Эпический цикл. Троянская война: Утраченный эпос

Словно потоки дождя, что с вершин низвергаются горных.

«Зевс, о родитель бессмертный! - взывал он, не сдерживая скорби, -

Не оставляй меня жить без него, без любимого брата!

Если он смертен, тогда и меня да постигнет могила,

Или позволь ему вечно со мною делить бытие это!»

Зевс был тронут любовью такой, нерушимой и чистой,

И даровал им удел чередующихся состояний:

День проводить на Олимпе, в чертогах с амброзией вечной,

День пребывать под землёю в родимой отчизне лакедемонской.

Так совершилась богов непреложная воля святая,

И за любовь им дана была доля бессмертия звёздного.

Там на небесном просторе сияют они Близнецами,

Путь указуя пловцам и спасенье даруя в плаваньях дальних.

Звёзды те вечно хранят о любви братской память живую,

О доблести, верности, чести, что смерть одолели навеки.

Слава героям-близнецам, что вошли в беспредельную вечность,

Пока обращается небо, средь звёзд пребывают бессмертно.

Муж Менелай отплыл на Крит, делами державными занят,

Братья же, Диоскуры, в пылу междоусобного спора

Ссорой с сынами Афарея были умы объяты.

Путь был свободен Парису — как волку, что чует овчарню,

Где нет ни псов сторожей, и луна освещает дорогу.

Море лежало спокойно, как зеркало, полное тайны.

Но не одной лишь Еленой пленился Парис вероломный —

Взор устремил он и к злату владыки Атрида могуче.

Тайно проник он в чертоги, где стража дремала беспечно,

Злато и светлое серебро, и сосуды искусной работы,

Ткани бесценные взял, что для ложа царицы хранились,

С двойной добычей готовя побег свой дерзостный, тайный.

«Слушай, Елена, — шептала Киприда, склонясь над царицей, —

Взгляни на гостя: в очах его пламень и нега Востока.

Разве не чувствуешь сердцем томленья и сладкого трепета?»

«Кто он, богиня? — рекла Елена, смущённая тайной, —

Сердце трепещет моё, и туман застилает мне очи».

«Это любовь твоя, — молвит богиня, — ступай же навстречу».

Он же, Парис богоравный, приблизился к деве прекрасной,

Словно источник весенний, журчащий меж камней прибрежных.

Сладко струились слова его, нектар обещая бессмертный,

Сердце Елены забилось, как голубь, настигнутый ястребом грозным.

Взор его жёг, словно зной среди лета, палящий безмерно,

Нить самоцветов сомкнулась на вые её белоснежной.

Лик её — как заря, что румянит восточные склоны,

Очи — два озера синих, где звёзды купаются ночью,

Стан её — гибкая ива, склонённая к водам ручья.

Речи Париса текли, будто мёд из пчелиных сот,

Он обещал ей любовь, без печалей, в чертоге Киприды,

Страсть и блаженство в венце, что бессмертные даруют вместе.

И уступила Елена, чей разум окутан был тенью

Слов его сладостных, чарою тихой Афродиты.

Тайно оставили Спарту они, под покровом полночным,

К Кранае путь направив, к острову в пенном безмолвье,

Словно жемчужине в раковине, волнами спрятанной с берег.

Там, под смоковницей древней, они обрели друг друга.

Звёзды над ними сияли — свидетели их обрученья,

Море шептало им песни любви, разбиваясь о скалы.

Афродита с Олимпа, с улыбкой, глядела на землю,

Благословляя союз, что обречён был народы разрушить.

Но проснувшись от сна, что слаще амброзии смертным,

Вспомнила мужа Елена — и сердце её защемило.

«Должно быть, к мужу на Крит я направлюсь, — рекла тут Парису, —

Честь сохранить и унять ту печаль, что мне душу терзает».

Но хитроумный троянец, страшась потерять свою милую,

Молвил: «О нет, несравненная! Прежде чем в Крит мы направим

Судно своё, посетим мы Киприды священное капище,

Пусть утвердит она связь и освятит наше счастье».

Так он её убедил, и судно, послушное ветру,

К берегу Киферы пристало, где в небе курились ладаны.

В храме любви, под покровом курений, венков и венчаний,

Парис снова предстал пред Еленой — сияньем сверкающий.

Тут же богиня любви ниспослала Елене забвенье

Всех прежних клятв и тревог, напоила её сладкой страстью.

Он, как ястреб, что в когтях уносит дрожащую голубку,

Схваткой своей пронзил её суть, и молвил словами огня:

«О, ты, рождённая в высях, не Крит твоя доля земная!

Троя зовёт тебя, златом горящие башни и храмы!

Там ты — царица, и слава твоя затмит свет заката,

Имя твоё восхвалят и смертные, и олимпийцы!»

И согласилась она, увлекаема пламенем сердца,

С ним за моря убежать, навсегда забывая отчизну.

Слёзы лились по щекам — о ребёнке, оставленном в доме,

О Гермионе своей, что без матери будет расти,

Жалобно стон был её, но пылала любовью душа,

Взвесив лишь страсть и забвенье над кровным зовом.

Так говорили певцы мореходные, видев однажды,

Как поднималась она на троянский корабль быстроходный.

Лик её ярко сиял, затмевая сияние Селены,

Шла, словно дева бессмертных, поступью лёгкой и гордой.

Рядом Парис выступал, в доспехах, златом украшенных щедро,

Словно бессмертный, сошедший с вершин олимпийских высоких.

Только отплыл Александр, с Еленой беседуя нежно,

Встал перед ними из волн Нерей, морестарец могучий.

Он из пучины восстал и изрёк роковые глаголы:

«Горе тебе, о Парис, похититель супруги ахейской!

Кровью покроются нивы, и пепел сокроет твердыни,

Гибель постигнет Илион и союзников верных троянских!»

В страхе застыл Александр, побледнела Елена от вести,

Дух омрачился у них, но Киприда шепнула украдкой:

«Верь лишь мне, о Парис, не внимай прорицателю моря,

Сбудется всё, что желаешь, любовью моей осенённый.

Лживы угрозы и речи, которыми старец вещает,

Если идёшь по пути, что тебе указала богиня».

Вняв Афродитиным речам, Парис отвечал ему гордо:

«Троя не падёт! Для меня лишь любовь остаётся законом.

Путь мой - любовь, а не страх перед гибелью, старец вещунный!»

Так он сказал. И Нерей, усмехнувшись, исчез в пучине,

Пеной солёной окатив корабль, бегущий по морю.

Гордо вперёд устремился Парис, не страшась предсказаний.

В тот же миг Гера, супруга Кронида великого Зевса,

С трона высокого всё созерцала, пылая от гнева:

«Горе тебе, Александр, и тебе, отступница-дева!

Гибель за дерзость придёт, не спасут Илиона твердыни.

Страсть обернётся бедой, и рекою прольётся кровава

Кровь многочисленных ратей!» - так Гера вещала разгневанно.

И в исступленье великом послала она из пучины

Нота, Эвра и Зефира - владык быстролетных воздушных.

Тотчас восстали валы, Посейдонам подобные гневом,

Ветер завыл, словно стая голодных волков одичалых.

Судно металось в волнах, и ни клятвы, ни опыт кормчего

Не помогали держать среди бури намеченный путь им.

Крик испустила Елена, к Парису припав в огорченье:

«Видишь, как крылья беды над главами у нас простерлися?

Может, ещё не поздно? Вернёмся, пока не погибли!»

Он же, лаская ей кудри, шептал, подавляя свой трепет:

«Нет, не погибнем! Ведёт Афродита, она — покровитель.

Якорь наш — эта любовь, что зажжена рукою бессмертной».

Так говорил он, но чувствовал: в жилах кровь стынет от страха.

Девять ночей их носило, как щепку, по волнам безумным,

Вплоть до поры, как швырнул Посейдон их на берег Сидона —

Града, где камни как бронза, а шёлк расцветает травою.

Там, на песке золотом, обрели они краткий покой свой,

Глядя на стены, что вызов бросали палящему солнцу.

Выйдя на сушу, Парис отряхнулся от соли и хлада,

Оком окинул твердыню, величьем её восхищённый.

«Разве не стоит сей путь несравненной награды троянской?

Если судьба мне дарует любовь, сохраню я Елену!»

Воины следом спешили, скрывая тревогу под видом

Верности вождю, не ведая рока грядущей погибели.

Следом за ними неслось прорицанье, речённое Герой,

Море стонало о брани, что будет пылать десятилетье.

Впервые дева ступила без страха на землю чужую,

Вдаль устремляя свой взор, где вставало багровое солнце.

Знала ль она, что восход тот сулит лишь костры и руины,

Пепел великого града и плач безутешных вдовицы?

Вдохнув аромат финикийского града богатого, молвил

К спутнице милой Парис, не мечом убеждая, но сердцем:

«Если тебя Илион примет светлой звездою спасенья,

Мне не нужны ни убийства, ни пламя, ни горькие стоны.

Пусть устремляется злато не в войны, а в пиры и веселье,

Где воспевают любовь, а не кровь на полях каменистых».

Но по велению Киприды переменились помыслы мужа,

Град финикийский мечом сокрушил он и предал разграбленью.

Золото, ткани и пленниц на быстрые суда погрузили,

Прочь отплывая от стен, что в дыму за кормою остались.

Ветер наполнил ветрила, направив к троянскому брегу,

Где ожидали их рок, и бессмертная слава, и гибель.

А на Олимпе в тот час разгневанная Гера стояла,

Тяжкий сосуд сокрушив, возглашала она в негодованье:

«Снова потомок Приама избег предназначенной доли!»

Зевс же, взирая спокойно, ответствовал речью нетленной:

«Только начало свершилось, супруга, потерпи до исхода».

Ветер унёс покрывало Елены к далёким островам.

Злато и ткани лежали в глубоких утробах кораблей их,

Шёлк драгоценный и смолы свидетельством южного края.

Там, где огни и мечты переплетены с дыханьем свободы,

Везли они не дары, но бегство, увенчанное славой.

С ними Елена плыла, словно тень меж землёй и пучиной,

В бездну взирал Александр, о власти и Трое мечтая.

Вдруг закипела вода, почернело Эгейское море,

Ветер завыл, разрывая на мачтах тяжёлые ткани.

Словно щепу, корабли закружило в объятиях шторма,

Небо смешалось с пучиной, и молнии резали сумрак.

Гром заглушал голоса, и не видно конца было ночи,

Бился Парис со стихией, не зная пощады от моря.

Дождь ледяной бичевал паруса и дубовые снасти,

Руль вырывало из рук, и блуждали в потёмках матросы.

К югу несло их волной от знакомых пределов Эллады,

Где-то остался Сидон, озарённый сиянием солнечным.

Лишь солёные брызги в лицо да надежды мерцанье,

Боги молчали, пока мореходы творили обеты.

Многие ночи и дни провели они в битве с волнами,

Свет наконец разорвал потемневшие своды небесные.

Ветер затих, и тогда увидали они пред собою

Полосу жёлтых песков, где разлился великий поток Нила.

Там начинался Египет, загадочный, древний и знойный,

Край, где гробницы царей поднимаются к небу веками.

Пальмы склонились к воде, и тростник зашептал над протокой,

Птицы диковинных крыл пронеслись над лазурною гладью.

Воздух был зноен и густ ароматами трав благовонных.

Смуглые люди на берег пришли, удивляясь пришельцам,

Тем, кого море принесло из земель, затуманенных севером,

Там, где владычат веками великие царские гробницы.

Но не дремали бессмертные, замыслы тайно сплетая.

Гера, супруга Кронида, исполнена гнева великого,

Скрыть пожелала Елену, спасая супружескую верность.

Образ явила иной, подобный дочери Леды прекрасной,

Облаком стала Нефела, рождённая волею Геры,

Призрак бесплотный, эфир, лишь подобье живого обличья.

Гера создала её, чтоб казалась Еленой Парису,

Но не имела она ни души, ни живого дыханья.

В том заключался замысел: чтобы похитил он призрак,

Тень лишь пустую, что тает, как дым пред зарёй быстротечной.

Ликом прекрасна была, но внутри оставалась безжизненна,

Словно туман над рекой, не согретый лучами денницы.

Вот предстоит пред Парисом дева с улыбкой прекрасной,

Только в очах её нет прежней искры, смущающей сердце.

Голос звучит, но не греет души, как бывало когда-то,

Тело прекрасно на вид, но лишённо живого дыханья.

Словно виденье ночное, исчезнуть готовое утром,

Призрак Елены стоял, порождённый богинею гневной.

Смутен душой Александр, хоть разум признаться не хочет,

Сердце терзает его, обнимает он хладное тело,

Словно туман заключил он в объятья, а не человека,

Будто рассветный мороз, исчезающий в первом сиянье.

Долго блуждали они среди древних египетских чудищ,

Где пирамиды взирают в бескрайние своды небес.

Сердце Париса томилось, живого ища утешенья,

Той, что рождённая смертной осталась вдали от него.

Лик её видел во снах он и голос её различал там,

И пробуждался в слезах, обнимая холодную тень лишь.

Так обладал он мечтой, пока истина крылась во мраке,

Жертва бессмертных богов под палящим египетским солнцем.

Но Афродита-Киприда, хранительница их союза,

Сжалилась, видя мученья любимого ею Париса.

Или могучая сила любви, что смертных навеки связует,

Так растопила обман, что исчез он, как облако в небе.

Вновь перед ним появилась Елена - живая, земная,

С блеском в очах, затмевавшим сиянье небесных созвездий.

Радости меры не знал он, узревши супругу желанную,

Ту, ради коей решился восстать против целой ойкумены.

Слёзы и смех воедино смешались в объятии долгом,

Словно два древа сплелись и корнями, и ветвями вместе.

Славили оба Киприду за данное ею спасенье,

И позабыли печали, что прежде терзали их души.

Но не едина молва, и иное предание живо,

Тайну иную храня сквозь туманы ушедших столетий.

Ибо не всё, что мы видим, бывает правдиво по сути,

Часто богини бессмертные сети плетут человеку.

Слушайте ныне рассказ, сохранённый преданиями древних,

Как подменили Елену, царей и народы обманувши.

Пели аэды седые в своих песнопениях древних,

Молвили: не Елена взошла на корабль троянский.

Лишь эйдолон из эфира был в Трою судьбою направлен,

Дева же скрыта была в Египте под верной защитой.

Славный трагик о том повествует в творенье бессмертном,

Как её Гермес сокрыл, пока греки за призрак сражались.

Муж, вопрошавший жрецов в многовратном и древнем Мемфисе,

Слышал рассказ, как Протей удержал похищенную гостью.

Гневом воспламенился владыка на гостя-преступника дерзкого

И запретил увозить из Египта супругу ахейца.

В Трою вернулся Парис, но словам его не внимали,

Десять годов проливая за тень свою кровь под стенами.

Снова снаряжено судно, и ветер попутный наполнил

Паруса белые — прочь унося их к родимой земле.

Нил оставался за ними, Египта пески золотые —

Море расстелилось вновь перед ними как путь озарённый.

К Трое стремились сердца их, к твердыне могучего Приама,

Где уже пряли им Мойры нити грядущего рока.

Близ Киликии плывём мы, внемли мне, Елена Прекрасная!

Видишь ли остров вдали? Сарпедон то, овеянный страхом,

Где, по преданьям людей, обитали Горгоны когда-то,

Там, где скала поднимается грозно над бездною моря,

Где обращает преданье в гранит неосторожных пришельцев.

Страшно туда заплывать даже самым отважным кормчим.

«Милый мой, — молвит Елена, прижавшись к плечу его нежно, —

Правда ли, змеи у них вместо кудрей на главах клубятся?»

Тот отвечал ей: «Да, их чешуя ослепительно блещет,

Кровь леденеет в груди, коль услышишь их свист ядовитый.

Но не страшись, дорогая, наш путь устремлён к Илиону,

Нас охраняет Киприда, владычица сладостной страсти».

«Кето, седая богиня, по сказам морским породила

Множество див и чудовищ в пучинах подводных и тёмных.

С нею связали певцы и рассказы о древних Горгонах,

Силах, что старше людей и внушают им ужас великий.

Волны морские о брег её мрачный шумят непрестанно,

Имя её вспоминают в тревоге усталые гребцы».

Снова на волны взирали они, исполнены думы,

Ветер доносил до них только брызги солёные моря.

«Там ли Медуза жила?» — вопрошала царица с тревогой.

«Там, — отвечал ей Парис, — где безмолвствуют дикие скалы,

Где лишь обломки судов стерегут тишину вековую.

Мы же пройдём стороной, и Эрос сохранит нас в дороге».

Волны играли с кормой, дельфины резвились у борта,

Солнце сияло над ними, как будто благословляя.

Вот уже берег родной показался сквозь дымку рассвета —

Стены Илиона, что некогда выстроил сам Посейдон.

Радостным криком встречали герои пределы отчизны,

Не предвещая больше той бури, что их разметёт по земле.

Вот уже стены пред ними, башни твердыни высокой —

Троя встречает царевича с дивной женой красотою.

Флейты звучали у брега, в долинах звучали напевы,

Девы троянские, юноши стройные, в ризах багряных

Пели хвалу возвращенью, цветы рассыпали на землю,

Путь устилая к воротам Скейским — в чертоги великие.

Свадьбу справляют они во дворце у Приама седого,

Пир изобильный готовят — вино льётся щедрой рекою,

Мёд золотистый струится, и мясо быков жертвенных,

Хлеб из пшеницы отборной, плоды из садов плодоносящих —

Всё преподносят гостям и супругам, достойным награды,

Почестей высших от всех, кто Трою в те дни населяет.

Жрицы богини любви рассыпают пурпурные розы,

Стрелы Эрота звенят, поражая сердца вдохновением,

Ткани, атлас, парча и шёлка покрыли брачное ложе,

Где возлегают теперь муж и жена, в узах любви.

Светочи зала сияют, златом заливая палаты,

Звуки кифары струятся, услаждая уши весельем.

В ласках Париса, супруга, в покоях троянских чертогов,

Радость — отцу, и беда — всем сынам Илиона грядущим.

Битва великая вспыхнет из-за красы этой смертной,

Из-за любви безрассудной — будь то божественной волей,

Будь ли по зову Эриды, Мойры начертали ли это.

Только Приам прошептал: «Пусть бессмертные бдят ваш союз».

Ясно сиял Илион под лучами закатного солнца,

Словно венец золотой, возложенный светлым Аполлоном

На головах у героев, избранных смертным народом.

Ветер ласкал кипарисы, склоняя к земле их вершины,

Словно к ногам преклоняясь царице, дочери Леды,

Что ныне в Трое венцом озарённой царит благородно.

В эту же ночь, под покровом звёзд и луны серебристой,

Рядом с дворцом, где весёлый пир продолжался до зори,

Дева-пророчица Кассандра, дарённая голосом Феба,

Глядя на небо, внимала богам и их тёмным знаменьям:

Видела пламя, что вскоре охватит твердыню Приама,

Слышала звон меди тяжкой и стоны несчастных троянцев.

Девять лет минет, пока не исполнится воля Судьбы,

Что начертали Мойры на камне вечном и чёрном.

До того дня они будут, любя, не ведая мщенья,

Цены великой, которую мир заплатит за их страсть.

Птицы летели с востока, крик их был вестью и знаком,

Что уж попутный подул ветер в паруса данайцев.

Так завершился их путь из далёкой земли Лакедемона,

Через моря и пески, через Египта земли неизведанны,

К гордой троянской твердыне, царице народов Дардана.

Злато и яхонты, бронза и мрамор в фасадах блистали —

Град, что Посейдон воздвиг мощнорук, охраняемый светом,

Впустил в себя погибель, таившую лик обольстительницы.