- -
- 100%
- +
Что Артемиде, сестре моей деве, торжественно был посвящённый?
Если промедлишь, я сам упаду карающей тенью на землю,
Пусть же узнают все смертные, что значит гнев мой великий,
Стрелы мои загремят, словно молнии в знойной и мёртвой пустыне».
Зевс отвечал, содрогая Олимп дуновеньем бровей густотёмных:
«Рано ещё, Аполлон, посылать на ахейцев разящие стрелы.
Нити судьбы не сплелись, и черёд не настал для великого мщенья.
Сдерживай гнев свой, Феб светоносный, и в битву не рвись самовольно,
Дай совершиться тому, что велели суровые Мойры от века —
Будет и время, и случай воздать за обиды и слёзы невинных».
Так в поднебесных чертогах великие боги вели свои речи.
Гектор меж тем услыхал, как пал град Ээтиона могучий,
Гневом великим пылая, пред ратью троянской предстал он:
«Сыны великой Трои, за Фивы свершим мы святое отмщенье!
Клятвой сердца зажжены — не дадим пасть твердыне Приама!
Биться должны мы до смерти, чтоб слава в веках не угасла».
Волосы Хрисеиды в пыли, и венец златотканый повержен,
Грубо толкали её меж рабынь, обречённых на горе и слёзы.
Сын же Пелея взирал, словно бог, воцарившийся в гневе.
Много там было девиц, чьи глаза застилали рыданья,
Только одну он приметил — как лилию в пыльной дороге,
Плакала горько она, точно буря в ущельях полночных.
После победы ахейцы добычу делили меж всеми,
Словно голодные волки терзали добычу лесную.
Золото, медь и рабынь раздавали по чину и силе.
Первым пред взором толпы появился в руках аргивян
Диск драгоценный, искусно изваянный дивным умельцем,
Ярко сиял он, как будто бы новое солнце взошло.
Следом коня привели, что Педасом в Троаде прозвался,
Ржаньем весёлым и звонким приветствовал светлое небо.
Грива его развевалась, как знамя победное в битве,
Ноги земли не касались, несли его быстрые крылья.
Был он рождён от кобылы земной, но бессмертным подобен,
Славился силой великой средь всех скакунов Илиона.
Лиру святую несут, Аполлоном дарованную прежде,
Дивной красы и труда, что небесным сияньем блистала.
Струны запели на ней, точно птицы в лесах на рассвете,
Душу в иные края унося от земных треволнений.
Следом за нею подали диск железа литого,
Тяжкий и круглый, как щит, что в горниле ковался небесном.
Первую долю себе, как великому царю по праву,
Взял Агамемнон Атрид, и никто не посмел прекословить.
И Астиному-красу, дочь жреца, что служил Аполлону,
Взял он в палатку свою, позабыв о бессмертных на небе.
Дева, что в храме святом возносила молитвы недавно,
Стала добычей царя и на ложе его почивала.
Весть о паденье достигла отца её, старца Хриса.
Горе проникло, как ветер, в жилище, где пелись молитвы.
Стал собирать он дары - выкуп щедрый, как подобает,
Чтоб умолить воевод и вернуть невинную дочерь.
Но не ведал старец, что тем пробуждает он гнев Аполлона -
Моровой стрелою бог поразит аргивян за обиду.
Слыша мольбу своего жреца, Аполлон возгремел там,
В зале бессмертных, где пиршествовали Кронида потомки:
«Как посмели они похитить дитя, что служило мне верно?!
Если Зевс промолчит, я сам опущусь с серебряным луком!
Пусть задрожит стан ахейцев, пусть смерть пробежит между рядами -
Пусть узнают, как гнев небожителей карает гордыню!»
Зевс же с престола ответствовал, полный величия грозного:
«Медли, о сын мой, пусть сами пожнут то, что сами посеяли.
Каждый деянием собственным путь завершает по воле,
Сами они осушат ту чашу, что ложью своей наполнили».
Так завершалась Киприя, песнь о великих началах,
О том, как гнев и любовь породили пожар Илиона.
Муза, поведай теперь о несметных полках илионских,
О союзниках верных, чьи копья в сраженьях прославят
Имена, что в веках прогремят иль исчезнут в забвенье.
Кто под твердыни пришёл, не страшась роковой неизбежности,
В битвах незримых сойдясь, о которых никто не узнает,
Силу свою заложив в основанье грядущих преданий.
Прежде всего предводил илионцев великий их Гектор,
Сын Приама могучий, в сияющем шлеме высоком.
С ним ополчились народы, числом необъятным подобны
Тучам, что небо застлали, готовясь к неистовой буре.
Славой в сраженьях венчанный, он первым стоял в ополченье,
Сердце Троады храня от ахейских мечей беспощадных.
Следом дарданцев вели Эней, Архелох и Акамас,
Сын Анхиза могучий и славный Антенор в доспехах блестящих.
Мудрость и сила в вождях сих сплелись неразрывною связью,
Верность земле и богам в их сердцах пламенела отвагой.
Шли они гордо, почуяв дыхание близкого боя,
Смерть презирая во имя священных твердынь Илиона.
Те же, что Иду топтали, Пандаром ведомы из Зелии,
Лук свой натягивая искусно, стрелою разя без промаха.
Сам Аполлон одарил их уменьем стрелять издалёка,
Грозно свистели их стрелы, неся неизбежную гибель.
Пандар, Ликаона сын, вёл стрелков по равнинам широким,
Там, где Эсеп серебристый вливает холодные воды.
Адрест и Амфий вели из Адрестии воинов смелых,
Где Апесус и Питиея, горы Тереи отроги.
Оба в доспехах льняных, предрекал им отец их кончину,
Старый Меропс-прорицатель, но дети его не послушали.
Рок их влёк к Илиону, где ждали кровавые сечи,
Там, где судьба обрывает незримые нити людские.
Асий, Гиртака потомок, из Перкоты вёл свои рати,
Там, где Абидос и Сест, и Арисбы священные стены.
Кони его, велики и огнисты, неслися по полю,
Словно бы вихри степные, не зная преград и усталости.
Сильный душой и рукою, он жаждал великих свершений,
Голос его раздавался, как гром над рекою великой.
Копьями пеласги шли, Гиппотус и Пилей вожди их,
Из плодородной Ларисы, где нивы шумят золотые.
Древний народ, чьи заветы хранились веками святыми,
В битву вступали сурово, не ведая страха и дрожи.
Сын Тевтама Гиппотус вёл их тропою воителей славных,
Крепко держали они свои длинные, острые копья.
Фраков Акамас и Пейрос вели от брегов Геллеспонта,
Там, где теченье морское шумит, разбиваясь о скалы.
Дикие нравом и силой, они принесли свою ярость,
Чтобы помочь Илиону в часы испытаний суровых.
Бурный поток их дружин заливал берега и равнины,
Грозно звучали щиты, предвещая начало сраженья.
Циконов вёл Эвфем, копейщиков храбрых и верных,
Сын Кеада, чьё имя в преданьях осталось навеки.
Воины эти привыкли к трудам и походам далёким,
Взоры их были тверды, а сердца - словно камень гранита.
Шли они стройным порядком, смыкая ряды боевые,
Веря, что боги даруют победу их правому делу.
Из Амидона вели Пирахмес и Астеропей
Луков пеонийских рать, что пришла из земель отдалённых.
Аксий-река их поила, прекрасней которой нет в мире,
Воды её разливались, питая луга и дубравы.
Метко разили они, не давая врагу передышки,
Смерть принося на концах своих быстрых и тонких орудий.
Пафлагонцев Пилемен вёл из Энети далёкой,
Где диких мулов стада по горам пробегают привольно.
Циторус, Сезам и Кромна, и берег реки Парфения -
Все эти земли послали сынов своих в пламя сражений.
В меховых шапках они и со щитами из кожи воловьей,
Гордо стояли, готовые встретить ахейскую силу.
Гализонов вели Одий с Эпистрофом, дети Мециста,
Из Алибы, где в недрах земли серебро созревает.
Странное место оно - Гекатей, географ ионийский,
Тщетно искал те края, где рождается блеск благородный.
Скрыта от взоров земля, но вожди её здесь, пред очами,
В панцирях светлых стоят, отражая сияние солнца.
Мизов вели Хромис и Энномос, вещий гадатель,
Птиц он читал по полёту, но рок отвратить не сумел он.
Скромно их войско явилось, но в битве они не робели,
Шли из лесов непролазных, где звери таятся в оврагах,
Где по ночам завывает холодный и северный ветер,
Крепко сжимая в руках свои длинные, острые копья.
Форкий и юный Асканий фригийцев вели из Аскании,
Жаждой горели они показать свою доблесть в сраженье.
Дальние земли покинув, они устремились к Скамандру,
Где под стенами высокими ждали их слава и гибель.
Юность и пыл их вели, словно ветер весенний в дубравах,
Громко звучали их клики, пугая врагов на равнине.
Мейонов Местл и Антиф вели под горою Тмола,
Там, где Гигея-озеро воды свои расстилает.
Дети Таламена, вскормлены были они в тех пределах,
Где виноградники зреют и солнце ласкает вершины.
Сила земли их питала, давая им крепость и бодрость,
В битву они выходили, как львы из чащобы лесистой.
Наст и Амфимах карийцев вели из Милета,
Где Меандра ручьи извиваются лентой в долинах.
Горы Фтиры и хребет Микалы за спиной их остались,
В золоте шёл Амфимах, словно дева, на битву святую.
Пышно сияли доспехи под солнцем палящим востока,
Шли за вождями ряды, точно тучи над морем глубоким.
Рес из Фракии прибыл с конями, что снега белее,
Грозно звенели щиты, предвещая падение Трои.
Ветер шумел в волосах, обещая лишь вечную память.
Сын фракийцев предстал, красотою богам он подобен.
Златом блестела его колесница быстрее Борея,
Смертному мужу не след облачаться в подобные брони.
Затем ликийцы - Сарпедон и Главк, предводители ратей,
Из Ксанфа прибыли, где протекает река золотая.
Лучшие воины мира, оплот и надежда Приама,
Честь для них выше всего, а позор тяжелее могилы.
Издалека они шли, чтобы грудью своей защитить Трою,
Вечная память героям, чьи души ушли в царство теней.
Ныне ж воспомним о девах, чья слава гремит над мирами,
Амазонки придут позже, Пентесилея в их главном отряде.
Клония с нею из Фемискиры, где Термодонт протекает,
Женщины-воительницы, в битвах не знавшие страха и равных.
Грозно сверкали секиры, и кони под ними плясали,
Смерть принося легионам, что встали на их пути бурном.
Мемнон из дальней страны, сын Эос и старца Тифона,
Рать эфиопов ведёт, чьи щиты словно ночь непроглядна.
Чёрные кони летят, поднимая песок над равниной,
Медь на доспехах горит, отражая сияние солнца.
Статью подобен богам, он в сраженьях не знает пощады,
Силой своей превзошёл он мужей, рождённых землёю.
После придут и мисийцы, соседи троянцев издревле,
Город которых разорён был данайцем, где Телеф страдал от железа.
Сын его, юный и статный, красою подобный бессмертным,
Рать приведёт за собою, чтоб Трое опорою верной стать.
Так замыкается круг, и судьба направляет их стопы,
В пламя священной войны, где бессмертие куётся страданьем.
Но время текло, как река из источника мрачного Мойры,
И переплёлся навек человек с волей божественной тесно.
Зевс, на Олимпе воссев, обратился к бессмертным, вещая:
«Видите, дети, как смертные ткут беззаконно узоры?
Каждый идёт, как назначено нитью, сплетённой судьбою -
Славен тот, кто сражён, но живёт его имя в преданьях».
Муза, услышь же нас! Песнь тебе посвящаем мы ныне -
Ты вдохновеньем даруешь бессмертие тем, кто достоин.
Пусть поколения грядущие, слушая зов эпопеи,
Вспомнят, как боги сходили на землю, как пламя во тьму низвергалось.
Пусть не умрёт та слава, что храним мы в строфах бессмертных,
Слава, что шепчет и ныне волна на брегах Илиона.
Эфиопида
Песнь первая
Пентесилеида
Муза, поведай о битвах, где воины славы искали,
Гектора так погребли. И тогда амазонка явилась,
Дщерь веледушного, грозного в бранях Ареса-владыки,
Пенфесилея, прекрасная ликом, дочь славной Отреры.
Троя застыла в печали, объятая скорбью немою,
Старец Приам на пороге рыдал о погибшем герое.
Ты вдохнови мою песнь, о дочь Громовержца великого,
Дай мне поведать о битвах, где гнев был оружием смертным,
Где проливалась кровь и ломались железные копья.
Мне же, смиренному, дай благодать, да голос мой сильный
Воспоёт правду о том, что случилось под стенами Трои,
Как уготовано было всё это бессмертными свыше.
Ты расскажи, как Троя, утратой героя потрясена,
Городом скорби стояла, объятая тихой печалью.
Старец Приам восседал, проливая тяжёлые слёзы,
Плакала рядом Гекуба, рыдая, как мать безутешная,
Громко стеная о сыне, погибшем от гнева Пелида,
Тело отдано было в обмен на дары и на выкуп.
Воины Трои молчали, утратив защитника града,
Тот, кто щитом был живым и был крепостью для Илиона,
Ныне лежал неподвижно, землёй непроглядной покрытый.
В страхе сидели они за могучими стенами Трои,
Не выходили на бой, где железо и копья решают —
Так миновали недели, и месяц почти завершился.
В стане ахейцев, напротив, сражения жаждали воины,
Словно огонь их пылал, подстегнувши их веру в победу.
Сын Атрея великий, Агамемнон, вставал на собрании,
Грозно взывал он к мужам, воинственным вождям аргивян:
«Слушайте, други мои, властители славных народов!
Время настало идти и сокрушить их оплот нерушимый!
Нет у троянцев героя, что вышел бы к нам из-за башен,
Гектора нет, кто сражался, как лев, разрывающий стадо.
Больше никто не восстанет, чтоб нас на равнине сдержать там.
В страхе они за стенами дрожат, словно лани в капкане.
Что же нам медлить теперь? Пусть удар будет быстрым и мощным!
Славу добудем себе и награду несметную в золоте!»
Но отвечал ему Нестор, седой и премудрый советник,
Старец из Пилоса, славный, три жизни живший средь смертных:
«Сын Атрея, ты прав — нет Гектора, нету его в обороне.
Но не спеши разрушать эти башни, воздвигнуты богом.
Город держится стен, и не каждый штурм им под силу.
Лучше дождёмся, покуда нужда их заставит открыться».
«Не по душе мне, Нестор, твои рассуждения, — молвил
Быстроногий Ахилл, исполин, непохожий на смертных.
Разве герою достойно сидеть и в шатре ожидать дня,
Когда ослабнет враг, обессилев от голода, страха?
Я — не шакал под скалою, что смотрит, как гибнет добыча.
Я — Ахилл, сын Пелея, и слава мой жребий на поле!»
Я за открытую битву, где славу добудет сильнейший,
Где не обман и коварство, но сила решает победу.
Завтра, когда розоперстая Эос взойдёт над равниной,
Выведу рать мирмидонцев, и пусть же предстанут троянцы —
Пусть покажут, на что без Гектора силы их хватит,
Пусть испытают, каков гнев Пелеева храброго сына!»
Так произнёс Ахиллес, и никто не дерзнул возражать ему,
Знали они, что в ярости нету сильнее героя.
В эту же ночь, когда сумрак покрыл землю чёрным покрывалом,
Боги явили знаменье — над станом ахейским сиянье:
Звёздный осколок пал с неба, разлившись огнями пылающими,
Прямо над шатрами рати, как вестник судьбы приближавшейся.
Так завершилось собрание — цари возвратились к покою,
Каждый в шатёр свой ушёл, отдыхая пред боем кровавым.
Но не спал Ахилл, вспоминая паденье Патрокла,
Как был убит его друг, что был сердцу роднее всех смертных,
Как Гектор пал от руки его грозной, возмездьем отмеченной,
И как предрекла мать — судьба ожидает его под Илионом.
Муза, поведай о том, чтобы я воспевал, вдохновлённый,
Как Пентесилея вступила в кровавую битву с ахейцами,
Смертным не дано знать без вестей от богини Афины.
Пусть предо мною раскроется всё, как бы сам я узрел это:
Как колесницы стремительно мчались навстречу друг другу,
Как загорались копья, и грохот стоял от ударов могучих.
А в это время к Трое неслась на конях быстроногих,
Рать амазонок несокрушимых, ведомых царевной отважной,
Той, что звалась Пентесилеей, рожденной великого Ареса.
Мчались сквозь горы и долы, стремясь поскорей в Илион,
Чтобы помочь его жителям в час испытаний и горя,
Славу снискать в сраженье, покоя душе не ища.
Гектора только что предали праху у самых врат Трои,
Там, где царевна явилась — Степногривая Пентесилея, героиня.
Дщерь Ареса и Отреры, прекрасная ликом девица,
Вышла на битву в латах, сверкали мечи на рассвете,
Словно сам Арес явился в ярости битвы кровавой,
Палач героев ахейских, на землю поверженных девой.
Время то было тяжкое: хоронили героя троянцы.
Слёзы текли по щекам, усталым от скорби и горя.
Лучший защитник их пал, увлечённый судьбою жестокой.
Приам сидел у дворца, покрытый седыми власы,
Видел, как гибнет народ его, осиротевший от брани,
Как без пощады враг жёг их нивы, селенья и храмы.
В это же время являлась она — Пентесилея царица,
С войском отважных амазонок на быстрых и резвых конях.
Сверху сияли доспехи, как солнце сквозь тучи могучее,
Шлем золотой возвышался над станом гордой героини,
Щит с орнаментом древним сверкал у неё на левице,
А на правице — копьё, тяжёлое, как воля богов.
В край тот вступила она пред вратами высокой твердыни,
Пыль до небес поднялась от копыт быстроногих коней их,
Громким призывом неслось меж утёсов вечернее войско.
Видя ту деву, в восторге великом зашлись илионцы,
Словно дитя, что встречает родимую мать после долгой разлуки,
Или как путник в жаре обретает студёную воду.
Вышел навстречу Приам, украшенный старостью мудрой:
«О Пентесилея, дитя великого бога Ареса!
Боги тебя послали нам в час испытаний ужасных.
Видишь ли, как под осадой стоит наш народ беззащитный?
Видишь, как скорбь по Герою великому давит наш дух?
Стань нам опорой, царица, спасающей мощной десницей!
Мне расскажи, из какого ты рода, жена, происходишь?»
Так он сказал, и девица ответствовала без страха:
«О Приам, повелитель троянцев и градостроитель!
Я не за златом прибыла, не за дарами или славой,
Но за искупленьем вины — ведь в битве я сестру поразила.
Мы амазонки, и в битве ищем прощения смерти.
Дай мне сразиться с ахейцами завтра, царь многомудрый!
Пусть ощутят на себе они силу, в деснице таящуюсь!
Клятву тебе приношу: или город спасу от погибели,
Или паду в этом поле под вражьим, безжалостным мечем.
Так мне предрекли боги — и с волей богов не поспоришь.
Волей Зевеса прибыла я к троянским вратам Илиона».
Так говорила царица, а старец воскликнул со слезами:
«Зевс-громовержец, владыка небес, внемли моей речи!
Если угодны тебе мои жертвы и искренность духа,
Дай Пентесилее победу, пусть павший герой будет мщён!
Пусть обратятся данайцы в позорное бегство к кораблям,
Пусть же троянцы ликуют и снова вкусят мирный ужин!»
Так возносил он мольбы, и амазонки вступали в город.
Там их встречали троянцы с восторженным кликом и пением,
Клали под копыта цветы и славу им пели в прибрежье.
Мужество в душах мужей загорелось, как пламя надежды,
Вновь загорелись глаза, и сердца заструились отвагой,
Вновь захотели сразиться за родину, грады и нивы.
А Пентесилея ступила во двор Приама старого,
Там на пиру восседала, как будто сама Артемида.
Взоры троянцев пленила она красотою чудесной —
Губы её, как мёд, и слова, что струились, как лира.
Но, как касалась войны — мгновенно менялся весь облик:
Голос стальной, а в глазах вспыхивало пламя решенья.
Тихо в углу Андромаха смотрела, сдерживая вздохи,
Жена Гектора, сына троянской отчизны и славы.
Речь обратила она к царице с печальной надеждой:
«Ты ли, прекрасная дева, пришла в Илион обречённый?
Знаешь ли ты, кто Ахилл — и какая в нём ярость горит?
Он унес у меня супруга и сына оставил сиротой навеки.
Он не подобен другим: не страшат его меч и копьё в руках смертных,
Смертных в бою он превыше, как тигр меж беззащитных ягнят.
Бойся его, Пентесилея, молю тебя властью Кронида,
С ним не сразится никто, и гордыня твоя обернётся в погибель.
Так она молвила — слёзы струились по бледным её щекам,
Но Пентесилея молчала и гордо над нею смеялась.
«Полно стенать, о жена! Не тронь моё сердце страхами!
Я не из тех, кто трепещет при имени смертного мужа.
Я — Вольнонородная Пентесилея, дитя Ареса, в боях воспитанная!
В битве венец мне желанней, чем тёплое ложе в чертогах.
Пусть он могуч — но и я не уступлю в доблести гнева,
Лучше сразиться с Ахиллом, чем в страхе скитаться, живая.
Завтра увидишь сама, на что способна десница
Той, кто родилась для брани, а не для шитья или песен.
С неба направлена я — и не зря пересекла эти земли.
Смерть — или слава, не важно, я выбрала путь, что ведом мне.
Пусть приготовится враг — пусть Ахилл предвкушает паденье,
Завтра он канет, как вечер, за светом последним заката!»
Речь окончила дева, и зал огласился молчаньем.
Все восхищались отвагой, но в сердце таился испуг.
Андромаха лишь вздохнула, печаль предрекая без слов.
Ночь накрывала Илион, но сердца кипели от звона.
Точили лезвия острые, чинили кольчуги и шлемы,
И на рассвете хотели пойти за царицей бесстрашной.
Но прежде чем встретиться в поле с губительным гневом Ареса,
Взор обратили туда, где стояла сама вдохновительница.
Светом она озарялась, как Эос на гребне волны.
Словно Афина святая, сошла в Илион из эфира,
И красотою своей затмевала богинь и нимф океанских,
Будто бессмертной являлась средь смертных племён непокорных.
Стан её гнулся, как стебель лотоса над речной гладью,
Медленно в такт он качался на струях теченья глубоких.
Талия — тонкий изгиб, словно формы песочных часов,
В руки мужские бы влегла, не будучи чересчур узкой,
К бёдрам своим расширяясь — округлым, могучим и плавным,
Полным, как будто богиней они созданы в день вдохновенья.
Бёдра, как труд вдохновенный ваятеля, славой венчанного,
Мрамор живой под туникой струящейся вольным дыханьем.
Крепкие, гладкие, сильные — плоть одарённой Зевесом,
Медом, казалось, покрыты, в закатном сиянье Гелиоса.
Плавно их линии шли к коленям и дальше к лодыжкам,
К коже, что глади атласной подобна на солнце прибрежном.
Ноги её — словно лани, что скачет по выси без тропа,
Длинные, стройные, с лёгкостью шли по равнине нетронутой.
Лодыжки — тонкие, будто запястья девичьи хрупкие,
Ступни летели вперёд, не касаясь земли настоящей,
Будто царица богиня, свободная от телесной плоти,
Тень лишь скользила по пыльным путям, не давая ей следа.
Ступни — как листья святых лотосов, что цветут у истока,
С пальцами тонкими, длинными, точно в преданье девичьем,
Ногти на них, как раковин свод — розоватый и светлый,
Словно на отмели свежей, где море играет с песком.
Песок под ними гордился: ему повезло в этой доле,
Сохранять след её ног, что прекраснее, чем откровенье.
Руки — как ветви оливы, в бою же — как бич Аресов,
Гибкие, сильные, плавные, кожа — как бронза нагретая.
В битвах закалены, но нежностью мирной блистали,
Словно ручей по ладоням стекал благодатного света.
Плечи — прямые, могучие, к запястьям сходящие гладко,
Словно слоновая кость обтесалась без резца художника.
Пальцы — как струны изящны, и лук им покорен и лира,
Могут натянуть тетиву — и вышить узоры на ткани,
Или в напеве касаться струн, вызывая мелодии,
Либо в ладонях дарить утешенье любимым и близким.
Жест её был как поэзия, нежен и в меру величав,
В каждом движенье — искусство и грация, и благородство.
Плечи — широкие в меру, как у богини-воительницы,
В выси над ними — венец, золотое кольцо ожерелья.
Между плечами — ложбинка, где мог бы укрыться цветок,
Мрамор там гладкий и белый, как в статуе Аполлона,
Плоть благородна и твёрда, как будто в ней жили предки
Тех, кто воздвиг Парфенон и мрамор Афины выточил.
Грудь её — словно два холма, что высятся в свете зари,
Полные, гордые, полные жизни, дыханья и пламени,
Формой — как волны прибрежной, где плавно течёт наслажденье,
Сосцы — как алые ягоды, блеск их — как вспышка рубина.
Между холмами — лощина, как будто зовёт путника в лес,