоминая, что я в помещении не одна.
Вскидываю на Пересмешника глаза.
— Что? — Может, мне послышалось? До сих пор Пересмешник производил какое угодно впечатление, но точно не дурака.
— Уложу его в поединке.
Нет, не послышалось.
Качаю головой, медлю, подбирая слова — насмехаться и обижать его после того, сколько Пересмешник для меня сделал, не хочется.
— Вы элементарно в разных весовых категориях.
Но тот и не думает впечатляться.
— Еще аргументы? — язвит.
— Соперники определяются жеребьевкой. Ты можешь проиграть еще с другим противником, так и не встав в спарринг с Момотом. Или же провести десять боев и просто упасть под ноги Момоту от усталости.
Пересмешник усмехается, зачесывает пятерней несобранные этим вечером волосы назад. Часть из них снова падает на лицо, придавая их обладателю взъерошенный и немного забавный вид.
Нет, я совершенно не хочу, чтобы Момот завтра покалечил этого упрямца.
— А еще может упасть метеорит, — передразнивает меня арендатор моего подоконника. — Разберемся. Пообещай, что будешь за меня болеть.
Буду.
— Болеть буду не я, а твои поломанные кости, — говорю на полном серьезе.
— Кости срастаются, — отвечает Пересмешник со знанием дела. — От темы не уходи. Пообещай за меня болеть, и эти соревнования — мои.
Он говорит все это с усмешкой, так что такие слова не выглядят высокомерно или заносчиво.
Вспоминаю свою недавнюю ассоциацию.
— Ты мне еще голову дракона пообещай принести.
Смеется.
— Ага, и еще десять девственниц в придачу. Так будешь?
Вот же упрямый.
— А если скажу, что нет, не станешь зря рисковать своей шеей? — интересуюсь. — Нам с тобой еще в разведку идти.
Прищуривается, а физиономия совершенно довольная.
— Значит, все-таки волнуешься за меня?
— Опасаюсь, — не сдаюсь.
— А значит... — подталкивает.
Вроде и смеется, но создается впечатление, что ему на самом деле важно от меня это услышать.
Возвожу глаза к потолку.
— Значит, я буду за тебя болеть, — произношу, будто у меня выпытали такой ответ. Хотя, по сути, так оно и было.
— Вот так бы сразу. Все головы девственниц будут твои, — подмигивает мне Пересмешник и ловко спрыгивает с подоконника наружу.
Черт, а у меня так получится? В одно движение.
Вскакиваю и бегу к окну.
— Дракона головы! — возмущаюсь, толком не отдавая себе отчет в том, что кричу это довольно громко и меня могут услышать как с улицы, так и из соседних комнат. — Что мне делать с головами девственниц?!
— Разберемся! — весело доносится в ответ.
Глава 16
Сегодня солнечно и ветрено. Все жители Птицефермы собрались во дворе.
Мужчины не пошли на рудник, женщины не отправились в огород, на веревках не сушится белье — все дела оставлены, сегодня день «икс»: состязания.
Пока одни еще подтягиваются во двор, а другие уже выбирают себе место в «зрительном зале», Сапсан и Зяблик вбивают в землю колья и натягивают между ними веревки, обозначая «ринг». Чайка остервенело размахивает метлой, убирая с будущего места боя мелкие камешки и мусор, принесенные ветром.
Люди галдят, обмениваются предположениями о том, кто войдет в число победителей. Кайра с мечтательным выражением на лице уселась на верхней ступени крыльца и вслух рассуждает, сколько мужчин будут проливать кровь ради того, чтобы разделить с ней комнату. Сидящая рядом с ней Рисовка подперла кулаком щеку и слушает раскрыв рот.
Сама Рисовка уверена, что останется с Сапсаном. Сапсан — хороший боец, и они живут мирно и даже счастливо, насколько это возможно на Птицеферме. Тем не менее в глазах Рисовки видна некая зависть и даже восхищение желанной всеми Кайрой — за первую красавицу лагеря и впрямь многие сегодня будут биться не на жизнь, а на смерть. Вряд ли, конечно, Филин допустит смертельный исход, но в состоянии работать завтра с постели встанут немногие.
Я не участвую ни в процессе подготовки, ни в обсуждении, торопиться занять место в круге около «ринга» тоже не спешу — в любом случае поместятся все. Поэтому отхожу в сторону и молча наблюдаю за всеобщей суетой и оживленностью, подперев плечом стену барака.
Мне не хочется суетиться — будь моя воля, вообще не присутствовала бы. Но Глава не позволит и, если уйду, велит притащить меня назад, пусть даже за волосы, едва поймет, что кого-то не хватает. Я же одна из обещанных победителям наград, мне нельзя уходить.
От этой мысли сводит зубы. Вчерашнего приподнятого настроения, вызванного возвращением части воспоминаний, как не бывало.
А еще к уже привычному ощущению безысходности прибавляется новое чувство — волнение. Я волнуюсь за Пересмешника. Мне не понять восторга Кайры по поводу того, как много людей может пострадать в попытке заполучить ее в сожительницы. В данном случае я бы предпочла, чтобы Пересмешник выкинул из головы мысли о победе над Момотом — мне не нужна его победа, я хочу, чтобы он остался цел.
И то, что думаю об этом, тоже сводит меня с ума. Вчера я с облегчением списала свою симпатию к этому человеку на то, что, возможно, мое подсознание подсказывает мне то, о чем не может рассказать память. Если бы Пересмешник оказался Ником Валентайном, примчавшимся мне на выручку, все стало бы просто и понятно. Но Пересмешник не Ник, и я не мечтаю о его победе, не жажду стать его «парой». Однако едва ли не панически боюсь того, что Момот оставит от него мокрое место.
— Чего такая бледная? — раздается рядом скрипучий голос.
Не поворачиваю головы. Я слышала приближающееся постукивание клюки.
Обнимаю себя руками.
— Не хочу смотреть на предстоящий цирк, — признаюсь тихо, глядя, как Сапсан вбивает последний кол, а Зяблик тянет к нему веревку, чтобы завершить квадрат.
Почти все готово, и до начала остались считаные минуты. Тошно.
— Из-за Момота? — интересуется всеведущая Сова. Впрочем, со словоохотливостью Чайки неудивительно.
Со всей серьезностью обдумываю заданный вопрос и понимаю, что за это утро ни разу не подумала о том, что со мной будет, если — хотя вернее будет сказать когда — Момот объявит меня своим призом. Я ведь еще вчера поняла, что ничего не сделаю. Мне нужно потянуть время, чтобы выяснить, что это за люди протоптали тропинку в лагерь из люка у реки. А значит, придется вытерпеть и Момота, и его садистские замашки. В конце концов, это всего лишь тело.
Пожимаю плечом.
— К черту его, — отвечаю искренне.
Сова крякает.
— Значит, волнуешься за Пересмешника? Никто не сомневается, что он будет биться за тебя.
Наконец поворачиваю голову к собеседнице.
— Думаешь, у него есть шанс против Момота? — уточняю скептически.
Сова шумно вздыхает, приподнимая угловатые плечи.
— Шанс есть всегда, — замечает философски.
Хмыкаю и отворачиваюсь, не спорю. Я все еще очень надеюсь, что Пересмешник проиграет в самом начале и успокоится. Во всяком случае, я точно успокоюсь.
Суета возрастает. Появляется Филин, и все продолжают заниматься тем, чем занимались до этого, но с большим усердием. Чайка настолько ускоряет темп, что теперь ее метла больше поднимает пыль в воздух, чем сметает сор.
Глава, оказавшийся в эпицентре созданной Чайкой пылевой бури, ожидаемо закашливается, после чего прикрикивает на зачинщицу. Та послушно прекращает махать метлой, но уходит с «ринга» с видом оскорбленного и явно недооцененного таланта.
— Кайра, закончи! — велит Филин.
Та тут ж вспархивает с крыльца и принимает от Чайки метлу. Понятно, почему Глава в данном случае выбрал Кайру: ее подметание двора — целое эротическое представление, которым Филин не прочь полюбоваться. Подозреваю, не нуждаясь в постоянной паре, Глава нередко приглашает рыжеволосую красотку к себе в комнату.
А Кайра старается на славу: то приподнимает край и так короткой юбки, оголив бедро едва ли не до пояса, то выпрямляется, устало распрямляя спину и вытирая несуществующий пот со лба, словно ненароком проводя рукой по груди. Кто ее знает, старается ли для Главы или просто увеличивает количество желающих бороться за нее в состязаниях.
Из дверей барака появляется Пересмешник, о чем-то весело переговаривается с Фазаном. Выглядит бодро, видимо, все же отоспался, как и собирался прошлым вечером. За завтраком мне некогда было его рассматривать — я была на раздаче еды, а затем умчалась мыть посуду, так что мы перекинулись лишь словами приветствия. Теперь же я неприкрыто пялюсь на него, он чувствует мой пристальный взгляд и поворачивает голову в мою сторону. Дарит широкую улыбку и посылает нечто вроде воинского салюта.
— Да вы, ребятки, времени зря не теряли, — комментирует под боком Сова. — Из вас бы вышла неплохая пара.
Морщусь. В слово «пара» на Птицеферме вложен особый смысл, и меня от него воротит.
— Прекрати, — прошу.
Отрываюсь от стены и направляюсь к остальным. Сова кряхтит и бредет следом, слышу, как стучит ее клюка.
Все рассаживаются вокруг импровизированного ринга на землю, как принято на собраниях. Не выбирая, опускаюсь на свободное место прямо по ходу своего движения. Справа садится Сова. Ей особенно тяжело опускаться так низко, но взять из барака табурет Глава не позволит — все же равны, никому нельзя давать поблажек.
Когда все рассаживаются, Филин выходит вперед, а Майна подносит ему чашку, в которую набросаны кусочки древесной коры — на них написаны имена участников состязаний.
— Кайра, будь добра, подойди. — Глава манит пальцем первую красавицу Птицефермы к себе, а Майна занимает место в круге.
Жеребьевка.
Кайра тянет обломки коры, а Филин зачитывает. Не запоминаю — пока участников слишком много. Сознание четко вычленяет лишь то, что первым соперником Пересмешника становится Клест, а противником Момота — Кулик. Когда называют последнюю пару, Олуша бледнеет и в ужасе подносит ладонь к губам.
— А я что говорила? — радостно и довольно громко, чтобы все, кто сидит недалеко от нее, услышали, комментирует Чайка. — Ему она в любом случае не достанется.
Повезло же мне — не глядя выбрать место и оказаться поблизости от этой болтуньи.
После слов Чайки Олуша становится белее снега.
— Заткнись, — прошу сквозь зубы.
— Чего-о-о? — Чайка упирает руки в боки и поворачивается ко мне всем корпусом. — Ты эту убогую защищаешь? Знала бы ты, как она тебя...
— Знаю, — прерываю поток гнили, готовый вылиться изо рта соседки.
Чайка оскорбленно фыркает, но замолкает.
Филин объявляет начало.
* * *
На Птицеферме двадцать шесть мужчин. Итого тринадцать пар соревнуются в первом этапе. Проигравшие сразу отсеются, остальные той же жеребьевкой получат новых противников и пойдут во второй этап.
Состязания открывают Пингвин и Фазан. Долго кружат друг против друга до тех пор, пока Филин не выдерживает и не кричит: «Бе-е-ей!» Фазан бьет, Пингвин лупит в ответ...
Пересмешник был прав, удар у Пингвина слабый, но вес, как ни крути, внушительный. Он и сам это знает, а потому через несколько минут валит Фазана на землю, придавив того своей массой.
Пингвину засчитывают победу.
Кто-то свистит, кто-то аплодирует. Фазан потирает ушибленную челюсть да отбитый при падении копчик. Но в общем-то ранения у него незначительные.
Пингвин гордо задирает нос и дарит мне многообещающий взгляд. Наивный — в этом году мною заинтересовался кое-кто покрупнее его. Неужели сплетни Чайки обошли Пингвина стороной и он все еще надеется снова прибрать меня к рукам?
Проходят еще несколько довольно скучных спаррингов, результат которых очевиден с первого взгляда, едва противники выходят на «ринг». Ведь благодаря жеребьевке между собой борются люди совершенно разных весовых категорий, не то что навыков. Филин называет такой порядок проведения состязаний справедливостью и равноправием.
Подбираюсь, когда в «ринг» приглашаются Пересмешник и Клест.
Пока что я только слышала от Пересмешника браваду, но в деле не видела. А Клест — противник не из слабых, и по росту и весу они примерно одинаковые. Так что в этой паре исход поединка непредсказуем.
Как и прошлые соревнующиеся, мужчины снимают футболки и выходят на «поле боя» босиком, в одних брюках. По сравнению с Клестом у Пересмешника очень белая кожа, которую еще не успел тронуть загар Пандоры. Несмотря на бледность, тело у него красивое — поджарое, тренированное.
Глядя на противника, вышедший вперед Клест заметно нервничает, переступает с ноги на ногу — не знает, чего от новенького ждать. Пересмешник же на ходу перетягивает волосы шнурком, выглядит совершенно расслабленным. Или правда абсолютно уверен в себе, или это такой психологический прием, но его спокойствие явно нервирует Клеста еще больше.
— Начали! — кричит Глава.
И...
И я разве что успеваю моргнуть, как Клест оказывается лежащим лицом в землю. По рядам зрителей проносится вздох удивления.
— Засчитано? — спрашивает не менее других пораженного скорым исходом боя Филина Пересмешник, все еще держа руку Клеста в крепком захвате у того за спиной. У самого даже дыхание не сбилось.
— Засчитано, — благосклонно кивает Глава, справившись с удивлением.
После чего Пересмешник легко спрыгивает с противника и выходит с «ринга». Клест поднимается кряхтя, но уходит тоже бодро — никаких повреждений, он просто не успел их заполучить.
Сижу, кусая губы, — мне не нужно, чтобы Пересмешник побеждал и дальше. Больше всего я хочу, чтобы он проиграл — кому угодно, лишь бы до столкновения с Момотом.
Проходя мимо, победитель ловит мой взгляд и чуть приподнимает подбородок: мол, я же говорил. Корчу в ответ гримасу — ничего не могу с собой поделать. Он усмехается, весело подмигивает мне и возвращается на свое место в «круге». Балбес.
На бой вызываются Дрозд и Сарыч...
* * *
Голый по пояс Момот выглядит еще более устрашающе, чем Момот в одежде. Огромный, с выпирающими крупными мышцами, обтянутыми исчерченной шрамами блестящей кожей.
Кулик не слишком уступает Момоту в росте, но он высокий и худой. Никто и никогда ни в одних честных испытаниях не поставил бы противниками этих двоих. К тому же у Кулика недавно была травмирована рука, и то, что он избавился от перевязи, еще не означает, что она полностью восстановилась.
Мне хочется отвернуться — сейчас будет все равно что избиение младенца. Зачем Кулик принимает бой? Правилами разрешено отказаться от схватки, еще до ее начала признав себя проигравшим. Какого черта он делает?
Олуша, белая как мел, грызет ногти. А когда ловит мой взгляд, направленный на нее, отвечает своим, полным ненависти. «Это ты, это все ты!» — так и кричат ее глаза. Хочется поежиться, а еще лучше помыться. Отворачиваюсь.
— Начали! — дает отмашку Филин.
Момот замахивается, Кулик уклоняется, бьет в ответ, но противник играючи ловит его кулак своей огромной ладонью. Сжимает, в повисшей тишине отчетливо слышен хруст ломаемых костей. А затем тишина взрывается одновременным криком травмированного Кулика и шокированной Олуши.
Их крики сливаются воедино и пропитаны такой болью и отчаянием, что хочется закрыть уши руками, спрятаться. Сдайся сейчас, сдайся...
Момот с усмешкой отпускает свою жертву. Стоит, ждет, играет, как кот с мышью. У Кулика бешеные глаза, но он по-прежнему не сдается. Глупый, чем он поможет Олуше, будучи травмированным еще больше?
Кулик снова бросается в атаку, пытается ударить левой. У меня одно желание — зажмуриться.
На этот раз Момот подсекает противника на бегу, ловко ударив его в колено резко выброшенной вперед ногой. Кулик падает. А огромная нога Момота опускается сверху. На голову. С силой.
Вопль Олуши заполняет двор.
— Прекратить бой! — кричит Филин. Спокойно так кричит, без эмоций, просто громко, чтобы все услышали.