- -
- 100%
- +
Если в тебе есть жалость к народу, тобой прославленному,
Дай нам хоть искру надежды, хоть слабый дыханием вестник!
Пусть дочери Ания явят нам милость на краткий миг,
Голод уймётся, и радость вернётся в угасшие взоры.
Так он молился, и слёзы катились с глаз пастыря храброго.
И услыхал его Дионис, что с менады в рощах весёлых
Пляшет на Нисе, в венках виноградных, с тирсом в деснице.
Жаль ему стало Атрида и рати, страданьем изъеденной.
Он не спустился с Олимпа, не явился в сиянье златом,
Но дуновеньем незримым коснулся прибрежного стана.
Воздух наполнился запахом вин и колосьев созревших,
Словно сама благодать снизошла на усталых героев.
Бог обещал им поддержку, и в душах огонь загорелся,
Вера в победу и дом ожила в их сердцах обновлённых.
В тот же миг, как бы из чрева земли, что богата дарами,
Иль как Посейдон восстаёт из пучины с волнами в гриве,
Так, по песчаному брегу, где лодки чернели уныло,
Горы еды возникали внезапно — диво для взора!
Хлеб белоснежный лежал, как на склоне вершины Парнаса,
Мясо быков наливных, и баранов, и коз руноблестных.
Сыры густые и сочные плоды, что согреты Гелиосом ясным,
Амфоры с вином, рубиновым светом сверкая призывно,
Словно Эно, Спермо и Элаида дары приносили,
Чудом вернувшим надежду героям, от голода тяжко страдавшим.
Запахи сладкие вились, как ветры, лаская палатки,
Словно сам Зевс приглашал их на пир в золотые чертоги.
Воины, яростью прежде пылавшие, вдруг замолчали,
Глянули в небо — не сон ли? Но взоры не лгали, и ясно
Было, что боги ответ дали вновь на страданья их долгие.
Первый рванулся к дарам, за ним — десятки и сотни,
Скоро весь стан ахейский заполнился криком восторга,
Плакали мужи от счастья, клянясь Зевесу в хваленье.
«Боги живут меж людьми! – разносились слова в благодарность, –
Чудо пред нами, ахейцы, Олимп не забыл нас, и память
Жжёт нас стыдом за ропот и слабость души под мечами!»
Агамемнон стоял, молчаливо ладонью стирая
Слёзы с очей — не от скорби, а от великой отрады:
«Дионис, ты услышал, и стан мой ты хлебом покрыл!»
Буря прошла без мечей: утихли раздоры и ропот,
Войско сыто и сильно, как прежде, поднялось с надеждой.
Запасов хватит на годы — и если Зевес повелит,
Славу стяжать вновь готовы под грозными стенами Трои,
Где илионский Приам в гордыне оплот сохраняет,
Пал он ли нет — всё решится на поле железа и крика.
Где же вы, девы, теперь? На Эвбее ль, на Андросе скрыты?
Бог милосердный укрыл ли от дерзкой погони в ущельях?
Иль Паламед их сгубил, и у брега Ретейского ныне
Спят под курганом они, в каменистой земле Троаде?
Может, вспорхнули они в небеса, обернувшись в голубок,
Крылья расправив в лазури, исчезли в сиянии вечном.
Много аэды поют, и молва разлетается ветром,
Правду скрывает туман, и не ведают смертные доли.
Скрылись бесследно они, лишь легенды живут в поколеньях,
Словно виденье ночное, что тает при свете денницы.
Боги хранят свои тайны, и в песнях звучит лишь надежда,
Вечно пребудет в веках их судьба, как загадка для мира.
Песнь одиннадцатая
Деяния Ахилла и Аякса Теламонида
Муза, поведай о гневе и силе ахейских героев,
Тех, что не только у стен Илиона стяжали бессмертье,
Но, подобно огню, прорывались в пределы союзников Трои.
Ахилл — как буря в расселинах гор, Аякс — как скала в океане,
Каждый в поход свой отправился, мщеньем горя и яростью битвы,
Словно два вихря разнесших залог разрушения с запада.
Слава о муже великом, Теламониде неукротимом,
Шла меж ахейцев, как рокот морской, нарастающий с юга.
Он обратил свой поход к берегам фракийским далёким,
Там, где царил Полиместор, зять Приама, лукавый владыка.
Словно орёл, устремлённый с высот на добычу мятежную,
Так обрушился Аякс, пылая и меч свой сверкая.
Прежде чем к стенам прийти, разорил он фракийские земли,
Сёла и грады пылали, покорствуя силе героя.
Словно косарь на лугу, он косил непокорных и гордых,
Всюду оставив лишь пепел и стоны в долинах цветущих.
Кровью омыв свой доспех, подошёл он к чертогам владыки,
Грозный, как туча, что молнии прячет в утробе суровой.
«Полиместор, прими мой приход, и ответь за союзы предательские!
Выдай Приама сокровища, сына его не скрывай!
Или узнаешь ты силу меча Теламонида славного,
Словно удар громовержца сразит твои стены и башни.
Если жив Полидор — отдай! Я с пощадой уйду, не разрушив.
Если же лжёшь — ты познаешь судьбу, уготованную трусам!»
Тот, устрашённый, солгал, притворяясь, что честен и верен:
«Славный герой, я хранил его в тайне, как сын мне он был.
Вот Полидор — забирай его сам, и не злись на союзников!»
Ложью пытался он злато Приама присвоить коварно,
Но был известен обман сей богам и героям впоследствии —
Семя предательства скрыто не будет от глаз правосудья.
Скрыла завеса времён, что с царевичем сталось в те годы,
Сам же Аякс не промолвил ни слова о встрече той тайной.
Кто-то шептал, что в рядах он врагов был замечен в сраженье,
Кто-то — что пал он, пронзённый копьём на рассвете холодном.
Пели иные, что стал он лазутчиком хитрым ахейцев,
Правду ж лишь боги хранят в тишине поднебесной лазури.
Вслед за героем помчались кони, не зная покоя,
В край фригийский, где царь Телевт над ратью владычествовал.
Стены стояли высоко, и башни, как зубья циклопов,
Грозно стучался он в брамы, как буря в долину весеннюю:
«Кто там шумит у врат и взывает мечом к поединку?» —
«Аякс, сын Теламона, пришёл за главой твоей грозной!»
«Выйди, о царь, не скрывайся за камнем холодных строений,
Или ты мнишь, что гранит защитит от ахейской обиды?»
Так восклицал он, и щит его, словно луна над холмами,
Светом пугал горожан, что на стены в испуге сбежались.
Вышел Телевт, облачённый в доспех золочёный и яркий:
«Смерть ты найдёшь, чужеземец, у этих священных порогов!»
Сшиблись они, как два быка у источника жаркого дня,
Телевт сражался упорно, но пал под копьём Теламонида.
Медленно смерть обняла его, вздох его был, как у дуба,
Сломленного ураганом, что рвёт корни древнего леса.
Рухнул властитель, и прах задымился под телом тяжёлым,
Кровь потекла по камням, орошая сухую дорогу.
Ринулся в город Аякс, сокрушая затворы и петли,
Пламя взметнулось до неба, глотая богатые кровли.
Воины в страхе бежали, бросая мечи и знамёна,
Медью сверкал победитель, не зная ни капли пощады.
«Где же сокровища ваши?» — кричал он сквозь грохот и копоть,
Золото грабил народ, унося дорогую добычу.
Город пал, и добыча великая стала наградой,
Там же пленён был Аяксом отец девы прекрасной.
Текмессу в рабство забрал он, забыв о мольбах и рыданьях,
Фригия в пепле лежит, и лишь ветер гуляет в руинах.
Так завершился поход, освящённый мечом и судьбою,
Слава Аякса растёт, наполняя сердца содроганьем.
Долго ещё разорял он богатые земли фригийцев,
Грады крушил и стада угонял, не зная пощады.
Золото, ткани и медь — всё в стан привозил он ахейский,
Радость даря соплеменникам блеском огромной добычи.
Славой гремели края, где ступала нога исполина,
Тяжким ярмом на врагов возлагая величие Аякса.
Дочь Телевта, Текмесса, как месяц над тихой равниной,
Стала женою герою, деля с ним и горе, и радость.
Взором печальным следила за мужем в суровых походах,
Сердце её трепетало, как лист под дыханием бури.
Мир и покой обретала она лишь в объятьях могучих,
Верность храня Теламониду в шатре у чужого причала.
Но не искал он покоя на ложах, укрытых коврами,
Словно охотник, по склонам он Иды гонялся за стадом.
Гневный Аякс сокрушал всё на шумных путях каменистых,
Овцы метались в испуге, заслышав шаги исполина.
Там, где туманы ложатся на древние синие кручи,
Смерть находили стада под ударом копья роковым.
В долы спускался герой, где паслись беззащитные овцы,
Часто, оружье отбросив, хватал их руками нагими.
Сила его не знала преград в этой дикой забаве,
Пастухи в страхе бежали, спасая себя от расправы.
Так Теламонид великий, в безумстве своём нелюдимом,
Сельские земли топтал, наполняя их криком и кровью.
Однажды, устав от сражений, в тени благородной оливы
Сел он с Ахиллом, чтоб в петтейю сыграть, забывая тревоги.
Фишки скользили по резной доске, и глаза их сияли —
Не от гнева и славы, но умом и азартом искрились.
«Ход за тобой, Пелид, не забудь, как в бою ты бы быстрым был!» —
«Я не медлю, но разум мой твой перехитрит даже силой!»
Так, забывая про копья, играли герои прославленные,
Словно не Троя в осаде, а мир над равниной витал безмятежный.
Тени от пальм колыхались, и ветер ласкал их доспехи,
Но за кустами троянцы уже подбирались с опаской:
«Вот они, главные воины, праздны, забывшие битву!
Бейте! Захватим героев и славу добудем чрез подвиг!»
Гектор вскричал, устремляясь, копьё поднимая железное,
«Ахиллес и Аякс! Славнейших из них ныне мы сокрушим!»
Копья звенели, как молнии, щиты завывали от боли.
Но Паллада Афина, взглянув с высоты Олимпа,
Сжалилась над беспечными воинами — верными ей —
И защитила их светом, как мать закрывает дитя.
Облаком их окружила незримым, от взоров скрывая,
И пробудила их разум от чар беззаботной забавы.
Вскочили герои тотчас, подхвативши щиты и оружье,
И отразили троянцев, что были уже у порога.
Так, покровительством вечным богини премудрой спасённы,
Вновь устремились они в грозный вихрь войны кроволитной.
Более всех Ахиллес, Пелеид быстроногий, прославил
Имя своё — одиннадцать градов пред ним поверглись во прах,
Дюжину островов в Эгейском лазурном просторе
Силой покорил он, суда наполняя добычей богатой.
Словно грозою налетал он, и плач поднимался повсюду,
Где лишь недавно звучали веселье и пение лиры.
Войско ж ахейское, хоть и лишилось ума светоносного,
Твёрдо стояло под стенами Трои, как скалы прибоя.
Ахиллес же, как буря, крушил города и селенья —
Славу копил, но с нею копил и гнев богов непрощённый.
Час наступал роковой, предвещённый судьбою жёстокой —
Битва кровавая, гибель героев, что в бездну сойдут навсегда.
Лик пожелал Ахилл увидать той Елены, чья дивная сила
Войну роковую зажгла и народы на гибель нещадно манила.
Фетида, богиня морей, со златой Афродитой в союзе,
Тайный устроили путь, не подвластный суровой обузе.
Кротко ступал полубог, позабыв про мечи и сраженья,
Жаждал он только красы, а не битвы и стрел устремленья.
Гелиос бег свой кончал, уходя за пределы земные,
Тени от башен троянских ложились на камни седые.
В тайный чертог был введён Ахиллес, красотою влекомый,
Пурпур сиял на столах, тишиною и негой знакомый.
Тихо вошла к нему та, чья улыбка погубит миры,
Мир притаился в тени, ожидая жестокой игры.
Дверь отворилась без звука, и дочь громовержца предстала,
Словно звезда меж ночных облаков, она ярко блистала.
Белые руки её из прозрачных одежд выходили,
Локоны золотом падали, плечи собой золотили.
Очи сияли, как море, в котором сокрыта беда,
Рядом стояла Киприда, незрима для глаза всегда.
Кротко рекла она слово, очами в сырую землю взирая:
«Сын Пелея, Ахилл, быстроногий герой, пред богами великий,
Вижу я доблесть твою, что в кровавых боях просияла,
Там, где мужи погибают под звон медноострой защиты.
Только не радость в душе у меня, а лишь горечь и слёзы,
Ибо ведут меня боги, и воле их я не подвластна».
Боги решили удел мой печальный, я — только игрушка в их дланях,
В вечных интригах небес и в коварных, незримых деяньях.
Лучше бы смерть приняла я, чем стать лишь причиной страданий,
Горьких и долгих смертей, и напрасных людских ожиданий.
В Тартар сошла бы скорей, чем смотреть на пустую личину,
Видя, как гибнут мужи, находя в моей доле причину».
Слёзы текли по щекам белоснежным, и сердце героя дрогнуло,
Словно бы горе её всё нутро его разом затронуло.
«Что же ты хочешь, Елена? — спросил он, к ней ближе склоняясь,
Скорбью её и красою в душе своей вновь наполняясь. —
К мужу ль вернуться желаешь, к Атриду, в родные чертоги,
Или в троянских стенах дожидаться, что скажут нам боги?»
«Сама не знаю, куда мне стремиться, — ответила тихо Елена, —
Жизнь моя стала горька, словно в море солёная пена.
Стыд меня жжёт пред ахейцами, гнева их страшусь я,
В мыслях о доме родном лишь в тоску и печаль погружусь я.
Здесь же, за крепкой стеною, нашла я защиту и покой,
Но проклинают меня, называя бедой и виной.
Дочь я великого Зевса и Леды, но воли лишена,
Боги судьбою моей управляют, испив всё до дна.
Словно ладья без весла, я по бурным волнам проношусь,
Власти бессмертных богов я покорно и слёзно дивлюсь.
Нет в моём сердце надежды, лишь горестный ропот звучит,
Тяжкое бремя вины на душе неподвижно лежит.
Где бы я ни была, всюду страдание тенью за мною плетётся,
Нить моей жизни богами в жестокой забаве прядётся.
Нет мне приюта на свете, и нет мне прощенья у смертных,
В криках воинов павших и в стонах рабов безответных».
Так говорила она, и в глазах её море качалось,
Словно бы всё мирозданье в слезах тех невольно венчалось.
Руку простёр он к плечу, прикоснуться желая к Елене,
Но удержался, застыв пред божественной девой в смиренье.
Мать же Фетида рекла: «Уходи, мой Ахилл, время вышло,
Скоро Эос взойдёт, и шаги твои станут всем слышны».
Следом Киприда вела ту, чей лик был подобен сиянью,
Дева ж взглянула, как лебедь, к последнему взору-прощанью.
В стан свой вернулся герой, где шумели солёные волны,
Сердце и разум его были образом дивным исполнены.
Сон не касался очей, на одре он метался в томленье,
Видя пред взором своим лишь божественной девы явленье.
Так до рассвета не спал он, томимый нежданной печалью,
Мир укрывался во тьме, за густою ночною вуалью.
Быстро по склонам лесистой Иды Ахилл пробегал,
Зорко следил он, где бродят стада, что Эней заприметил.
Пыль поднималась столбом под пятой быстроногого мужа,
Гнев в его сердце пылал, и была ему слава лишь нужна.
Скрылся за тенью олив, наблюдая за мирным покоем,
Жаждал добычи герой, упоённый грядущим разбоем.
«Кто ты, пришелец дерзкий, что ищешь здесь нашей погибели?» —
Местор вскричал, преграждая дорогу в пастушьей обители.
«Прочь уходи, иль познаешь ты гнев и тяжёлое древо!» —
Юноша молвил, не зная, что встретил он вестника гнева.
«Смертный, уйди! — отвечал ему сын Пелея могучий, —
Ибо сегодня к тебе не придут на подмогу бессмертные».
Посох пастуший взметнулся, но медь оказалась быстрее,
Грянулся Местор во прах, за стада Энеевы павший.
Грудь пронзила ему Ахиллесова грозная сила,
Кровью траву окропив; он лежал, словно агнец безгласный.
Поздно Пелид осознал, что лишил он дыхания жизни
Отрока царской крови под сенью вершин лесистых.
Вслед за царевичем пали и прочие стад стерегущие,
Смерть их настигла на Иде, в лесах, где потоки шумящие.
Меч Ахиллеса не знал ни пощады, ни долгого роздыха,
Крики предсмертные вмиг разнеслись в колыхании воздуха.
Всех пастухов перебил он, добычу себе забирая,
Гневный герой, по холмам лишь кровавый свой след оставляя.
Не для убийства он шёл, но копьё не узнало пощады,
Смертные люди — лишь тени, и нет им за кротость награды.
Словно подарок подземный, добыча в руках у героя,
Плачет земля, и за тучи уходит светило златое.
Так начинается гибель, и кровь орошает долины,
В книге судьбы оставляя лишь пепел и злые руины.
Стены Монении крепкой, как воск, под напором врага расплавлялись,
Мирмидоняне с Пелидом в безумном порыве врывались.
Плач беззащитных невест заглушался пожаров раскатом,
Весть о паденье твердынь разнеслась по долинам крылато.
Город в руинах лежит, и чернеют пустые чертоги,
Смерть торжествует везде, где прошли разъярённые боги.
Царь лелегийский там Альтес, в бою и в совете великий,
Пал от руки Ахиллеса, заслышав победные крики.
Славный был вождь и силён, но Пелид превзошёл его мощью,
Кровь окропила траву под священною миртовой рощей.
Гордо сиял победитель, любуясь поверженным станом,
Смерть принося городам и народам своим ураганом.
Прежде ж Монению долго Ахилл осаждал безуспешно,
Видя крутые валы, он впадал в огорченье поспешно.
Думал отпрянуть герой, потеряв и надежду, и силы,
Мрачно взирал на заслон, что казался прочнее могилы.
Но из-за каменных стен, где таилась девичья кручина,
Яблоко пало к ногам, изменив ход судьбы и почина.
На золотистом плоду начертала рука молодая:
«Стой, не сдавайся, Пелид! Жажда мучит нас, город сжигая.
Воды иссякли в колодцах, и скоро падут эти двери».
Внял Ахиллес письменам, позабыв о недавней потере.
Снова воспрянул душой, укрепившись в решимости твёрдой,
Взял он Монению в плен, окрылённый победою гордой.
Скрылась во мраке веков и тумане судьба девы юной,
Град он Педасом нарёк, вспоминая о милой подруге.
Странно ли видеть, что воин, в любви не знававший предела,
Музыке сердце отдал, коль душа его так пламенела?
Лиру берёт он в ладони, когда утихают сраженья,
Песней смиряя свой нрав и былые тревоги и беды.
Дальше помчался герой, разоряя богатый Лирнесс,
Пыль поднимая до самых высоких и синих небес.
Мимо святилища Феба летел он на быстрых конях,
Сердце пылало отвагой, а в душах противников — страх.
К храму направил он бег, предвещая великое горе,
Словно несётся на берег ревущее бурное море.
Юноша дивный стоял, красотою подобный бессмертным,
Кудри златые сияли под сводом высоким и светлым.
Взором лазурным он кротко взирал на святые чертоги,
Словно не ведал, что рок приготовили грозные боги.
Станом изящен и строен, как тополь в долине зелёной,
Мир замирал пред его чистотой, тишиной упоённый.
Если до двадцати лет доживёт он — не рухнет твердыня
Трои великой, как некогда было пророчено свыше.
Мудрая дева Афина Ахилла на поиск скликала,
Чтобы в святилище Феба рука его жизнь оборвала.
Только узрел он Троила — и сердце любовью забилось,
Гневная ярость героя на нежность и мир преложилась.
В храме Феба Троил восклицает: «О, горькая доля!
Смерть подобралась к стенам, и стонет троянское поле.
Боги на небе ведут бесконечные споры и распри,
Жизни героев текут, словно в море солёные капли.
Скоро над градом седым Илионом лишь пепел взовьётся,
Гордость Приама в потоках багряной крови захлебнётся».
В храме Фимбрейском сгустилась густая и мрачная тень,
Там, где огонь трепетал на колоннах в предутренний день.
Скрылся за камнем Пелид, наважденьем безумным томим,
Лик тот прекрасный желая узреть, что владел им одним.
Сердце стучало в груди, но не ярость в зрачках зажжена —
Смута и жажда любви в этот миг была воину дана.
Троил вошёл, не предвидя ловушки в священной тиши,
Чист он молитвой своей был и светел во мраке глуши.
Фебу-владыке принёс он хвалу за покой и за свет,
Словно весенний цветок, что не знает ни горя, ни бед.
Но за колонной таился герой, ослеплённый мечтой,
Рок уже ткал свою нить над его молодой головой.
Резкое движенье, шорох, иль тень, что метнулась не в срок —
Вздрогнул Ахилл, и рука совершила мгновенный бросок.
Меч свой метнул он вперёд, не вглядевшись в того, кто пред ним,
Думал — врага он разит, что в святилище мраком укрыт.
Вспыхнула сталь, и раздался короткий и жалобный крик,
Юноши грудь он пронзил, и померкнул сияющий лик.
Кровь по ступеням текла, окропляя холодный гранит,
Только алтарь был спасён — его Феб от порухи хранит.
Пал юный Троил, как лилия в бурю, во прах и в ничто,
Дух его в бездну ушёл, не узнав и не поняв за что.
Смерть воцарилась в чертоге, где мирно курился туман,
Так завершился жестокий и страшный судьбы их роман.
Свет озарил наконец это бледное в муках лицо,
Понял Ахилл, что замкнулось страданий его кольцо.
Тот, кем душа так томилась, кого он увидеть желал,
Мёртвым у ног его в луже багряной недвижно лежал.
Сжалось холодным комком его сердце, дрогнула бровь,
Поздно пришло сожаленье, и поздно остынула кровь.
Слово проклятья слетело с его онемевших губ,
Воин стоял над убитым, как в землю вкопанный дуб.
Тень сожаленья легла на чело, что не знало вины,
В сердце героя ворвались холодные, горькие сны.
Краткой та скорбь оказалась, но острой, как лезвие стрел,
Так Ахиллес на свою же ошибку в бессилье смотрел.
Скрыл Ахиллес ту беду, не открыл её даже Патроклу,
Слухи ж неслись по земле, словно пыль по сухому потоку.
Кто-то твердил, что в засаде у храма он ждал у ручья,
Где напоить коней Троила вывела воля ничья.
Или под кровом святыни, где Феб свои стрелы хранит,
Юноша пал, и омыл его кровью холодный гранит.
Или, когда на коне он скакал за стенами троян,
Меч Ахиллеса нанёс ему много смертельных и горестных ран.
Пленником взятый, задушен он был по веленью вождя,
Жизнь угасала в очах, словно свет под порывом дождя.
Множились толки в народе, сплетаясь в густую вуаль,
Только герой в своём сердце берёг вековую печаль.
В ночь, словно плащ Эреба, Ахилл, как Харон, выходил,
К водам текучим Ксанфа свой шаг он во тьме устремил.
Там Ликаон, сын Приама, срезал ветви диких смоков в саду,
Юный и стройный, не ведал он тяжких и горьких оков.
Ястребом быстрым Пелид налетел на добычу свою,
Крепко схватил он юнца, не дав крикнуть в полночном краю.
Руки верёвкой стянул он, как вражья лихая беда,
К чёрным судам уводил, где шумела морская вода.
Плакал несчастный, и слёзы катились в ночной тишине,
Скорбь затаилась в глубокой и тёмной морской глубине.
Был он один, и никто не услышал мольбы в тот же час,
Свет состраданья в сердцах на мгновенье навеки погас.
Был он прекрасен лицом, Лаофои пленительный сын,
Той, что Алтей породил, лелегийских земель властелин.
Царство Алтея Ахилл разорил и мечом сокрушил,
Старого старца убил и в чертогах огонь запалил.
Ныне ж потомок царей, в чьих очах отражался рассвет,
Встретил того, кто принёс его роду так много бед.
В стане ахейском Пелид, быстроногий и мощный герой,
Пленника к пиру позвал, не сковав его воли игрой.
Лаской нежданной был встречен потомок царя в тот черёд,
Хлеб преломил с ним Ахилл, словно гость он, а не инород.
Чашу с вином подавал он врагу, позабыв про раздор,
Мирным и тихим казался тогда их немой разговор.
Верный Патрокл омывал его раны прозрачной водой,
Маслом целебным лечил, возвращая душе его покой.
Словно бы гостем почётным троянец в палатке сидел,
Смерти не видел он близко и в завтра с надеждой глядел.
Дни проходили, и тело окрепло от добрых забот,
Только не знал Ликаон, что готовит ему небосвод.
Мыслил о бегстве юнец, но Ахилл был и мудр, и суров,
Другу велел он везти его прочь от родных берегов.
Лемнос туманный принял его в предрассветной тени,
Там за серебро и ткани прошли его горькие дни.
Выкупил щедро на Лемносе Ликаона у греков тогда,
Обратно Патрокл воротился, где ждала героя судьба.
Пели аэды, что Ээтион, Имброса властный правитель,
Выкупил юношу там, где туманы над морем клубились.
К старцу Приаму в доспехах златых он его направляет,
Сердце отца исцеляя от долгой и горькой печали.
Снова в священной Трое Ликаон обнимает родные пороги,
Прежде чем рок беспощадный опять преградит ему путь.
На Лирнесс крепкостенный, где Минес отважный владычествовал,