Птицеферма

Пролог

Из переписки

Эмбер. Привет. Спишь?

Ник. Сплю. (Смайлик, упавший на спину и раскинувший руки в стороны, высунув язык набок.)

Эмбер. Очень смешно.

Ник. Смешно.

Ник. Но ты права, не очень.

Ник. Ты как?

Ник. Эй, Янтарная.

Ник. Прием.

Ник. Предупреждаю, я сейчас запаникую и начну тебе звонить.

Ник. Я нервный, ты в курсе.

Ник. Янтарная, считаю до пяти, а если ты не отвечаешь, то звоню и бужу твою соседку.

Ник. Пя-а-а-а-а-а-ать…

Ник. Четыре…

Ник. Три…

Эмбер. Ты сдурел? Я попить отходила.

Ник. О, жива! (Смайлики – танцующие мартышки.)

Эмбер. Балбес. (Смайл, крутящий пальцем у виска.)

Ник. Так чего будила?

Эмбер. А ты правда спал?

Ник. Вопрос к делу не относится. Я тебя слушаю.

Эмбер. Ничего такого.

Ник. С ума с вами, женщинами, сойдешь. (Смайлик, стреляющий себе в голову.)

Ник. Волнуешься?

Эмбер. Немного.

Ник. Ага, и поэтому ты будишь меня среди ночи, чтобы поболтать. (Смайлик с табличкой «Не верю!»)

Эмбер. Ты не спал!

Ник. Просто у меня чуткий сон.

Эмбер. Зануда.

Ник. Каюсь.

Ник. Виновен.

Ник. Так что ты хотела?

Ник. Серьезно.

Эмбер. Волнуюсь.

Ник. Без паники. Все подготовлено и проверено миллион раз.

Эмбер. А кто вчера устроил Старику скандал и доказывал, что это должен быть он, а не я?

Ник. Я просто тебе позавидовал.

Эмбер. Или испугался.

Ник. Ну точно – что вся слава пройдет мимо меня.

Эмбер. Спасибо.

Ник. За что?

Ник. Я еще вроде как ничего не сделал.

Эмбер. Подбодрил.

Ник. Всегда готов.

Эмбер. Спокойной ночи.

Ник. Погоди.

Эмбер. Я тут. Джилл храпит. Вряд ли я сумею сегодня заснуть.

Ник. Из-за Джилл. Ну-ну.

Ник. Слушай.

Эмбер. Вся внимание.

Ник. Я уже серьезно.

Эмбер. Да-а-а?

Ник. Да.

Ник. Я лично проверял все отчеты. Разговаривал с нашим человеком ТАМ.

Ник. Все на мази, нужные люди получили обговоренные суммы и даже чуть больше.

Ник. Ты получишь дозу препарата втрое меньше обычного.

Ник. Вспомнишь все через несколько дней.

Ник. Тот мамой клянется, что осечек не будет.

Эмбер. Ник.

Ник. Что?

Эмбер. Я тоже читала отчеты, плюс Старик провел инструктаж. Все будет.

Ник. Тогда ложись спать.

Эмбер. Только если ты заберешь от меня Джилл.

Ник. Нет уж.

Ник. Она не в моем вкусе.

Ник. А ты, если хочешь, приезжай.

Эмбер. Мы это уже проходили. Отстань. Шутка устарела.

Ник. Никогда не поздно попытать удачу.

Эмбер. Ты в пролете.

Ник. Я в курсе.

Ник. Так что иди спать.

Эмбер. Уговорил. Ухожу.

Ник. До завтра.

Эмбер. Завтра мы уже не пересечемся. Я вылетаю на рассвете.

Ник. В смысле?

Ник. Планы поменялись?

Ник. Почему я не в курсе?

Эмбер. Да, сегодня вечером внесли коррективы. Спокойной ночи.

Ник. Ты так шутишь, да?

Ник. Янтарная?

Ник. Глупая шутка.

Ник. Эмбер?

Ник. Ты еще там?

Ник. Черт!

Ник. Я выезжаю к тебе.

Последние семь сообщений не прочитаны.

Комната металлическая. Из металла вокруг все: пол, стены, потолок, стол и даже стул, прохладу которого чувствую сквозь тонкую ткань штанов. Наручники на моих запястьях – тоже металлические, как и скоба на поверхности стола, к которой их кто-то пристегнул. Кто? Когда? В голове туман, плотно покрывающий все то, что было до момента «здесь и сейчас».

Некоторое время рассматриваю наручники, затем опускаю взгляд на себя: на мне серая пижама. Это ведь пижама, правда? Широкие штаны и удлиненная футболка; ткань тонкая. Зябко повожу плечами, отчего гремит цепочка, соединяющая браслеты на моих руках со скобой стола. Звук отдается в висках тупой болью, хочется потереть лоб, но не дотянуться. Тут же начинает чесаться нос. Дергаю цепочку наручников с силой, но ничего не происходит. Снова этот звон.

Приходится встать и наклониться к самой столешнице – только так есть возможность достать пальцами до лица. Мм, блаженство… С облегчением прикрываю глаза, а когда распахиваю – вокруг темно. От неожиданности падаю обратно на стул, его острые края больно впиваются в бедра. Звенит цепочка.

Освещение не возвращается, зато глухая до этого стена передо мной оживает, превращаясь в экран. Вернее, в первое мгновение думаю, что это экран, но нет, передо мной кое-что поинтереснее – зеркало.

Жадно вглядываюсь в прикованную к столу молодую женщину в серой одежде. Худощавая, прямой нос, тонкие губы, светлые волосы до плеч, спутанные.

Дергаю плечом, и женщина в зеркале повторяет мое движение. Значит, все-таки не галлюцинация, это я. Я… такая? Не помню. Опять хочется потереть лоб или почесать нос – видимо, нервное, – но на сей раз сижу не шевелясь.

– Добрый день, – приветствует меня мужской голос.

Вскидываю голову, верчу ею по сторонам, но так и не нахожу взглядом динамик, поэтому решаю смотреть прямо перед собой: если зеркало – все же экран, то, очевидно, мой невидимый собеседник прячется за ним.

Понимаю, что губы пересохли.

– Да пошел ты, – разлепляю их и произношу нечто, чего сама от себя не ожидаю. Вежливое «Здравствуйте» или агрессивно-нервное «Кто вы и где я?!» были бы в данной ситуации уместнее. Но мне не хочется кричать и требовать, мне хочется… да, именно послать подальше своих мучителей.

Теряюсь, опускаю взгляд, рассматриваю руки. У меня тонкая кость, белая кожа с синими прожилками вен. На правом предплечье синяк.

Однако голос за зеркалом не трогает моя реакция. Пожалуй, меня саму она удивила и смутила больше.

– Как вас зовут? – спрашивает он все с тем же равнодушием, что и поздоровался ранее.

Снова открываю рот и… закрываю. В голове туман. Все, что было до этого момента, – белый лист.

– Как вас зовут? – повторяет голос. Он совершенно точно принадлежит мужчине. Но живому ли? Не робот ли играет со мной в игры?

Чувствую раздражение. Опять возникает желание огрызнуться, но сдерживаюсь.

– Как вас зовут? – спрашивают меня в третий раз.

Да он издевается!

– Я не знаю! – выкрикиваю. Хочу зло, а выходит беспомощно и жалко.

Сердце гулко колотится в груди. Я правда не знаю, ни кто я, ни как меня зовут, ни как здесь оказалась. Я даже эту женщину в зеркале вижу впервые. И вообще, она мне не нравится. Вон какая у нее сейчас гримаса на лице. Это… я?

Однако, кажется, кто его знает кто удовлетворен.

– Что последнее вы помните?

Ответ «Ни черта!» его устроит? Спокойно, спокойно… Выдыхаю. Напрягаюсь и действительно пытаюсь вспомнить хоть что-то. Но помню лишь эту камеру.

– Ничего, – выдыхаю, читая ужас на лице женщины в зеркале. Теперь она нравится мне еще меньше – выглядит совсем жалко.

– Сколько будет пять умножить на восемь?

– Сорок, – отвечаю на автомате.

– Столица Нового Рима?

– Ромеро.

– В каком веке человек совершил первый полет в космос?

На этот вопрос женщина в отражении не отвечает и хмурится. Кажется, начинаю к ней привыкать.

Упрямо сжимаю губы и не собираюсь больше отвечать на вопросы из программы младших классов. Я помню ответы на все, могу даже назвать год, в который Колумб открыл Америку. И мне хочется выть и биться в своих оковах от осознания того факта, что история Старой Земли мне известна лучше, чем собственная биография.

Я – ничто. Я – белый лист…

Глава 1

Два года спустя

Лето в этом году выдалось жарким, что удивительно, как говорят старожилы. Верю им на слово, потому что мне довелось застать лишь прошлое – ветреное и влажное. Зато тем летом отлично росли овощи. Этим же почва сохнет и трескается, а посевы приходится регулярно поливать и молиться, чтобы урожай удался. Впрочем, молиться – сильное преувеличение. Вряд ли Бог заглядывает на Пандору.

– Гагара, ты идешь?! – кричит мне Сова, закончившая свою часть работы, гремит пустым ведром.

– Догоню! – откликаюсь и делаю знак, чтобы возвращалась без меня.

Та пожимает плечами и уходит. Я не нравлюсь Сове. Она говорит, что я еще не смирилась, а такие только вносят смуту в привычный уклад жизни.

Выливаю с помощью кривого металлического ковша остатки воды из своего ведра на чахлую ботву моркови – на урожай которой все еще надеюсь, – и бреду к лагерю. Куда медленнее уже скрывшейся из вида Совы – тяну время. Мне некуда спешить и не к кому торопиться.

Вечереет. Солнце уже не печет как сумасшедшее, но все равно жарко и душно.

Срываю косынку с волос и вытираю вспотевшее лицо.

Прошлым летом было легче: от холода можно скрыться под теплой кофтой. От жары не спрячешься. На мне лишь тонкий сарафан на бретелях (сама перешила старое платье), но пот струится по телу, будто меня искупали. Не знаю, как Сова ходит в такую погоду в наглухо застегнутой рубашке с воротником-стойкой. Я бы уже задохнулась. А она говорит, мой сарафан – призыв к разврату…

Пусть говорит – Сова уже немолода, ей положено учить «молодежь» жизни.

Подхожу к поселению. Помыться бы, но до реки идти далеко, а скоро нужно готовить ужин (моя смена) – не искупаешься.

Ничего, вот все уснут – и тогда в моем распоряжении будет целая ночь.

– Гагара у нас законодательница мод? – врывается в плавный ход моих мыслей чужой голос. – Мне нравится твое новое платье. – Чиж сидит на крыльце и с важным видом стругает какую-то ветку. Не прерывается даже для того, чтобы пробежать по моей фигуре сальным взглядом. – Конфетка.

Сомнительный комплимент – на такой жаре конфеты ассоциируются у меня с чем-то гадким и липким.

– Дать поносить? – огрызаюсь.

Прохожу по самому краю ступеней, чтобы не приближаться к Чижу – с этого станется, может начать распускать руки.

– Я не ношу бабские шмотки, – хохочет Чиж, не вняв угрозе в моем голосе. – Я их снимаю!

Снимает – не поспоришь. Снимает со всех, кто позволяет ему это сделать. А это доброе большинство Птицефермы. Чиж красив: темные вьющиеся волосы, синие глаза. И имеет совершенно несносный характер: с мужчинами сцепляется, тренируя кулаки, женщин воспринимает как тела для развлечений. Но многим местным девчонкам нравится – Чиж популярен.

Мне не нравится в нем решительно ничего. И, видимо, именно это подстегивает его ко мне интерес.

Говорят, лет десять назад на Птицеферме творился полный беспредел – все брали всё и всех, кого хотели. Насиловали и убивали друг друга, женщины так вообще жили недолго. А те, кто выживал, лучше бы умерли.

А потом появился Филин. Сколотил банду из тех, кто разделял его идеи, и навел порядок. Отладил режим работы на рудниках, ввел дежурства на огороде и на кухне, запретил открытое насилие.

Говорят, первое время вешал недовольных по трое в день. А потом улеглось, устаканилось.

Говорят… По их словам, я попала на Птицеферму в хорошие времена, на все готовое, и должна радоваться. Сам Филин считает меня неблагодарной, потому что я все равно не испытываю радости, как ни пытайся ее в меня вбить.

Сломанные ребра срослись, а я все равно не рада…

– Чи-и-и-иж! – Из барака выбегает Кайра, пара Чижа.

Без пары на Птицеферме нельзя – так повелел Филин. После запрета на сексуальные домогательства окрыленные свободой выбора женщины полностью перекрыли доступ к своим телам, и ущемленные мужчины чуть было не устроили бунт. Волнения Филин пресек и нашел нехитрый выход: каждой женщине – по постоянному партнеру, тем, кому женщины не хватило, можно «арендовать» тех, кто состоит в паре. Разумеется, по взаимному согласию. Потому что мы не Цветы или Камни – на Птицеферме царят законы цивилизованного общества. Не согласна – пойдешь по кругу, а затем на ветку ближайшего дерева с петлей на шее. Все просто и доходчиво: кости срастаются, а желание спорить отпадает. У меня отпало.

Кайра мчится к своему мужчине с каким-то делом, а меня замечает только в последний момент. Успеваю увернуться – затоптала бы.

– А, это ты? – Девушка презрительно кривит фиолетовые губы. Свекольный сок вместо помады, сажа вместо краски для бровей, кусок ткани под грудью, чтобы ее максимально приподнять, – вместо бюстгальтера. В этом вся Кайра – самая красивая женщина Птицефермы, по мнению большинства. – Опять к моему мужику лезешь?! – И самая ревнивая. Сколько волос она выдрала у тех, кто неосторожно засматривался на Чижа в ее присутствии…

Чижу нравится, он и сейчас довольно похихикивает у меня за спиной. Надеется на драку. Женские разборки – его любимый вид развлечения, особенно когда они случаются из-за него.

– Пройти дай, – прошу, крепче сжимая дужку ведра в своей ладони.

Именно прошу.

Мы с Кайрой дрались дважды – не из-за Чижа. Вернее, она из-за Чижа. А я – потому, что, когда на меня замахиваются, бью в ответ.

В первый раз Филин пожурил обеих и простил. Во второй – признал меня зачинщицей и вынес приговор. Мягкий по понятиям Птицефермы – розги. На спине остались шрамы, до сих пор иногда ноют на плохую погоду.

– Пройти дай, – повторяю, так как Кайра не двигается с места. Если ударит, тоже ударю не задумываясь, какие бы последствия меня ни ждали. Но если можно избежать драки – постараюсь.

Теперь я умнее. Филин прав: все поддаются дрессировке. Рано или поздно.

– А если не дам, то что? – Пухлые свекольные губы презрительно кривятся.

Вскидываю голову, встречаясь с Кайрой взглядом. На ее лице написаны вызов и решимость, а в глубине зеленых глаз – страх. Я вижу его, чувствую. Кайра задевает меня потому, что уверена: я не рискну вызвать гнев Филина вновь. Но она не забыла то, что в тот раз я не сломала ей руку лишь потому, что нас вовремя растащили. И сделаю это вновь, пусть я и легче ее килограмм на пятнадцать, – играючи, в два движения.

Ничего не говорю, только смотрю. Пристально, предупреждающе.

Кайра отводит взгляд и отступает на шаг в сторону – я худая, мне хватит.

– Сиськи прикрой! – несется уже вслед. – Еще раз увижу тебя в этом платье!..

Не слушаю, хлопаю дверью, обрубая от себя поток брани Кайры, летящий мне в спину под аккомпанемент одобрительного смеха Чижа – вот уж два сапога пара.

Пальцы свело от злости так, что побелели костяшки, – с трудом сдержалась.

Еле разжимаю ладонь, чтобы поставить ведро.

В тесной комнатушке – никого. Выдыхаю с облегчением: минуты одиночества бесценны.

Бросаю взгляд на раскиданные на полу вещи – Пингвин снова побросал грязную одежду и ушел по своим делам.

Поднимать сил нет – все жара, я совсем выбилась из сил. А еще ужин… Поэтому решаю провести короткий перерыв с пользой – падаю навзничь на кровать и просто лежу, глядя в потолок. В углу серый пластик потрескался и отошел – если пойдет дождь, то зальет. Надо чинить.

Прикрываю глаза и думаю о том, что на крышу придется лезть самой.

Чиж на днях залатал участок над своей комнатушкой. По доброте душевной мне никто не поможет, а Филина просить отправить кого-нибудь – бесполезно. Для Главы это слишком мелко, скажет, чтобы разбирались сами. Чиж возьмется с удовольствием, но потребует оплату натурой. Ворон – откажет. Зяблик – пообещает, но не сделает… А Пингвин все равно не станет – сошлется на усталость. Или на головную боль, или на желудочную колику – судя по количеству известных ему болезней, в прошлой жизни мой сожитель явно был связан с медициной.

Тяжелые шаги, хлопок двери.

– О, уже готова! – довольно присвистывает вошедший Пингвин.

Порываюсь подняться, но не успеваю – на меня наваливается тяжелое тело, потное, пыльное после целого дня на руднике. Как всегда: переоделся, но не помылся.

Пытаюсь столкнуть его с себя, но тут же получаю ощутимый тычок под ребра.

– Не рыпайся, дурная, – пыхтит куда-то мне в область шеи, задирает сарафан до самого живота, пристраивается.

Закрываю глаза и… не рыпаюсь. Это правила игры, законы Птицефермы – отказывать своему мужчине нельзя. И все, что могу, – закрыть глаза и представить, что я не я, или я, но не здесь, или здесь, но не с ним.

Закусываю губу так, что чувствую привкус крови. Терплю, только сжимаю пальцами край покрывала.

Просто перетерпеть… Пара минут…

– У-ух! Хорошо! – Кровать натужно скрипит, и с меня исчезает тяжесть чужого тела. Моя единственная удача состоит в том, что Пингвин – скорострел.

Так и лежу, кусая губы, снова смотрю в потолок.

Мне нечего сказать этому человеку, не в чем обвинить – он действует строго в рамках правил Птицефермы. Пингвин – хороший работник, и в качестве награды ему «подарили» меня. Поэтому он в своем праве.

– Тетерев убился, – буднично сообщает Пингвин.

Судя по шуршанию ткани, натягивает штаны. Не поворачиваю головы.

– Вот мы пораньше и свернулись.

Никак не реагирую.

– Мы с мужиками – к реке.

Не отвечаю.

– Ну, я пошел… А, чуть не забыл! Футболку еще постирай. – Швыряет на пол и выходит.

Хлопок двери.

Удаляющиеся шаги.

Тишина.

Прикрываю глаза и сотрясаюсь от беззвучных рыданий. Кусаю кулак, надеясь, что боль отрезвит и поможет взять себя в руки.

Слезы – пустое. Рыдать по себе – бессмысленно. Это Пандора, тут нет невиновных, мы все заслужили свой маленький тесный ад и будем вариться в нем, пока не сдохнем. Ад, в котором я существую почти два года.

Тогда, два года назад, я открыла глаза в странной комнате без окон и вдруг поняла, что не помню о себе ровным счетом ничего. На меня смотрели чужие глаза с чужого лица. А это оказалось зеркало…

Кто я такая, мне сказали позже – преступница, осужденная на пожизненное заключение на Пандоре, планете-тюрьме. Отсюда нет выхода. Это конечная точка моего маршрута.

У меня больше нет прошлого, меня лишили имени. Теперь я – Гагара, часть лагеря «Птицы». Я – никто.

«За мелкие нарушения на Пандору не попадают. А убийц и прочих права выбора лишают. И поделом. Раньше надо было думать», – сказал мне конвоир, последний не из «птичьего» сообщества, с кем я говорила.

Раньше… Только такого понятия, как «раньше», ни для кого из нас нет – все, что было до Пандоры, стерто.

Встаю и бреду к тазу с водой, предусмотрительно оставленному мною с утра на подоконнике – за день вода прогрелась на солнце. Ее немного, но, чтобы перебить запах Пингвина мылом, хватит.

Вытираюсь. Некоторое время думаю, не переодеться ли, но в итоге так этого и не делаю – нужно спешить на кухню.

Бреду в темноте, практически на ощупь.

Не стала зажигать свечи, чтобы не разбудить Пингвина, а вслепую не сумела найти в комнате фонарь. Поэтому иду – медленно, осторожно раздвигая кусты и стараясь не свалиться в яму и не покалечиться. С медициной у нас неважно: специалистов нет, из медикаментов – только самое необходимое и в ограниченных количествах.

Сова разве что умеет грамотно делать перевязки и зашивать раны кривой иглой. Сама она уверена, что в прошлой жизни была врачом.

Скорее бы дойти.

Ночь, а по-прежнему душно – ни ветерка. Кажется, уже слышу шум реки.

Еле дождалась окончания ужина и всеобщего отбытия ко сну. Ощущение – что выделившийся за день пот вот-вот разъест кожу до мяса.

Другие женщины ходили искупаться в то время, когда мы с Совой готовили ужин. Видела, как за ними увязался Чиж – наверняка подглядывать. Филин смотрит на это сквозь пальцы. «Подглядывать, но не трогать – не преступление», – это цитата.

Поэтому в ночном купании есть несомненный плюс – все спят.

В итоге, пока добираюсь до реки, обдираю о сухие ветки обе руки и подворачиваю ногу – лодыжка горит огнем.

Добредаю до воды, несколько раз оборачиваюсь, чтобы убедиться, что за мной от поселения не увязался «хвост», и только после этого сбрасываю сарафан и вхожу в реку.

Вода такая холодная, что сводит зубы; притупляет боль в подвернутой ноге.

Захожу глубже, настолько, что касаюсь каменистого дна только кончиками пальцев, отталкиваюсь ногами – плыву.

Надо мной – сияющие звезды, подо мной – темная манящая глубина.

Красиво.

А что, если вот так закрыть глаза и не сопротивляться? Вдохнуть ледяную жидкость полными легкими? Перестать барахтаться и пойти ко дну?

С этими мыслями позволяю себе уйти с головой под воду, но тут же выныриваю. Трясу головой, разбрасывая брызги.

Нет.

Однажды я сдохну на этой богом забытой планете.

Но не сегодня.

Не по собственной воле.

Не так.

Глава 2

Пандору случайно открыли лет пятьдесят назад – так говорят.

Вдали от населенных человечеством планет, в неисследованной части космоса, некоторое время она использовалась то ли наркоторговцами, то ли контрабандистами. Потом их нелегальный бизнес разоблачили, участников арестовали, а планету «закрыли».

«Закрыли» официально, но это не помешало охотникам за удачей посещать ее нелегально. Пошли слухи, что от бывших хозяев на Пандоре осталось много ценного, и каждый, кто не ленился отправиться в дальнее путешествие, стал испытывать судьбу в надежде поживиться тем, что плохо лежит.

Сперва власти смотрели на шумиху вокруг Пандоры сквозь пальцы – все по-настоящему ценное они уже успели прибрать к рукам сами. Планету грабили. Рушили постройки, оставшиеся от первооткрывателей, вывозили все, что оказалось забытым и никому не нужным: технику, мебель и даже посуду.

Пандора превратилась в планету-призрак: обесточенные здания с пустыми глазницами выбитых окон и с покосившимися дверьми – бараки, внутри которых поселились мрак и сырость, оборванные провода на месте вырванных с корнем бытовых приборов, разбитые санузлы с вечным запахом застоялой воды из-за давно не функционирующей канализации.

Говорят, здесь даже снимали настоящий фильм ужасов. Но «живописный» антураж фильм не спас, и он провалился в прокате.

А еще лет через двадцать кто-то из авантюристов, не перестающих пытаться найти на Пандоре то, до чего не добрались предшественники, все-таки преуспел – на планете обнаружили залежи железной руды.

На этот раз планету на самом деле «закрыли» от случайных визитеров. Стали завозить оборудование, копать шахты, строить временное жилье для рабочих.

Но удаленность Пандоры сыграла свою роковую роль: транспорт, топливо, техника для рудников, заработная плата рабочим, для которых к тому же требовалось создать достойные условия жизни, – все это стало источником колоссальных затрат. И добыча руды на Пандоре была признана нерентабельной и изначально провальной затеей.

Однако на тот момент шахты были почти готовы – укреплены, но еще не снабжены электроникой. И тогда-то кому-то в голову пришло, что ситуацию еще можно спасти – если использовать бесплатный труд, не тратить средства на восстановление бараков, а планету контролировать лишь из космоса.

Так Пандора стала планетой-тюрьмой.

На краю Вселенной.

Тюрьма для самых отпетых преступников, смертную казнь которым заменили пожизненным пребыванием… здесь.

А чтобы у заключенных не возникло соблазна бежать, было принято решение стирать им память. «Облагораживающий» труд и жизнь с чистого листа – чем не рекламный слоган?

Законопроект – приняли. Авторов проекта – наградили. Планета-тюрьма начала функционировать.

Говорят, поначалу тут были надсмотрщики и даже медицинский персонал. Но после череды убийств и тех и других новыми обитателями планеты все свободное население вывезли, а заключенных оставили предоставленными самим себе.