Птицеферма

Что он собрался останавливать, когда все уже кончено?

Кулик лежит на боку, один глаз вышел из глазницы, под головой растекается багровая лужа крови.

Всё.

Не помню, как оказываюсь на ногах.

— Это же убийство! — кричу, наплевав на всякую осторожность. Меня колотит от возмущения и ощущения совершенной бессмысленности чужой смерти.

— Убийство по неосторожности, — все так же спокойно отвечает Глава, даже не соизволив взглянуть в мою сторону.

— Сядь, дурная, — тянет меня снизу за юбку Сова, но я не собираюсь слушаться.

— Останови испытания! — Выдергиваю свой подол из цепких пальцев женщины.

Олуша продолжает выть, пытается бежать к мертвому телу. Ее перехватывает Чайка, тащит к бараку. После некоторой заминки к ней на помощь приходит Майна, подхватывает Олушу под другую руку. И уже вместе они волокут обезумевшую от горя девушку к крыльцу.

Все приходит в движение. Гомон голосов, споры — и улыбающаяся морда Момота, полностью уверенного в своей правоте и безнаказанности. Я думала, мы увидим избиение, но только что на наших глазах произошло убийство!

Филин твердит, что мы здесь как семья. Так поступают в семьях?!

Меня трясет, в горле клокочет ярость.

А Филин уже отворачивается от мертвого тела, отходит в сторону. Ибис и Ворон направляются к «рингу», чтобы прибрать. Никто не возмущен, никто, кроме меня, не возразил и полусловом. Как так?!

Плохо отдавая себе отчет в том, что делаю, шагаю вперед. Так нельзя, так просто нельзя. Где хоть что-то человеческое в этом месте?

Не знаю, кому в горло я собираюсь вцепиться первому, Момоту или Филину, но меня лишают возможности сделать как то, так и другое.

— Пусти, — резко дергаюсь, чтобы вырваться из кольца обхвативших меня рук.

— Голову вруби, — получаю в ответ довольно грубо.

Я бы могла вырваться, точно знаю, что могла бы. Даже примерно представляю порядок действий: Пересмешник все еще босиком, а я в грубых ботинках, можно садануть его по ноге, а когда ослабит хватку, локтем под дых, а потом...

Обмякаю в его руках, даже толком не сделав попытки сопротивления.

Шмыгаю носом. Мне хочется реветь, особенно сейчас, когда меня обнимают сзади, даря иллюзию защищенности.

Закрываю лицо ладонями, делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь взять себя в руки.

— Отпускаю? — спрашивает Пересмешник.

Хочется отрицательно замотать головой и вцепиться в него.

— Угу, — киваю в ответ.

Сдерживающие меня руки разжимаются. Тут же поворачиваюсь.

У Пересмешника очень серьезное выражение лица, губы сжаты в прямую линию. Смотрит на меня тревожно, опасается, что я все же выкину какую-нибудь глупость. Но я уже немного пришла в себя, и этого достаточно, чтобы четко осознавать: кинусь на Филина — и меня тут же оттащат от него, а затем вздернут на первом же суку как предательницу. Все гораздо хуже — по взгляду Пересмешника понимаю, что глупости намерен делать он.

Мы знакомы-то неделю. Я, вообще, одиночка. За эти два года я не сблизилась здесь ни с кем. Люди вокруг меня умирали, но я больше думала о глобальной несправедливости, чем о конкретных личностях. А сейчас мне до ужаса страшно за одного-единственного человека. Того, кого я знаю-то неделю...

Должно быть, я все еще в шоке, потому что, не раздумывая и позабыв о множестве свидетелей вокруг, обхватываю лицо стоящего рядом со мной мужчины ладонями. Его брови удивленно поднимаются, но он не пытается убрать мои руки или отстраниться.

Мне хочется попросить его сдаться, когда их с Момотом поставят друг против друга. Теперь я отчетливо осознаю, что действительно не «если», а «когда». Я видела, как дерутся остальные. Пересмешник легко дойдет до финала, и все будет в порядке, если он сдастся.

По всем правилам ему нет смысла бросать вызов Момоту, он изначально и не собирался, сам же говорил, что одно из девяти «призовых» мест его устроит. Но Пересмешник решил драться с ним из-за меня, а теперь и из-за того, что только что произошло на его глазах.

Хочется просить, умолять, упрашивать, потому что мне страшно за него. Но Пересмешник ясно высказался о своей позиции еще вчера: ему не нужна жалость и сочувствие — Пересмешнику требуется поддержка, нужен болельщик, а не плакальщик.

— Я буду за тебя болеть, — шепчу, задыхаясь, но так твердо, как только могу.

Он все же снимает с себя мои руки. Медленно опускает вниз, но из своих ладоней не выпускает; улыбается.

— Тогда мы его сделаем.

«Мы»... Будто бы у меня будет хоть какой-то шанс помочь.

Так и стоим, держась за руки, посреди двора. Кажется, окончательно прихожу в себя, потому что мне становится неловко, кровь приливает к щекам.

— Гагара! Иди-ка сюда, подсоби! — доносится до меня скрипучий голос Совы.

Как же вовремя.

— Только попробуй умереть, — бросаю Пересмешнику сквозь зубы, чтобы не разреветься, и резко высвобождаю руки, отворачиваюсь, ищу взглядом Сову.

— Не собираюсь, — отвечает Пересмешник мне в спину.

Не оборачиваюсь.

А то точно разноюсь, как дура.