- -
- 100%
- +
Райская чаша для глаз, как награда любимому сердцу.
Шея — как лебедя выгиб, царственный свод под короной,
Тонкая, гордая, светлая, будто несёт на себе
Образ богини в чертоге — лицо её ясно как утро.
Там, где ключицы встречались, блистало кольцо изогнутое,
Дар Ареса-отца — сокровище, равное звёздам.
В шею текла грациозность, как в море втекает река.
Нос у неё — величавый, точёный, прямой, без изъяна,
С крыльями, что в гневе трепетно дрогнут, как у орла.
Будто ваятель с великой тщательностью вытесал линию,
Чтобы она не нарушила целомудренный облик.
Не был он длинным чрезмерно иль слишком коротким,
В меру, как всё в облике девы, рожденной от бога.
Очи её — как озёра под сводом ночного сиянья,
Глуби небесной цвета, со звёздами в чёрном зените,
Либо как море безбрежное в час перед бурей великой,
Взор её острою синью пронзал и терзал человека.
Там отражались и скорбь, и великая мудрость вселенной,
Вместе с огнём бытия и торжественной радостью жизни.
Брови её — как ласточки в полёте крутом над долиной,
Чёрные, плавно изогнуты, блеском блестят над глазами.
К переносице сходятся, но не сливаются в линию,
А у висков расплываются, будто бы к взлёту готовы.
Гнев, размышленье и нежность таили они без остатка,
Жестом одним выражая порывы души властеличной.
Лоб у неё был высоким, как мрамор, белёсый и гладкий,
Будто с Паросских карьеров добыт на чертоги Афины.
Морщин не знала она, хоть ведала войны и потери,
Словно сам Хронос боялся коснуться чела царевны.
Он остановлен был будто у кромки её венценосной,
Не посмел исказить совершенства богини земной.
Волос её — как ворон в ночи, сверкающий под луною,
Падал с величия темени вниз до божественных бёдер.
Тяжкой волной ниспадал он, как река меж утёсов,
Синим отблеском вился в лучах полуденного света.
Мягкий, как шёлк восточный, источал он дыханье
Лугов цветущих, вдыхавших закатные волны зефира.
Уши её — изящны, малы, плотно к вискам прилегали,
Мочки — как будто из воска, для злата богов сотворённые.
Слух уловлял и дыханье листвы в отдалённом лесу,
И стрекот скрытого врага за натянутой тетивою,
И шёпот друга, и пенье зари у родного порога —
Все превращалось для девы в картины и знаки для разума.
Щёки её наливались зарёй при дыханье восторга,
Или когда на коне пролетала она, озарённая,
Или в сражении пылком, где копья сливались со светом.
Легчайший волос на коже едва различим был, как на персике спелом,
Золотом в бликах лучей разгорался на коже воительницы,
Скрытый от взора, но видный внимательному лишь сердцу.
Подбородок её — как грань, решительный, с ямкой малой,
Словно напоминал он, что в нежной красе есть решимость.
Он завершал величаво облик, дарованный Зевсом,
Так, что ни смертный, ни вечный, ни сам Аполлон лучезарный
Больше не мог бы представить лицо столь прекрасное в мире,
Слитое в стройной черте с божественным духом и телом.
Дивна была Пентесилея, сверкая доспехом из меди,
Стан её стройный и гибкий мог соперничать с Кипридой.
Или с Артемидой, пронзающей лань в перелесках священных,
Очи её — огоньки, что горят сквозь полночную мглу,
Кудри струились волной по плечам, как тьма воробьиная,
Голос звучал, словно ручей весенний по камням чистым.
Доблестью дева не менее славилась, нежель красою,
С детства владела она и копьём, и секирой свирепой,
На колесницах скакала, сжимая щит в дланях могучих,
Лук напрягала — стрела поражала любую добычу,
Птицу, летящую в небе, и зверя в чаще дремучей,
Не было равных ей в станах амазонок отважных.
Все амазонки, пришедшие с нею в пределы троянцев,
С трепетом видели, как предводительница грозная
Метко копьё метала, как мчалась она на конях,
Без повода и узды, по долинам и склонам стремительно,
Как отражала удары десятка дев-воительниц,
Каждую в битве сама превзошла и умом, и могучей силой.
Но не одной лишь свирепостью в битвах она восхищала:
Мудрость носила в себе, исцелять умела от ран,
Знала, как стебли и корни целебных растений смешать,
Кровь остановить, и жар утомлённого тела усмирить.
Песни слагала она, и струны касалась нежно,
В мирные дни управляла державой, храня справедливость.
Так Пентесилея, как Ника святая, явилась троянцам,
Мощью дыша, но сияя и женскою милостью вместе.
Взгляд её строгий внушал и трепет, и веру в победу,
Слово — как молния, быстрый приказ — как огонь неустанный,
Но и улыбкой могла покорить без остатка любого,
Так в ней сходились и страх, и прелестность небесной Афродиты.
Пир приближался к концу, и спустилась на Трою священную ночь,
Чаши пустели от вина, и смеялись всё громче герои.
Но среди радости лик у царицы амазонок тускнел вдруг,
С губ её сходит улыбка, и взор омрачается тенью.
Словно туманы печали из памяти в сердце струятся,
Будто утрачено ею навеки былое блаженство.
Видя такую её, старец Приам воскликнул восторженно:
«Боги, великие наши покровы, Афина и Зевс!
Вы нам явили свою благодать в облике девы прекрасной,
Ныне я верю: отринут данайцы мечи и осады,
Вновь зацветут виноградники наши, и нивы, и пашни,
Снова веселье вернётся под сень высоких чертогов!»
Но опустила лицо Пентесилея в молчаньи глубоком,
И потемнел её лик, как небо, покрытое тучей.
Тихо дрожали уста, но сдержала рыданья царица,
Молвив в ответ: «О великий Приам, повелитель троянцев!
Знай, что пришла я не только за славой и ради победы —
Тайна и скорбь привели меня к башням твоего Илиона.
Жжёт мою душу вина, нестерпима скорбящая память,
Нет мне дыханья от тяжкой беды, от кровавого злодеяния.
Слушай, и сам ты решай: достойна ли я приближенья
К вашему граду, или отринешь ты гостью с проклятьем,
Если во мне запятнана честь амазонки отважной —
Кровью сестры моей, что прильнула ко мне в прощанье.
В роще священной однажды мы с сёстрами были на ловле:
Зверя гнали, что нёс погибель по нашим охотничьим тропам.
Скакала рядом Ипполита, сестра моя, равная доблестью,
Славой и меткостью мне — была она первой меж женщин.
Вдруг из-за кустов вырвался вепрь огромный, пенящийся,
Клыками сверкал, и храпел, и топтал землю копытами.
Я, не раздумав, метнула копьё — но зверю уклониться
В миг удалось, и стрела не попала во чрево свирепое.
Свистнула смерть, пролетев над кустами, и в сердце вонзилась
Той, кто под ними скрывалась в засаде — Ипполите!
Крик, как гром, разорвал тишину, и я поняла —
Сестру я сразила, любимую! Сердце моё омертвело.
Мы подбежали к ней — поздно. Лик её светлый был мёртвым.
Жизнь отлетела, не слыша ни криков, ни слёз, ни мольбы.
Так я убийцей невольной сестры дорогой оказалась,
Хоть и без зла, без умыслов, в сердце таила лишь верность.
С той поры не могу я ни спать, ни забыться средь дней,
Всюду мне чудится голос её, и облик, и рана.
Жрицы священные мне возвестили веленье богини:
Лишь омовением кровью своей отомою я скверну,
Лишь в поединке с героем паду, обрету очищенье —
Так предрекли мне богини, что знанием ведают тайным.
Потому не победы ищу я, но смерти достойной,
Потому и пришла я с дружиной своей к вашим стенам.
Так говорила она, и слёзы стекали по щекам,
Капля за каплей, как роса на заре с лепестков опадает.
Все, кто стояли вокруг и внимали словам Пентесилеи,
Молча склонялись, пронзённые горем, что дева скрывала
Под доспехами бронзой сверкавшими, стойкостью духа,
Под величавой осанкой царицы племени дев-воительниц.
Долго молчал старец Приам, и потом прошептал он с печалью,
Руку воздвиг и главы царицы коснулся с участьем:
«Дочь моя, ты не виновна — не ты навлекла то несчастье.
Боги вершат наши жизни, и нити судьбы их неведомы.
Нет, не по злобе ты сделала то, что сокрушает душу —
Случай, не воля, привёл к той утрате, и ты — не преступна.
Знай, что и я потерял не единственного сына.
Десятки павших детей оплакивал я при пожарищах.
Гектор — опора Трои — лежит под могильным курганом,
Прах его был возвращён мне лишь милостью Пелеева сына.
Ты не одна несёшь на плечах тяжесть утраты,
Каждого здесь поражало копьё беспощадной Арей.
Нет, не клейму я внимал в твоих слезах и признаньях,
А благородству, что в сердце твоём незапятнанном светит.
Пусть амазонки твои отдохнут от дороги далёкой,
Пусть возликует народ мой, увидев защиту с небес.
Дай же мне руку, как дочь даёт отцу без сомнений,
В доме моём ты найдёшь и покой, и родство, и прощенье».
Так говорил Приам, и к груди прижималась царица,
Словно нашла наконец своего потерянного отца.
Слёзы её очищали душу от мрака и боли,
Вновь оживало в груди отвагой сражённое сердце —
Может, действительно боги примут её искупленье,
Может, воительница кровью своей отмолит прощенье.
Прямо, поднявшись с колен, вновь расправила плечи и стан свой,
Голосом твёрдым и ясным ответствовала она:
«Благодарю тебя, царь, за милость, за слово отцовское!
С этих минут Троя — мой кров, а народ твой — родные мне люди.
Клятву даю я тебе над мечом, что несёт правосудье:
С битвой и смертью до края я город твой стану хранить!
Завтра, едва заря осветит восток багрянцем небесным,
Выведу я амазонок в поход на данайцев лукавых.
Пусть они дрогнут, узнав, что у стен их стоит не простая,
А дочь Ареса, несущая гнев и расплату жестоким.
Град твой приму как обет, как заветную долю судьбы —
С жизнью своей защищу его, не щадя ни минуты!»
Старец Приам возгласил, обращаясь к великой царице:
«Гордых дев горесть какую ты носишь и силу в деснице?
Сможешь ли ты сокрушить тех мужей, что не знают пощады?»
Выпрямив стан свой, как кедр, на вопросы она отвечала,
Взором окинула круг, и в очах её молния вспыхнула ярко,
Голос её загремел, словно волны о скалы морские.
«Вспомните, девы, как встарь Беллерофонт на крылатом Пегасе
С неба разил дочерей амазонок стрелою калёной.
Гордость великую нашу топтал он копытом небесным,
Кровь проливалась рекой на пески под ударом героя,
Многие пали тогда, не успев обнажить свои копья,
Горечь утраты с тех пор в наших душах живёт неизбывно.
Ликия видела страх, как воитель коварный и смелый
Сверху обрушивал гнев, не вступая в сражение прямо.
Хитростью взял он победу, а не в поединке открытом,
Нас, дочерей бога брани, склонив перед волею рока.
Но не забыта обида, и память о павших сестрицах
Жжёт наши души теперь, призывая к суровой расплате.
Ныне настала пора за позор тот сторицей воздать,
Пусть не Пегас под седлом, но земля под ногами трепещет.
Греков надменные рати рассеем, как прах на ветру мы,
Месть за былые года принесём на клинках золочёных.
Смерть Беллерофонт принёс, мы же славу вернём в этот час,
Имя своё освятив в этой битве великой и грозной».
Солнце взошло над простором троянской равнины широкой,
Травы покрыты росой, и клубился над рекой светлый туман.
Трубы затрубили — ворота троянские с грохотом пали,
Фалангу вывели в свет амазонок, как вихрь боевой.
Мчались вперёд на конях, белогривых и быстрых, как буря,
Латы горели, как золото в лучах молодого восхода.
Там Андромаха стояла, в одежде печали глубокой,
Лик её бледен, но в нём сохранялся след прежней красы.
Слёзы в глазах, полных боли и тайной надежды несказанной,
Взор обращён был к царице, пришедшей сражаться за Трою.
Долго молчали они, наблюдая с холма за врагами,
Пока вдова заговорила, супруга героя погибшего:
«Дева могучая, что из далёких краёв прибыла ты,
Видишь ли в стане ахейском фигуру в сияющих доспехах?
Тот — Пелид беспощадный, что Гектора с жизнью разлучил,
Доспехи кровью омыл, подаренные богом-кузнецом.
Страшен он в битве, о дева, как смерть неотвратимая в доме —
Многие герои троянские уж пали под ударами грозными».
Слушала дева в молчанье, потом отвечала спокойно:
«Жена героя, чья слава пронзает до неба предел,
Вижу я боль и страданье в твоих изнурённых чертах.
Знай же, что ради тебя и троянского славного рода
Клятву дала я — отмстить за героя, палого в битве,
Славу очистить свою и амазонок бесстрашных венчать.
Слыла я много о доблести сына Пелея могучего,
О доспехах его, что Гефест создал в пещерах огня:
Щит, отражающий небо и звёздные круги вселенной,
Шлем, от блистанья которого слепнут в бою противники,
Латы, покрытые знаками, что не постигнуть смертному —
Но не пугает меня ни оружье, ни слава героя.
Мы амазонки с пелёнок учимся битве и силе.
К луку привыкли с младенчества, к копью и к коню.
Правую грудь обжигаем, чтоб натянуть тетиву крепче,
Не уступаем в сражении мужам по отваге и мощи.
Коней сливаем с телами, как с ветром единым движеньем,
Смерти не страшны, стремимся мы к славе бессмертной победы».
Тихо вздохнув, Андромаха коснулась руки амазонки:
«Смелость твоя велика и отвага души неизмерна,
Но и герой мой был крепок, никто не сравнится с ним ныне.
Я же видала, как пал он, пронзён беспощадным копьём,
Как за колесницей тело тащилось в позорной обиде,
Как Приам старец молил за него у подножий Ахилла.
О, будь внимательна, дева, с такой красотою чудесной,
Не погуби же себя, чтоб и ты не ушла за предел.
Много героев уж пало в троянской великой осаде,
Жёны остались вдовами, дети — сиротами вдруг.
Матери плачут, не зная, вернутся ли сыновья живыми.
Не прибавляй же и ты свою смерть к несчастьям народа!»
Молвила дева спокойно, с улыбкой величия полной:
«Жребий воина — павши в бою, возвратиться с победой.
Нет страшней для бойца, чем бесславье и скорая старость.
Лучше погибнуть с копьём, чем дожить в бесчестии тёмном.
Я не боюсь Ахиллесовых рук, ни доспехов от бога —
Встретиться с ним на равнине готова я в битве последней.
Ты говоришь о красе моей — что за польза в ней смертной,
Если она не ведёт на поля доблестной славы?
Дан мне от богов прекрасный облик и стан совершенный,
Но не слаб духом мой лик, и десница тверда в испытаньи.
Пусть же враги изумятся, как тело слилось с отвагой,
Сила и нежность во мне — как в Артемиде охотной».
Так говоря, подправляла она боевые доспехи,
Пояс тугой затянула на стан, вышитый златом.
Шлем свой венчала перьями алыми, длинными, яркими,
Словно заря перед битвой вставала в доспехах медовых.
Воины в круг собирались, дивясь красоте несравненной
И непокорной отваге, что исходила от девы.
Речь начинала с печалью Андромаха, супруга героя:
«Помню, как Гектор, прощаясь, у Скейских ворот поднимал
Нашего сына, и тихо молился он Зевсу могучему,
Чтоб подрастал Астианакт, как отец, и сильней, и славней.
Помню, как шлем его грозно блистал над доспехами медными,
Как развевался султан на ветру у троянских предместий».
Смотрит вперёд Пентесилея, и сердце стучит от волненья,
Чует она предвкушенье грядущей решительной схватки.
Трубы затрубили внезапно, литавры ударили мощно,
Эхо разлилось над станом, стенами грозными Трои.
Время настало — и кровь прольётся с мечами в ладонях,
Двое великих героев сойдутся на поле ахейском.
Рать амазонок стояла за ней, не дрожа перед бурей,
Двенадцать дев молодых в доспехах, как у предводительницы,
Латы их кованы из меди, обильно украшенной серебром,
Щиты с образами чудовищ, зверей и чудес многоруких,
Копья, как древо лесное, с наконечником острым сверкающим,
Луки за спинами — лук и стрела — продолженье их тела.
Глянула в лица им вдова Гектора, вдумчиво, строго:
Видела силу, решимость и юность в очах бесстрашных,
Видела, что не всем предстоит возвратиться из боя.
Молча она поклонилась — не словом, а сердцем прощаясь
С той, кто рассвет повстречает, но может не встретить заката,
С новой надеждой Трои, что к гибели вышла с отвагой.
Речь напоследок сказала Андромаха, как предсказанье:
«Если сразишь ты Пелида — бессмертной прославишься славой.
Если падёшь — знай, что и он долго жить не успеет,
Скоро падёт от судьбы, как и ты — от судьбы непогрешной.
Имя твоё не исчезнет, коль встретишь ты смерть с достоинством.
Знай, что великая слава растёт лишь из битвы последней».
Так расставались у врат, обагрённых закатом кровавым:
Дева ушла навстречу сраженью, супруга — на башню,
Где наблюдать ей предстояло за битвой последней и страшной,
Где амазонки на конях ворвутся в стан данайский,
Где Пентесилея одна восстанет против Пелида,
Где поглотит поле славы героев и кровь прольётся.
Солнце восходом блистало, лучами доспехи лаская,
Рати сходились, как волны морские в бушующем море.
Звон металлический, крики, коней боевых ржание яростно
Слились в единый гул битвы, под небом клубясь неустанно.
Так начиналась та сеча, где встретятся жизни и гибель —
Судьбы решенье Пентесилеи и Трои великой.
Щиты сияли, как месяц, копья из ясеня остры,
Ясень тяжёлый в руках у дев боевых содрогался.
Луки тугие висели за спинами, стрелы дрожали
В колчанах, полных беды, и отравою смертной налиты,
Ядом змеиным, рождённым в чертогах Эринии мрачной.
Каждый их шаг означал для врага приближенье кончины.
Мчалась меж ратей царица на вороном быстром коне,
Дщерь Ареса могучего, ликом как Эос прекрасна.
Панцирь её отливал, как звезда, из злата и меди,
Шлем с пурпурной гривой пылал, как заря на восходе,
Щит серебристый сверкал, сокровищем древних богинь был,
Меч у бедра, как молния, в ножнах златых отдыхал.
Копьё её в правой руке было словно луч Гелиоса.
Так она к девам своим обратилась с речью могучей:
«Дщери Ареса, отважные! Слушайте слово моё вы!
День наступил для сраженья, день славы, день испытаний!
Смерть лишь найдёт тех, кто трусостью душу свою запятнает.
В бой за троянцев! Пусть вдовами станут эллинки дерзкие!»
Так говорила она, и амазонки, вздымая копья,
Клич боевой издавали, как вихрь, поднимавшийся в небо.
Эхо гремело над Троей, и в стане данайском суровом
Дрогнули даже бойцы, закалённые в прежних сраженьях.
Агамемнон, владыка, возвысил тогда свою речь он:
«Слушайте слово моё, ахейцы, копьеносцы могучие!
Скольких врагов победили мы в этом походе жестоком!
Разве отступим теперь пред дружинами дев воинственных?
Слава и честь с нами, боги Олимпа взирают на битву.
Пусть и прекрасна она, Пентесилея, как дева бессмертных,
Но от ахейской меди никто не уйдёт невредимым!
В битву, герои! Пусть сила покажет, кто славы достоин!»
Так он сказал, и данайцы щиты поднимали, сверкая,
Строй выравняв, как скала, над бездной стоящая крепко.
Копья сомкнулись, как лес, устремлённый к небесному своду,
Шлемы сверкали на солнце, коней удержали за узды.
Грозные были ряды их, как хищники в час охотничий,
Враг не пройдёт меж них, если не будет под властью Аида.
Два войска вскоре сошлись, как тучи с грозой на закате,
Гром загремел — то щиты ударялись, копья сверкали.
Первой копьё метнула сама Пентесилея могучая,
Словно змея ядовитая, в воздухе жалом свистящая.
Эврита из Амиклы грудь рассекло и пробило щит, и кольчугу,
Сердце пронзил он ему — и пал тот, как дуб громосражённый.
Доспех его грохотал, обнажив грудь мёртвую долу.
Так начиналась великая битва, как буря Посейдона,
Бьёт, поднимая волны, и рушит утёсы у берега.
Мечи сверкали, как молнии, щиты звенели от стрелы,
Шлемы разили удары, и копья ломались в сраженьи,
Бой бушевал, как пожар на равнине, под ветром жестоким.
Но не дрожали амазонки, ни страх их сердца не касался —
Вслед за царицей своей они мчались, как вихрь опалённый.
Мчались, сминая ряды, оставляя за спинами трупы,
Словно буря весенняя рвёт посевы, не зная пощады.
Пентесилея же, с гневом, как Эниалий сражённый,
Била копьём — и пали герои один за другим пред нею.
Словно богиня войны, Энио, иль светлая Паллада Афина,
Мчалась царица вперёд, на коне своём чёрном стремительном,
Алипий пал под копьём её — сталь разлетелась, как тростник,
В череп удар угодил — и расколото стало чело его мощно,
Мозг оросил его шлем, и душа отлетела к Аиду,
Тело ж недвижно легло, попираемо конским копытом.
Царь же критян Идоменей, метатель могучий копьями,
Видел царицы огонь, что сверкал, как заря над равниной,
Взгляд её встретив, дрожал — и бежал от ударов бесчестно,
Словно трусливый заяц от волка по полю стремится,
Только б спастись, позабыв про почёт и воинскую славу,
Скрылся в густых он рядах, уступая дорогу богине.
Филиппий, славный в бою кулачном, пронзён был в бедро,
С воплем упал он ничком, на землю сражённую рухнув.
Кира, метателя диска, и Элатуса, мощного мужа,
Встретила в битве она, и обоих низвергла во прах.
Киру пронзила она чрез круг семикожий щита,
Горло перерезав Элату, чей голос умолк навсегда.
Конон, прибывший с Фив, воин могучий, погиб от удара:
Меч обезглавил его — и качалось безжизненное тело,
Долго оно удержалось в седле, словно в мрачном видении,
Прежде чем рухнуть в пыль, смешавшись с кровавою глиной.
Всё под её яростью пало, земля покраснела от крови,
Души их с воплем ушли во тьму, не зная возврата.
Юный герой, Кедр-афинянин, что только стал мужем вчера,
Скрыться хотел за щитом, но копьё настигло в спину,
Вышло оно под ключицей, и пал он без стона, без крика.
Взор его померк навсегда, и дыханье ушло без возврата,
Словно цветок полевой, срезанный острым серпом земледельца,
Так и он пал на песок, прощаясь с последней надеждой.
С башен Трои смотрели на бой троянские жёны,
Плакали — слёзы текли по щекам, но росла их отвага.
Видя, как бьётся царица, прекрасная Пентесилея,
Молча в храме Паллады молилась пророчица, дочь Приама.
Плакала царица Гекуба, о муже и сыновьях скорбя,
Млела Андромаха в ужасе, сына к груди прижимая.
Только одна Гипподамия, дева, отвагой пылая,
Крикнула: «Сколько нам слёзы лить и бояться сражений?
Видите, дева-герой за Трою вступает в битву отважно —
Время и нам, о подруги, идти за победой на поле!»
Вышла вперёд Тисифона, дочь знаменитого Антимаха,
Речь её пламенем била, в сердца пробуждая отвагу:
«Разве слабее мы силой, чем братья, мужья или отцы?
Руки у нас и глаза, и дыханье у нас человеческое.
Мы ту же пищу вкушаем, и тот же нас свет согревает —
Что же мешает нам встать за Трою, как мужам, до конца?
Нет, о подруги! Вперёд, на священную битву за славу!»
Так говорила она, и горели сердца, как пылающие факелы.
Смерть их, ахейцев, с косой неотступно шагала за нею,
Конь её чёрный скакал, и багряным был плащ у жнеца беспощадного.
Вопли и стоны слились с ржаньем коня, с лязгом доспехов,
Поле троянское стало ареной её неустанной ярости,
Мчалась, как звёздный огонь, что внезапно пронзает вселенную мрака,
Сердце ахейцев дрожало, когда приближалась царица.
Словно потоки с вершин, что весной низвергаются в долы,
Рёвом своим оглашая ущелья и гулом ручьёв многоводных,
Так и сошлись на равнине, сливаясь в одно, две великие рати.
Первым Диомед, сын Тидея, на дев устремился, как вихрь,
Гневом пылая, что с женщинами бой принимает, а не с мужами,
Чести не видя в том, но лишь ярость желая унять боевую.
Крикнул он громко, чтоб слышали все — и троянцы, и греки:
«Что вы, девицы, забыли про пряжу, про нити и прялки?
Место вам дома, в покое, у тёплого очага с матерями,
А не здесь, где сверкают копья и кровь по земле разливается!
Или решили, что вояк аргивских напугает визг девичий?»