- -
- 100%
- +
Песнь десятая. Трудности ахейцев
К стенам высоким послов направляют ахейцы с надеждой, Требуя выдать Елену и все золотые богатства. «Миром отдайте, — взывали они, — прекратите страданья!» Но во дворце Приамида лишь гордость и гнев воцарились, Тщетно молили мужи — им отказом ответили дерзко, Двери закрылись, и жребий войны был начертан богами. Греки, услышав ответ, за мечи ухватились в безумье, К стенам рванулись, как море на скалы в порыве могучем. Лестницы ставили, криком пугая небесные выси, Камни летели на шлемы, и кровь орошала равнину. Первый их штурм захлебнулся в огне и отчаянье горьком, Троя стояла, как прежде, не зная ни страха, ни плена. В стане, где голод бродил, словно зверь меж шатров утомлённых, Слухи неслись, как буря, что с моря врывается в лагерь: «Хватит нам ждать! Ни еды, ни победы, ни милости Зевса!» Греки роптали, шептались у входов шатров и в дозорах, Гнев поднимался, как пламя костра, распаляя их души, Смерти желая вождям, что привели их к твердыням троянским. Встал Ахиллес посредине ахейского стана и молвил: «Слушайте, мужи аргосские, славой в боях закалённые! Разве для ропота мы подошли к стенам Трои высокой? Зевс испытанье послал, дабы дух испытать наш и мужество. Тот, кто бежит от нужды, недостоин венца и триумфа, Меч мой со мной, и пока я живу — не увидите срама! Сам я не трону еды, пока голод терзает дружину, Долю свою разделю меж рядами бойцов истомлённых. Пусть мой желудок пустует, но воля пребудет железной, Вождь не в палатах пирует, когда его войско страдает. Каждый кусок, что назначен мне роком, отдам без роптанья, Лишь бы в руках ваших копья держались надёжно и крепко!» Смолкли суда, и ахейцы взоры к герою обратили, Слово Пелида, как медный удар, их сердца поразило. Стихли раздоры, и ропот угас, уступая надежде, Стан успокоился весь, подчинённый могуществу мужа. Дал он Атриду отсрочку для мудрых и взвешенных действий, Знали теперь аргивяне: и боги ещё не оставили войско. В дни те суровые грекам служил Паламед многомудрый, Раны лечил он травой, что в долинах росла под луною. Боли стихали, и хвори бежали под ласковой дланью, Жизни спасал он бойцам, возвращая их в стройные ряды. Светом надежды сиял маяк, им на бреге воздвигнут, Чтобы во мраке суда находили дорогу к причалу. Царь Агамемнон призвал Паламеда с Одиссеем разумным, Думу суровую думали: где же добыть пропитанье? Голод терзал ополченье, и силы мужей угасали, Нужно решенье найти, чтобы войско избавить от бедствий. Взоры вождей обратились на тех, кто советом был славен, Ждали они, что герои укажут дорогу ко спасенью. Вспыхнул внезапно раздор, завязался меж ними спор жаркий, Гневно Навплия сын говорил, что бесплоден сей край весь: «Нет здесь зерна, — восклицал Паламед, — лишь песок да каменья, Тщетно искать пропитанье в земле, что богами забыта». Мудростью взор его полнился, речи текли величаво, Словно поток, что весною поит истомлённую почву. Но Одиссей отвечал, сохраняя спокойствие духа: «Верю, найдётся земля, где колосья под солнцем созрели. Знаю я: тайные тропы ведут к плодоносным пределам, Голод не страшен тому, кто умеет искать и трудиться». Твёрдость в словах его слышалась, вера была нерушимой, Смело смотрел он в глаза Паламеду, не зная сомнений. Царь Агамемнон, послушав обоих советчиков мудрых, Больше поверил речам Лаэртида, искусного словом: «В путь отправляйся, герой, и веди за собою дружину, Верю, что ты привезёшь нам дары плодородной Фракии». Так Одиссей был отправлен за хлебом для ратного стана, Паламед же смотрел ему вслед, затаивши тревогу. В путь Одиссей поспешил, но вернулся с пустыми руками, Лишь разводя их в досаде: «Не встретил я зёрен на нивах. Словно земля опустела, и боги отвергли нас в гневе, Тщетно искал я следы, где колосья под солнцем склонялись». Мрачно внимали вожди, и надежда в сердцах угасала, Знал Паламед, что опять переспорил он сына Лаэрта. Тут Паламед из Эвбеи, светозарный умом, выступает, Сын Навплия, чья мудрость сияла, как свет маяка над пучиной: «Видно, не всякая хитрость, о друг, к достиженью приводит. Дай мне корабль, и клянусь я Зевесом, владыкою грома, Стан накормлю: мне известны пределы, богатые хлебом, Там, где земля отдаёт свои дары по первому зову». Слово сдержал он: вернулся с мешками зерна золотого, Словно сама Деметра ему свой дар ниспослала. В стан ахейский вступал он, и радостный ропот раздался, В это же время в груди Одиссея кипела досада. Жгучая зависть впилась в его сердце чернее полночи, Мрачно взирал он на радость толпы, замышляя коварство. Хитрость раскрыл Паламед, что замыслил Лаэртид лукавый, Тот, кто безумным прикинулся дома остаться желая. Стыд пред вождями открыл вероломство и ложь Одиссея, Месть затаилась змеёй под камнями пустыни бесплодной. Часа дождался герой, чтобы гордость врага уничтожить, Ибо обида царей не стирается временем бурным. В час ночной, когда ветры утихли и стяг был недвижим, Афина незримо явилась и в сердце шепнула герою: «Он помешает походу, и горд он, не ведая меры. Если падёт он от хитрости — слава твоя станет чище. Дело твоё — не отмщенье, но твёрдый порядок в дружинах». Слушал Одиссей, и сомненье сменилось решимостью твёрдой. Встал Одиссей, лишь коснулась земля золотого рассвета, К ставке Атрида поспешил, укрывая коварство глубоко. В душный шатёр он вошёл, где царь пробуждался от дрёмы, Речь повёл, что была пропитана ядом и лестью: «Слушай, о царь, что узнал я о тайных деяньях Паламеда, Как он богатство стяжал, презирая законы и правду». «Он добыл это зерно от дочерей Аниоса бога, Тех Энотроф, что творили и хлеб, и вино, и елей нам. Их он обманом склонил и на гибель обрёк без пощады!» Так говорил он, и вскоре из сени шатра они вышли. Вслед за владыкой тянулись ахейцы, и там перед всеми Сонм величайших мужей, а средь них возвышался Паламед. «Как ты докажешь слова?» — воскликнул Атрид, нахмурясь сурово. «Вот его меч, — указал Одиссей, — он покрыт тёмною кровью. Если неправ я, то боги сейчас ниспошлют наказанье!» Только сказал он — и лозы, шатёр украшавшие прежде, Вмиг пожелтели, как будто дыханье Тифона коснулось, Голубь небесный упал бездыханный у ног Паламеда. На острие же клинка показалась багровая капля. Шёпот прошёл меж рядов: «Дионис разгневался грозно!» Но Одиссей замышлял не одно обвиненье в том деле, Жаждал ещё доказать измену Элладе великой. Письмо подложное создал, как будто Приам властелину Щедрую плату сулил за предательство рати ахейской. Слиток подбросил затем в одеяние мужа коварно: «Царь, прикажи обыскать поскорее шатёр Паламеда, Может, шпион он троянский!» — так молвил хитрец Одиссей. Агамемнон нахмурился грозно и кивнул головою. Воины в дом тот вошли, сокрушая преграды поспешно, Рылись в вещах, попирая ногами священные утвари. Вдруг зазвенело под полом сокрытое тайно богатство — Слиток тяжёлый, что блеском своим ослепил очевидцев. Крики раздались кругом, и померкло величие мужа, Словно бы туча закрыла светило в полуденный час тот. В страхе ахейцы взирали на золото, пахнущее изменой, Честь Паламеда погибла, сражённая ложным коварством. Следом из складок хитона извлёк Одиссей те письмена, Где начертал он рукою лукавой слова о награде. «Видите, братья, — вскричал он, — как враг за троянское злато Предал Элладу и честь, и богов, охраняющих войско!» Смолкнул тогда Паламед, лишь глазами ища оправданья, Но не нашёл состраданья в сердцах, ослеплённых наветом. Золото скрыл он в земле, а письмо передал через пленных. «Вот! — Одиссей возгласил, письмена и металл предъявляя, — Здесь доказательства все, что предатель он, враг наш коварный!» Бледен стоял Паламед, как утёс, что сечётся волнами, «Клянусь богами небес! — он изрёк. — Я служил беззаветно! Это подлог и навет, это козни врагов моих злобных!» «Ни к богатствам чужим, ни к самой я троянской твердыне Не был причастен вовек!» — так пред войском он громко вещал им. Многие верили слову царя, что был мудростью славен, Ибо великую речь он тогда произнёс во защиту. Вожди и ахейцы внимали ему, сомневаясь в измене, Правда в словах Паламеда для многих была очевидной. Агамемнон же хмуро молчал, не решив, как поступить им. «Я удалюсь в свой шатёр, — он сказал, — чтоб обдумать решенье, Как поступить нам с виновным, чтоб честь не страдала вовеки». Тайный совет он собрал, замышляя расправу во мраке, Понял он: мудрый герой поведёт за собою народы, Слишком уж слушают все Паламеда в ахейском союзе. Тайно позвал он к себе Одиссея с Тидидом отважным, И приказал им убрать Паламеда, пока не рассвело. Утром, едва лишь заря золотая коснулась востока, Вышел к брегам Паламед, где шумели солёные волны, Сети закинуть решил он, не ведая близкой кончины, Думы его были светлы, как пена, что ветер взметает. В это же время в засаде таились Лаэртид и с ним Диомед, Ждали они, чтоб свершить повеленье Атрида жестокое, мрачное. Только он сеть потянул, ощутив в ней трепещущий улов, Как из-за скал Диомед подбежал, словно коршун на жертву, Сзади схватил Паламеда, руки ему заломив за спиною, Тщетно пытался герой вырываться из хватки железной. В этот миг Одиссей подскочил и главу Паламеда несчастного В волны морские с усилием втиснул, пока не угас дух последний. Долго боролся он с силою вражеской, жизни цепляясь остатком, Но Одиссей был сильнее, и волны сомкнулись над ним безвозвратно. С высей Олимпа священного грустно взирала Паллада Афина, Лик её светлый печалью покрылся в безмолвном величье. Знала она, что с чёрным сердцем бывал Паламед в своих кознях, Хоть и на горе явился он первым к Атриду в начале. Тело безжизненно в сети свои же они замотали искусно, Будто бы сам он, добычу тянув, запутался в них и утоп неслучайно. Так совершили они злодеянье, сокрыв его хитростью низкой, Дабы никто не узнал об убийстве, что воля царя совершила. Тёмны преданья: одни говорят — по суду он камнями побит был, Как за измену, что ложно на воина хитрость врагов наложила. Другие поют, что в колодец глубокий, за кладом маня, заманили, Там же тяжёлой скалой раздавили его, не оставив надежды. Правды не знает никто, лишь ветры над морем холодным вздыхают, Тайну скрывая в веках, что покрыты густою и мрачною тенью. Прах его море приняло в объятия, волны его колыбелью служили, А душа отлетела в Аида владенья, где тени блуждают. Вести приносят преданья, что воин Аякс Теламонид, Выловил тело из волн, Паламеда в нём сразу узнав по приметам. С почестью воинской тело предал он земле у прибрежья, Холм насыпая высокий над морем, шумящим уныло. Славно украсил могилу Аякс, не поверив в измену героя, Молча, как воин, скорбел, он не бард и не любит злословья. Правда сокрыта во тьме, и лишь время рассудит деянья, Боги увидят вину и воздадут за коварство сторицей. Так угасает звезда, что светила в тумане раздора, Память оставив в веках о невинно загубленной жизни. Слух пролетел по шатрам, что Ахилл и Аякс у Мефимны Тело предали земле, схоронив на брегах отдалённых. Гневом пылал Агамемнон, узнав о том слухе дурном, Только Пелид не ответил, в молчанье своём улыбаясь. Тайная скорбь великанов сильнее приказов владыки, Верность превыше всего для того, кто не знает коварства. Навплий, отец Паламеда, старик благородный душою, Скорбью отцовской томим, подошёл под высокие стены. «О, Агамемнон, владыка! — вскричал он, и слёзы пролились, — Сына сгубили вы мудрого, чести и правды полного! Жажду я правды святой! За какую вину наказанье? Кто оклеветал его? Боги за кровь отомстят вам жестоко!» Был непреклонен Атрид, Одиссеем коварным ведомый, Тот всё шептал про вину, клеветой отравляя сознанье. Навплий отчалил в слезах, но в груди его пламя вскипело, Жаждал он мести святой: коль у смертных не сыщешь закона, Боги и злой рок придут, чтоб свершить над врагами расправу, Кару послав на ахейцев за кровь и за гибель героя мудрого. Он по ахейским поплыл городам, по дворцам опустевшим, Где королевы томились, мужей ожидая из Трои. Каждой царице он лгал, что мужья их, победою пьяны, Женщин троянских везут, молодых и прекрасных наложниц, Чтобы изгнать их, законных супруг, из домов и из ложа, Место в сердцах уступив иноземкам в одеждах богатых. Клитемнестре шептал он, супруге Атрида могучей: «Муж твой везёт уже дщерь Приамову в дом твой высокий! Скоро служанкой ты станешь при ней иль изгнана будешь навеки, Власть потеряешь и честь, и померкнет величие рода». Многих он жён убеждал, наполняя сердца их отравой Ревности, страха, обиды, и месть созревала в их душах. Сдалась Клитемнестра речам, что коварно звучали, Эгисф, сын Фиеста, давно о престоле мечтал. В дом многославный Атрида вошёл он с душою преступной, Навплий лукавый союз их направил во мраке незримо. Так семя раздора, что бросил хитрец под Троею древней, Выросло злой и ядовитой травою над всею Элладой. Войско ахейцев, усталостью долгой и гладом томимо, Мрачно бродило меж копий, вонзённых в прибрежную землю. Корабли их чернёные, вытащены на берег песчаный, Щели явили от зноя и влаги морской разъедающей. Дух их упал, как подкошенный колос под бурей весенней, Силы иссякли в борьбе, и надежда на мир угасала. Доколе, о Зевс громовержец! — так воин один закричал вдруг, — Будем мы здесь прозябать, забыв о родимой отчизне? Жёны нас ждут, и поля наши зреют под дланью сорной. Пуст наш очаг, и не слышно там детского голоса больше. Лучше уж смерть от меча, чем от голода здесь изнывать нам, Видя, как слава былого в песках этих гибнет бесславно! Словно искра, что в сухую траву упадёт, разгораясь, Слово его разожгло недовольство в сердцах истомлённых. Стан загудел, как пчелиный встревоженный рой пред бурей: К дому! К дому! — кричали, потрясая щитами и копьями, — Славы довольно! Пусть царь Агамемнон с Приамом сражается сам, Мы же устали служить этой гордости, кровью омытой! Атрид, повелитель народов, услышав восклицанья безмерные, Сердцем смутился великим, и страх его душу сдавил вдруг. Быстро собрал он совет, и пред старцами встал без оружья: Воины! Стан наш пылает раздорами, гневом и скорбью. Что предпримем мы ныне, дабы сберечь корабли и надежду, Прежде чем ярость толпы сокрушит наши древние стены? Мудрый Нестор молчал, и Одиссей хитроумный нахмурил Брови свои, размышляя. Тогда Агамемнон, владыка, Пастырь народов ахейских, воздел свои руки к Олимпу, Где обитают бессмертные боги, вершители судеб, Голосом, полным мольбы, он воззвал к небесам лучезарным, Чтобы спасение дали они истомлённому войску. О Дионис, владыка веселья, ликующий в пляске и в тирсе, Ты, что сердцам даруешь забвенье, где скорбь их терзает! Видишь ли ты, как страдают сыны Эллады под Троей? Голод терзает их силы, и дух их готов уж сломиться. Если в тебе есть жалость к народу, тобой прославленному, Дай нам хоть искру надежды, хоть слабый дыханием вестник! Пусть дочери Ания явят нам милость на краткий миг, Голод уймётся, и радость вернётся в угасшие взоры. Так он молился, и слёзы катились с глаз пастыря храброго. И услыхал его Дионис, что с менады в рощах весёлых Пляшет на Нисе, в венках виноградных, с тирсом в деснице. Жаль ему стало Атрида и рати, страданьем изъеденной. Он не спустился с Олимпа, не явился в сиянье златом, Но дуновеньем незримым коснулся прибрежного стана. Воздух наполнился запахом вин и колосьев созревших, Словно сама благодать снизошла на усталых героев. Бог обещал им поддержку, и в душах огонь загорелся, Вера в победу и дом ожила в их сердцах обновлённых. В тот же миг, как бы из чрева земли, что богата дарами, Иль как Посейдон восстаёт из пучины с волнами в гриве, Так, по песчаному брегу, где лодки чернели уныло, Горы еды возникали внезапно — диво для взора! Хлеб белоснежный лежал, как на склоне вершины Парнаса, Мясо быков наливных, и баранов, и коз руноблестных. Сыры густые и сочные плоды, что согреты Гелиосом ясным, Амфоры с вином, рубиновым светом сверкая призывно, Словно Эно, Спермо и Элаида дары приносили, Чудом вернувшим надежду героям, от голода тяжко страдавшим. Запахи сладкие вились, как ветры, лаская палатки, Словно сам Зевс приглашал их на пир в золотые чертоги. Воины, яростью прежде пылавшие, вдруг замолчали, Глянули в небо — не сон ли? Но взоры не лгали, и ясно Было, что боги ответ дали вновь на страданья их долгие. Первый рванулся к дарам, за ним — десятки и сотни, Скоро весь стан ахейский заполнился криком восторга, Плакали мужи от счастья, клянясь Зевесу в хваленье. «Боги живут меж людьми! — разносились слова в благодарность, — Чудо пред нами, ахейцы, Олимп не забыл нас, и память Жжёт нас стыдом за ропот и слабость души под мечами!» Агамемнон стоял, молчаливо ладонью стирая Слёзы с очей — не от скорби, а от великой отрады: «Дионис, ты услышал, и стан мой ты хлебом покрыл!» Буря прошла без мечей: утихли раздоры и ропот, Войско сыто и сильно, как прежде, поднялось с надеждой. Запасов хватит на годы — и если Зевес повелит, Славу стяжать вновь готовы под грозными стенами Трои, Где илионский Приам в гордыне оплот сохраняет, Пал он ли нет — всё решится на поле железа и крика. Где же вы, девы, теперь? На Эвбее ль, на Андросе скрыты? Бог милосердный укрыл ли от дерзкой погони в ущельях? Иль Паламед их сгубил, и у брега Ретейского ныне Спят под курганом они, в каменистой земле Троаде? Может, вспорхнули они в небеса, обернувшись в голубок, Крылья расправив в лазури, исчезли в сиянии вечном. Много аэды поют, и молва разлетается ветром, Правду скрывает туман, и не ведают смертные доли. Скрылись бесследно они, лишь легенды живут в поколеньях, Словно виденье ночное, что тает при свете денницы. Боги хранят свои тайны, и в песнях звучит лишь надежда, Вечно пребудет в веках их судьба, как загадка для мира.Песнь одиннадцатая. Деяния Ахилла и Аякса Теламонида
Муза, поведай о гневе и силе ахейских героев, Тех, что не только у стен Илиона стяжали бессмертье, Но, подобно огню, прорывались в пределы союзников Трои. Ахилл — как буря в расселинах гор, Аякс — как скала в океане, Каждый в поход свой отправился, мщеньем горя и яростью битвы, Словно два вихря разнесших залог разрушения с запада. Слава о муже великом, Теламониде неукротимом, Шла меж ахейцев, как рокот морской, нарастающий с юга. Он обратил свой поход к берегам фракийским далёким, Там, где царил Полиместор, зять Приама, лукавый владыка. Словно орёл, устремлённый с высот на добычу мятежную, Так обрушился Аякс, пылая и меч свой сверкая. Прежде чем к стенам прийти, разорил он фракийские земли, Сёла и грады пылали, покорствуя силе героя. Словно косарь на лугу, он косил непокорных и гордых, Всюду оставив лишь пепел и стоны в долинах цветущих. Кровью омыв свой доспех, подошёл он к чертогам владыки, Грозный, как туча, что молнии прячет в утробе суровой. «Полиместор, прими мой приход, и ответь за союзы предательские! Выдай Приама сокровища, сына его не скрывай! Или узнаешь ты силу меча Теламонида славного, Словно удар громовержца сразит твои стены и башни. Если жив Полидор — отдай! Я с пощадой уйду, не разрушив. Если же лжёшь — ты познаешь судьбу, уготованную трусам!» Тот, устрашённый, солгал, притворяясь, что честен и верен: «Славный герой, я хранил его в тайне, как сын мне он был. Вот Полидор — забирай его сам, и не злись на союзников!» Ложью пытался он злато Приама присвоить коварно, Но был известен обман сей богам и героям впоследствии — Семя предательства скрыто не будет от глаз правосудья. Скрыла завеса времён, что с царевичем сталось в те годы, Сам же Аякс не промолвил ни слова о встрече той тайной. Кто-то шептал, что в рядах он врагов был замечен в сраженье, Кто-то — что пал он, пронзённый копьём на рассвете холодном. Пели иные, что стал он лазутчиком хитрым ахейцев, Правду ж лишь боги хранят в тишине поднебесной лазури. Вслед за героем помчались кони, не зная покоя, В край фригийский, где царь Телевт над ратью владычествовал. Стены стояли высоко, и башни, как зубья циклопов, Грозно стучался он в брамы, как буря в долину весеннюю: «Кто там шумит у врат и взывает мечом к поединку?» — «Аякс, сын Теламона, пришёл за главой твоей грозной!» «Выйди, о царь, не скрывайся за камнем холодных строений, Или ты мнишь, что гранит защитит от ахейской обиды?» Так восклицал он, и щит его, словно луна над холмами, Светом пугал горожан, что на стены в испуге сбежались. Вышел Телевт, облачённый в доспех золочёный и яркий: «Смерть ты найдёшь, чужеземец, у этих священных порогов!» Сшиблись они, как два быка у источника жаркого дня, Телевт сражался упорно, но пал под копьём Теламонида. Медленно смерть обняла его, вздох его был, как у дуба, Сломленного ураганом, что рвёт корни древнего леса. Рухнул властитель, и прах задымился под телом тяжёлым, Кровь потекла по камням, орошая сухую дорогу. Ринулся в город Аякс, сокрушая затворы и петли, Пламя взметнулось до неба, глотая богатые кровли. Воины в страхе бежали, бросая мечи и знамёна, Медью сверкал победитель, не зная ни капли пощады. «Где же сокровища ваши?» — кричал он сквозь грохот и копоть, Золото грабил народ, унося дорогую добычу. Город пал, и добыча великая стала наградой, Там же пленён был Аяксом отец девы прекрасной. Текмессу в рабство забрал он, забыв о мольбах и рыданьях, Фригия в пепле лежит, и лишь ветер гуляет в руинах. Так завершился поход, освящённый мечом и судьбою, Слава Аякса растёт, наполняя сердца содроганьем. Долго ещё разорял он богатые земли фригийцев, Грады крушил и стада угонял, не зная пощады. Золото, ткани и медь — всё в стан привозил он ахейский, Радость даря соплеменникам блеском огромной добычи. Славой гремели края, где ступала нога исполина, Тяжким ярмом на врагов возлагая величие Аякса. Дочь Телевта, Текмесса, как месяц над тихой равниной, Стала женою герою, деля с ним и горе, и радость. Взором печальным следила за мужем в суровых походах, Сердце её трепетало, как лист под дыханием бури. Мир и покой обретала она лишь в объятьях могучих, Верность храня Теламониду в шатре у чужого причала. Но не искал он покоя на ложах, укрытых коврами, Словно охотник, по склонам он Иды гонялся за стадом. Гневный Аякс сокрушал всё на шумных путях каменистых, Овцы метались в испуге, заслышав шаги исполина. Там, где туманы ложатся на древние синие кручи, Смерть находили стада под ударом копья роковым. В долы спускался герой, где паслись беззащитные овцы, Часто, оружье отбросив, хватал их руками нагими. Сила его не знала преград в этой дикой забаве, Пастухи в страхе бежали, спасая себя от расправы. Так Теламонид великий, в безумстве своём нелюдимом, Сельские земли топтал, наполняя их криком и кровью. Однажды, устав от сражений, в тени благородной оливы Сел он с Ахиллом, чтоб в петтейю сыграть, забывая тревоги. Фишки скользили по резной доске, и глаза их сияли — Не от гнева и славы, но умом и азартом искрились. «Ход за тобой, Пелид, не забудь, как в бою ты бы быстрым был!» — «Я не медлю, но разум мой твой перехитрит даже силой!» Так, забывая про копья, играли герои прославленные, Словно не Троя в осаде, а мир над равниной витал безмятежный. Тени от пальм колыхались, и ветер ласкал их доспехи, Но за кустами троянцы уже подбирались с опаской: «Вот они, главные воины, праздны, забывшие битву! Бейте! Захватим героев и славу добудем чрез подвиг!» Гектор вскричал, устремляясь, копьё поднимая железное, «Ахиллес и Аякс! Славнейших из них ныне мы сокрушим!» Копья звенели, как молнии, щиты завывали от боли. Но Паллада Афина, взглянув с высоты Олимпа, Сжалилась над беспечными воинами — верными ей — И защитила их светом, как мать закрывает дитя. Облаком их окружила незримым, от взоров скрывая, И пробудила их разум от чар беззаботной забавы. Вскочили герои тотчас, подхвативши щиты и оружье, И отразили троянцев, что были уже у порога. Так, покровительством вечным богини премудрой спасённы, Вновь устремились они в грозный вихрь войны кроволитной. Более всех Ахиллес, Пелеид быстроногий, прославил Имя своё — одиннадцать градов пред ним поверглись во прах, Дюжину островов в Эгейском лазурном просторе Силой покорил он, суда наполняя добычей богатой. Словно грозою налетал он, и плач поднимался повсюду, Где лишь недавно звучали веселье и пение лиры. Войско ж ахейское, хоть и лишилось ума светоносного, Твёрдо стояло под стенами Трои, как скалы прибоя. Ахиллес же, как буря, крушил города и селенья — Славу копил, но с нею копил и гнев богов непрощённый. Час наступал роковой, предвещённый судьбою жёстокой — Битва кровавая, гибель героев, что в бездну сойдут навсегда. Лик пожелал Ахилл увидать той Елены, чья дивная сила Войну роковую зажгла и народы на гибель нещадно манила. Фетида, богиня морей, со златой Афродитой в союзе, Тайный устроили путь, не подвластный суровой обузе. Кротко ступал полубог, позабыв про мечи и сраженья, Жаждал он только красы, а не битвы и стрел устремленья. Гелиос бег свой кончал, уходя за пределы земные, Тени от башен троянских ложились на камни седые. В тайный чертог был введён Ахиллес, красотою влекомый, Пурпур сиял на столах, тишиною и негой знакомый. Тихо вошла к нему та, чья улыбка погубит миры, Мир притаился в тени, ожидая жестокой игры. Дверь отворилась без звука, и дочь громовержца предстала, Словно звезда меж ночных облаков, она ярко блистала. Белые руки её из прозрачных одежд выходили, Локоны золотом падали, плечи собой золотили. Очи сияли, как море, в котором сокрыта беда, Рядом стояла Киприда, незрима для глаза всегда. Кротко рекла она слово, очами в сырую землю взирая: «Сын Пелея, Ахилл, быстроногий герой, пред богами великий, Вижу я доблесть твою, что в кровавых боях просияла, Там, где мужи погибают под звон медноострой защиты. Только не радость в душе у меня, а лишь горечь и слёзы, Ибо ведут меня боги, и воле их я не подвластна». Боги решили удел мой печальный, я — только игрушка в их дланях, В вечных интригах небес и в коварных, незримых деяньях. Лучше бы смерть приняла я, чем стать лишь причиной страданий, Горьких и долгих смертей, и напрасных людских ожиданий. В Тартар сошла бы скорей, чем смотреть на пустую личину, Видя, как гибнут мужи, находя в моей доле причину». Слёзы текли по щекам белоснежным, и сердце героя дрогнуло, Словно бы горе её всё нутро его разом затронуло. «Что же ты хочешь, Елена? — спросил он, к ней ближе склоняясь, Скорбью её и красою в душе своей вновь наполняясь. — К мужу ль вернуться желаешь, к Атриду, в родные чертоги, Или в троянских стенах дожидаться, что скажут нам боги?» «Сама не знаю, куда мне стремиться, — ответила тихо Елена, — Жизнь моя стала горька, словно в море солёная пена. Стыд меня жжёт пред ахейцами, гнева их страшусь я, В мыслях о доме родном лишь в тоску и печаль погружусь я. Здесь же, за крепкой стеною, нашла я защиту и покой, Но проклинают меня, называя бедой и виной. Дочь я великого Зевса и Леды, но воли лишена, Боги судьбою моей управляют, испив всё до дна. Словно ладья без весла, я по бурным волнам проношусь, Власти бессмертных богов я покорно и слёзно дивлюсь. Нет в моём сердце надежды, лишь горестный ропот звучит, Тяжкое бремя вины на душе неподвижно лежит. Где бы я ни была, всюду страдание тенью за мною плетётся, Нить моей жизни богами в жестокой забаве прядётся. Нет мне приюта на свете, и нет мне прощенья у смертных, В криках воинов павших и в стонах рабов безответных». Так говорила она, и в глазах её море качалось, Словно бы всё мирозданье в слезах тех невольно венчалось. Руку простёр он к плечу, прикоснуться желая к Елене, Но удержался, застыв пред божественной девой в смиренье. Мать же Фетида рекла: «Уходи, мой Ахилл, время вышло, Скоро Эос взойдёт, и шаги твои станут всем слышны». Следом Киприда вела ту, чей лик был подобен сиянью, Дева ж взглянула, как лебедь, к последнему взору-прощанью. В стан свой вернулся герой, где шумели солёные волны, Сердце и разум его были образом дивным исполнены. Сон не касался очей, на одре он метался в томленье, Видя пред взором своим лишь божественной девы явленье. Так до рассвета не спал он, томимый нежданной печалью, Мир укрывался во тьме, за густою ночною вуалью. Быстро по склонам лесистой Иды Ахилл пробегал, Зорко следил он, где бродят стада, что Эней заприметил. Пыль поднималась столбом под пятой быстроногого мужа, Гнев в его сердце пылал, и была ему слава лишь нужна. Скрылся за тенью олив, наблюдая за мирным покоем, Жаждал добычи герой, упоённый грядущим разбоем. «Кто ты, пришелец дерзкий, что ищешь здесь нашей погибели?» — Местор вскричал, преграждая дорогу в пастушьей обители. «Прочь уходи, иль познаешь ты гнев и тяжёлое древо!» — Юноша молвил, не зная, что встретил он вестника гнева. «Смертный, уйди! — отвечал ему сын Пелея могучий, — Ибо сегодня к тебе не придут на подмогу бессмертные». Посох пастуший взметнулся, но медь оказалась быстрее, Грянулся Местор во прах, за стада Энеевы павший. Грудь пронзила ему Ахиллесова грозная сила, Кровью траву окропив; он лежал, словно агнец безгласный. Поздно Пелид осознал, что лишил он дыхания жизни Отрока царской крови под сенью вершин лесистых. Вслед за царевичем пали и прочие стад стерегущие, Смерть их настигла на Иде, в лесах, где потоки шумящие. Меч Ахиллеса не знал ни пощады, ни долгого роздыха, Крики предсмертные вмиг разнеслись в колыхании воздуха. Всех пастухов перебил он, добычу себе забирая, Гневный герой, по холмам лишь кровавый свой след оставляя. Не для убийства он шёл, но копьё не узнало пощады, Смертные люди — лишь тени, и нет им за кротость награды. Словно подарок подземный, добыча в руках у героя, Плачет земля, и за тучи уходит светило златое. Так начинается гибель, и кровь орошает долины, В книге судьбы оставляя лишь пепел и злые руины. Стены Монении крепкой, как воск, под напором врага расплавлялись, Мирмидоняне с Пелидом в безумном порыве врывались. Плач беззащитных невест заглушался пожаров раскатом, Весть о паденье твердынь разнеслась по долинам крылато. Город в руинах лежит, и чернеют пустые чертоги, Смерть торжествует везде, где прошли разъярённые боги. Царь лелегийский там Альтес, в бою и в совете великий, Пал от руки Ахиллеса, заслышав победные крики. Славный был вождь и силён, но Пелид превзошёл его мощью, Кровь окропила траву под священною миртовой рощей. Гордо сиял победитель, любуясь поверженным станом, Смерть принося городам и народам своим ураганом. Прежде ж Монению долго Ахилл осаждал безуспешно, Видя крутые валы, он впадал в огорченье поспешно. Думал отпрянуть герой, потеряв и надежду, и силы, Мрачно взирал на заслон, что казался прочнее могилы. Но из-за каменных стен, где таилась девичья кручина, Яблоко пало к ногам, изменив ход судьбы и почина. На золотистом плоду начертала рука молодая: «Стой, не сдавайся, Пелид! Жажда мучит нас, город сжигая. Воды иссякли в колодцах, и скоро падут эти двери». Внял Ахиллес письменам, позабыв о недавней потере. Снова воспрянул душой, укрепившись в решимости твёрдой, Взял он Монению в плен, окрылённый победою гордой. Скрылась во мраке веков и тумане судьба девы юной, Град он Педасом нарёк, вспоминая о милой подруге. Странно ли видеть, что воин, в любви не знававший предела, Музыке сердце отдал, коль душа его так пламенела? Лиру берёт он в ладони, когда утихают сраженья, Песней смиряя свой нрав и былые тревоги и беды. Дальше помчался герой, разоряя богатый Лирнесс, Пыль поднимая до самых высоких и синих небес. Мимо святилища Феба летел он на быстрых конях, Сердце пылало отвагой, а в душах противников — страх. К храму направил он бег, предвещая великое горе, Словно несётся на берег ревущее бурное море. Юноша дивный стоял, красотою подобный бессмертным, Кудри златые сияли под сводом высоким и светлым. Взором лазурным он кротко взирал на святые чертоги, Словно не ведал, что рок приготовили грозные боги. Станом изящен и строен, как тополь в долине зелёной, Мир замирал пред его чистотой, тишиной упоённый. Если до двадцати лет доживёт он — не рухнет твердыня Трои великой, как некогда было пророчено свыше. Мудрая дева Афина Ахилла на поиск скликала, Чтобы в святилище Феба рука его жизнь оборвала. Только узрел он Троила — и сердце любовью забилось, Гневная ярость героя на нежность и мир преложилась. В храме Феба Троил восклицает: «О, горькая доля! Смерть подобралась к стенам, и стонет троянское поле. Боги на небе ведут бесконечные споры и распри, Жизни героев текут, словно в море солёные капли. Скоро над градом седым Илионом лишь пепел взовьётся, Гордость Приама в потоках багряной крови захлебнётся». В храме Фимбрейском сгустилась густая и мрачная тень, Там, где огонь трепетал на колоннах в предутренний день. Скрылся за камнем Пелид, наважденьем безумным томим, Лик тот прекрасный желая узреть, что владел им одним. Сердце стучало в груди, но не ярость в зрачках зажжена — Смута и жажда любви в этот миг была воину дана. Троил вошёл, не предвидя ловушки в священной тиши, Чист он молитвой своей был и светел во мраке глуши. Фебу-владыке принёс он хвалу за покой и за свет, Словно весенний цветок, что не знает ни горя, ни бед. Но за колонной таился герой, ослеплённый мечтой, Рок уже ткал свою нить над его молодой головой. Резкое движенье, шорох, иль тень, что метнулась не в срок — Вздрогнул Ахилл, и рука совершила мгновенный бросок. Меч свой метнул он вперёд, не вглядевшись в того, кто пред ним, Думал — врага он разит, что в святилище мраком укрыт. Вспыхнула сталь, и раздался короткий и жалобный крик, Юноши грудь он пронзил, и померкнул сияющий лик. Кровь по ступеням текла, окропляя холодный гранит, Только алтарь был спасён — его Феб от порухи хранит. Пал юный Троил, как лилия в бурю, во прах и в ничто, Дух его в бездну ушёл, не узнав и не поняв за что. Смерть воцарилась в чертоге, где мирно курился туман, Так завершился жестокий и страшный судьбы их роман. Свет озарил наконец это бледное в муках лицо, Понял Ахилл, что замкнулось страданий его кольцо. Тот, кем душа так томилась, кого он увидеть желал, Мёртвым у ног его в луже багряной недвижно лежал. Сжалось холодным комком его сердце, дрогнула бровь, Поздно пришло сожаленье, и поздно остынула кровь. Слово проклятья слетело с его онемевших губ, Воин стоял над убитым, как в землю вкопанный дуб. Тень сожаленья легла на чело, что не знало вины, В сердце героя ворвались холодные, горькие сны. Краткой та скорбь оказалась, но острой, как лезвие стрел, Так Ахиллес на свою же ошибку в бессилье смотрел. Скрыл Ахиллес ту беду, не открыл её даже Патроклу, Слухи ж неслись по земле, словно пыль по сухому потоку. Кто-то твердил, что в засаде у храма он ждал у ручья, Где напоить коней Троила вывела воля ничья. Или под кровом святыни, где Феб свои стрелы хранит, Юноша пал, и омыл его кровью холодный гранит. Или, когда на коне он скакал за стенами троян, Меч Ахиллеса нанёс ему много смертельных и горестных ран. Пленником взятый, задушен он был по веленью вождя, Жизнь угасала в очах, словно свет под порывом дождя. Множились толки в народе, сплетаясь в густую вуаль, Только герой в своём сердце берёг вековую печаль. В ночь, словно плащ Эреба, Ахилл, как Харон, выходил, К водам текучим Ксанфа свой шаг он во тьме устремил. Там Ликаон, сын Приама, срезал ветви диких смоков в саду, Юный и стройный, не ведал он тяжких и горьких оков. Ястребом быстрым Пелид налетел на добычу свою, Крепко схватил он юнца, не дав крикнуть в полночном краю. Руки верёвкой стянул он, как вражья лихая беда, К чёрным судам уводил, где шумела морская вода. Плакал несчастный, и слёзы катились в ночной тишине, Скорбь затаилась в глубокой и тёмной морской глубине. Был он один, и никто не услышал мольбы в тот же час, Свет состраданья в сердцах на мгновенье навеки погас. Был он прекрасен лицом, Лаофои пленительный сын, Той, что Алтей породил, лелегийских земель властелин. Царство Алтея Ахилл разорил и мечом сокрушил, Старого старца убил и в чертогах огонь запалил. Ныне ж потомок царей, в чьих очах отражался рассвет, Встретил того, кто принёс его роду так много бед. В стане ахейском Пелид, быстроногий и мощный герой, Пленника к пиру позвал, не сковав его воли игрой. Лаской нежданной был встречен потомок царя в тот черёд, Хлеб преломил с ним Ахилл, словно гость он, а не инород. Чашу с вином подавал он врагу, позабыв про раздор, Мирным и тихим казался тогда их немой разговор. Верный Патрокл омывал его раны прозрачной водой, Маслом целебным лечил, возвращая душе его покой. Словно бы гостем почётным троянец в палатке сидел, Смерти не видел он близко и в завтра с надеждой глядел. Дни проходили, и тело окрепло от добрых забот, Только не знал Ликаон, что готовит ему небосвод. Мыслил о бегстве юнец, но Ахилл был и мудр, и суров, Другу велел он везти его прочь от родных берегов. Лемнос туманный принял его в предрассветной тени, Там за серебро и ткани прошли его горькие дни. Выкупил щедро на Лемносе Ликаона у греков тогда, Обратно Патрокл воротился, где ждала героя судьба. Пели аэды, что Ээтион, Имброса властный правитель, Выкупил юношу там, где туманы над морем клубились. К старцу Приаму в доспехах златых он его направляет, Сердце отца исцеляя от долгой и горькой печали. Снова в священной Трое Ликаон обнимает родные пороги, Прежде чем рок беспощадный опять преградит ему путь. На Лирнесс крепкостенный, где Минес отважный владычествовал, Ринулся богоподобный Пелид, сокрушая преграды. Воины града сражались отчаянно, стены свои защищая, Но мирмидонцев напор, словно моря прибой, неостановим был. Сам Ахиллес, будто яростный лев, что на стадо быков нападает, В первых рядах сеял смерть, и копьё его жатвы искало. Пал от руки его Минес, супруг Брисеиды прекрасной, Братьев троих унесла в тот же день беспощадная сеча. Город в огне потонул, и добыча досталась ахейцам, В плен же попала она, Гипподамия-Брисеида. В шатёр Пелида ввели её, горько лицо орошала, Плача о доме родном, о супруге и воле погибшей. Тело супруга во прахе лежало, и братья погибли, Мраком неволи безрадостным будущность ей рисовалась. В тихом затворе своём сокрушалась она и стенала, Вдруг благородный Патрокл к ней вошёл, созерцая рыданья. Кроткое слово изрёк он, и взор состраданьем светился, Душу её он утешил, печаль отгоняя словами. Ей говоря, Патрокл возгласил, над девой склонившись: «Слушай, о Брисеида, я Пелиду скажу благородно, Чтобы супругой тебя он ввёл в дом свой, честью венчанной. Сердце его хоть сурово, но просьбу мою он уважит. Будешь не рабыней в дому, но царицей меж славных ахейцев, Дети твои от героя наследуют вечную славу». Слёзы отёрла она и в ответ прошептала негромко: «Словно бальзам твои речи на раны души моей скорбной. Если бы знала я, друг, что не вечно мне быть в униженье, Если бы верить могла, что Пелид пощадит мою долю… Но победитель берёт всё, что силой захватит в сраженье, Сердце трепещет моё, точно птица, попавшая в сети». Кротко Патрокл отвечал, утешая несчастную деву: «Верь мне, о дева, не так Ахиллес бессердечен и грозен. В битве суров он, но нежность знакома душе его сильной. Слово замолвлю — и горе твоё он увидит очами. Спи же спокойно, покуда луна серебрит эти воды, Завтрашний день принесёт облегченье твоим сокрушеньям». Снова она вопрошала, сомненьем томима глубоким: «Как же довериться греку, коль враг он отчизне родимой? Разве бывает меж волком и ланью союз долговечный? Речью красивой ты скрыть лишь пытаешься горе неволи. Сердце твоё не болит о земле, разорённой мечами, Лживы посулы твои, как и море, шумящее грозно». Ей возразил благородный Патрокл, исполненный духа: «Сердце моё не желало войны, я лишь долгу послушен. Вижу я слёзы твои и клянусь — я защитой пребуду. Пусть же сомненья твои растворятся, как дым над кострами. Руку даю я тебе не как пленнице, но как равной, Дружба моя — не ловушка, но щит от обид и от рока». В очи взглянула она и ладонью коснулась ладони: «Вижу теперь, что душа твоя светит во мраке сражений. Другом тебя назову, хоть и горечь разлуки безмерна. Будем же вместе нести это бремя, покуда мы живы. Верю тебе, о Патрокл, и заступника в сердце нахожу». Так зародился союз их, скреплённый не силой, но верой. И множество прочих градов, что стояли твердынями крепко, Сотни цветущих селений, союзников славных Приама, Словно огонь всепожравший, по травам высоким катился, Пепел один оставляя да кости средь чёрного праха. Звон лишь металла порою над полем пустынным носился, С тел бездыханных на землю богатой добычей спадая. Эндиум взял он богатый, и Антандр, где строили судна, И стародавнюю Сиду, что славилась храмами древле. К Лесбосу также приплыл на судах Ахиллес быстроногий, Стал разорять города, сокрушая ворота и стены. Жён уводил он в полон, злато, и медь разделяя героям, Кровью кропя берега, где шумели оливы под ветром. После к Метимне пошёл он, ко граду с высокой стеною, Долго стоял под стенами, и жители храбро сражались. Там Писидика жила, дочь царя Метимны державной, Юная дева, чьи очи сияли, как звёзды ночные. Вышла на башню она, чтоб узреть осаждавшее войско, И Ахиллеса увидела в блеске доспехов лучистых. Сердце её затрепетало в груди, словно птица в тенётах, Страстью безумной она воспылала к герою-враждебцу. Долго боролась с собой, но любовь победила рассудок, Стыд позабыв, порешила она погубить и сограждан. Тайный гонец поспешил, чтоб открыть ему замысел ночью, Предав родные пороги во власть беспощадного мужа. Тихою ночью, когда почивал и стан, и град утомлённый, К сыну Пелея рабыню-старуху она отрядила: «О, Ахиллес, сын Пелея, славнейший из мужей ахейских! Видела я твою доблесть, и сердце моё покорилось. Если возьмёшь ты меня, Писидику, в супруги по праву, Честью меня окружишь и любовью своей не обделишь, То я открою ворота Метимны, и город падёт пред тобою, Ключ от покоев отца принесу, и победа легкою станет. Не проливай понапрасну ты крови своих мирмидонцев, Дай лишь мне клятву, что буду я первой в дому твоём славном, Что не рабыней, но верной женой разделю твоё ложе». Так говорила она, ослеплённая страстью безумной. Утром Пелид, получив эти вести, в душе усмехнулся: «Сладки слова твои, дева, — ответил гонцу он лукаво, — Если ворота падут и Метимна достанется в руки, Будешь ты рядом со мной, и почёт тебе будет великий». Так отвечал он, скрывая за маской согласья презренье, Ибо не чтил он предавших свой дом ради страсти минутной. Ночью ворота открыла царевна, и воины в город ворвались, Предал огню он дома, не щадя никого из живущих. А Писидику, что ждала награды, любви и почёта, Взял он, но не для объятий и не для покоев богатых. «Ты предала свой народ и отца, — произнёс он сурово, — Как же доверю тебе я судьбу и грядущую долю?» Видела дева, как кровь по камням потекла её града, Старцев седых поражал острый медный клинок беспощадный. Женщин в неволю вели, и стенания в небо взмывали, Сердце дрожало её: всё ждала она брака с героем. Мнила царицею стать, за измену приняв воздаянье, Но лишь холодную сталь и презренье во взоре узрела. Вспомнила в миг тот она и супруга, павшего в битве, Был он Ахиллом сражён в лютой сече мечом беспощадным. Дети её — Антиф и Хискилл — во мраке исчезли, Скрыла их тень навсегда, не поведают люди их доли. Смолкли преданья о них, лишь ужас в веках отзовётся, Словно как море шумит, поглощая суда мореходов. Сын Писидики, Актор, покинул давно побережье Лесбоса, Стал он Пелею, отцу Ахиллеса, соратником верным. Вместе они бороздили моря и в сраженьях сходились, Только с тех пор ни единого слова о нём не слыхали. Скрылся в тумане далёком его благородный облик, Словно звезда, что за тучей ночною навеки угасла. Горько рыдала она, на руины взирая очами пустыми, Где Эолидов чертоги когда-то сияли под солнцем. Нет ей прощенья у неба, и нет ей приюта на свете, Тщетно звала она мужа, что в царстве Аида покоится ныне. Так погибает любовь, коль рождается в подлом предательстве, Славой обманута дева, и путь её сделался тёмным. Грозно велел он её погубить иль продать на чужбину, Так обманул он любовь её слепую словами пустыми. И продолжал свой поход беспощадный, сея руины и ужас. Песни аэды поют, что камнями побить приказал он Писидику за измену отчизне, стенам и народу, Дальше неся по земле лишь пожары, разор и погибель. Быстро по влажным путям корабль Одиссея скользил многоумный, К сыну Пелея спеша, чтоб на помощь прийти в ратоборстве. Крепкой рукою кормило держал он, стезю указуя дружине, Левк же, соратник его, поправлял паруса под ветром. Много ладей подошло к берегам златоносного края, Где о прибрежные скалы дробится прилив громозвучный. Словно на тучные нивы летит беспощадная саранча, Так аргивяне на Лесбос обрушились грозною ратью. Дрогнули скалы кругом, как от грома Кронида великого, Всё содрогнулось в тот миг, предвещая паденье твердыням. Кровь окропила песок, и мольбы не достигли Олимпа, Так начиналась война, где измена с отвагой сплетались. Долго кипела та сеча, поила земля её алою кровью, Долго мольбы возносили богине своей покровительнице. Но неудержны ахейцы, как горный поток многоводный, Город за городом падал пред силой Пелида могучей. Семь укреплённых твердынь покорились врагам в эту пору, Лишь Филомелид стоял, чья рука была крепче гранита. Этот герой, как шептали, рождён был от бога морского, Мощью своей он подобен титанам, низвергнутым Зевсом. Камни он рвал из земли и бросал их, как малые игрушки, Пальцами гнул он металл, словно лист молодой смоковницы. Смело он вышел к врагам, посылая призыв свой на ветер: «Кто из ахейцев дерзнёт помериться силой со мною?» Славен он был не одною отвагой в кровавых сраженьях, Но и обычаем грозным, внушавшим прохожим смятенье. Каждый, кто мимо по воле богов проходил по дорогам, Должен был в схватке сойтись с тем борцом, не знавшим пощады. Силой принуждённый, путник вступал в состязанье лихое, Чтобы в объятьях его обрести или гибель, иль славу. Статью своей он Аяксу подобен, великому мужу, Грубою силой они, несомненно, могли бы сравниться. Мускулы, словно узлы, под загаром бугрились могуче, Лик же скрывала борода, точно лес на утёсе высоком. Кто он — бродяга дорог или царь, что владычествовал на Лесбосе? Тайна сия не раскрыта, лишь мощь его в песнях осталась. Многие воины в страхе застыли, услышав призыв великана, Но Одиссей многоумный шагнул из рядов и промолвил: «Я поборюсь с тобой, враг. Не всегда побеждает лишь сила, Часто и мудрость, и ловкость ломают хребет исполинам». Смехом ответил гигант, но принял он вызов Итакийца, И началась эта схватка, что взоры богов приковала. Схватка была как гроза на вершине горы между ветров, Пыль поднималась столбом до небес, словно ратная буря. Бился Филомелид, как свирепый вепрь, разъярённый смертельно, Одиссей же, подобно проворной лани, от хватки уклонялся. Левк затаил лишь дыханье, богам вознося заклинанья, Пот орошал Филомелида чело, и гнев возрастал его в сердце. Вдруг изловчился Одиссей, искусный в уловках и хитрости, Схватил противника за ногу, и тот повалился на землю. Вся задрожала земля, как будто Энносигей сотрясал её недра, На грудь Филомелида вскочил Одиссей, прижимая к земле его крепко. «Сдайся!» — кричал он, а тот, задыхаясь, боролся напрасно, Вскоре смирилась гордыня его перед разумом Лаэртида. Так пала последняя крепость Лесбоса пред ахейскою ратью, Так Одиссей одолел силача, о котором слагались сказанья. Лесбос богатый рабынями, златом и вином покорился данайцам, Славу снискали Ахилл и Одиссей, что вдвоём покорили остров. Левк же добычу считал, на ладьи нагружая богатства, И возвратились с победой в ахейский стан под ликованье. В сонме вождей, что под Трою пришли на кровавую сечу, Сын Анхиза Эхепол, из Сикиона богатого родом, Коней несметных владел на лугах плодоносных и тучных. Дом его златом сиял, и медью, и тканью тончайшей, Но не желал он внимать ни щитам, ни губительной брани, Мир полюбивши в тиши и покое чертогов высоких. Знал он, что царь Агамемнон Атрид собирает дружины Эллады, И что отказ от похода грозит ему гневом владыки могучим. Долго не думал Эхепол, но избрал драгоценные дары, Дабы остаться в Сикионе родном, не увидевши брани. Взял он кобылу свою наилучшую, Эфу, что ветра быстрее, Ту, что должна была вскоре родить жеребят быстроногих. Эфа была не простая кобыла, но дар Посейдона владыки, Шерсть её лоснилась, словно атлас, под лучами Гелиоса. Ноги её, как столпы, не знавали усталости в беге, Очи горели, как звёзды ночные, отвагой и разумом полны. С нею послал он и злата немало, в сосудах чеканных, Чаши для вин драгоценных и бронзы изделия дивной. С этими всеми дарами предстал Эхепол пред Атридом великим, В стане ахейском, где шум не смолкал от готовящих к брани оружье. Речь он держал смиренную, исполненну просьбы и лести: «О, Агамемнон, прими в дар кобылу, что всех превосходит, Злато и медь, что собрал я с любовью, и дай мне остаться в отчизне, Ибо душа моя к миру стремится, страшась рокового сраженья». Царь Агамемнон, узрев щедроту Эхепола и дивную Эфу, Умным счёл предложенье его, и улыбка скользнула по лику. «Вижу, Эхепол, что мудрость твоя не уступит богатству. Я принимаю дары твои щедрые, конь твой послужит мне верно. Можешь остаться в Сикионе своём, наслаждаясь покоем, Ибо не всем суждено добывать себе славу в сраженьях». Так Эхепол избежал тягот брани, откупом жизнь сохранивши, А Агамемнон Атрид получил и коня, и богатства. Эфу же впряг он потом в колесницу свою боевую И по равнине троянской носился, дивясь её силе. Каждый ахеец, узрев ту кобылу, шептал с восхищеньем: «Вот она, Эфа, что стоит дружины, подарок Эхепола!» У подножия Иды, горы многолесной, где травы обильны, Где ручьи со снегов устремляются к Трое священной, Два Приамида, два цвета великого дома царева, Ис благородный и Антиф отважный пасли белых овец там. Дни проводили они беззаботно, не зная тревоги, Ибо война бушевала вдали у твердынь Илиона. Ис, что на быстрой квадриге отцовской летал по равнине, Ныне сменил колесницу на посох пастуший смиренный. Антиф же, в битвах искусный, оставил доспехи и копья, Мирному делу предавшись, пока не зовёт его битва. Солнце склонялось к закату, бросая лучи на утёсы, Тихо бродили овцы, щипая траву по долинам. Вдруг, словно сокол, что с неба бросается камнем на стаю, Вырос пред ними Ахилл быстроногий, сияющий медью. Ужас объял Приамидов при виде грозы Илиона, Посохи выпали с рук их дрожащих, мелькнула надежда Бегством спастись, но нельзя от того ускользнуть человеку, Кто и быстрее ветров, и быстрее летящей мысли. «Чьи вы, юнцы, что пасёте стада здесь, вдали от отчизны? Или не ведаете, что Ахилл не щадит и троянцев?» Голос его, словно гром, прозвучал над долиной безмолвной. Ис и Антиф, трепеща, отвечали, колени склонивши: «Дети Приама мы, царя великого, о Ахиллес богоравный! Жизнь сохрани нам, не дай нам погибнуть до времени срока!» Был Ахиллес непреклонен и в гневе своём неумолимом, Крепко связал их ремнями и в стан аргивян увёл пленными, Словно добычу лесную для жадного войска ахейцев. Горько рыдал престарелый Приам, услыхав о плененье, Ибо любил он сынов своих нежно, и сердце терзалось: Многих уже потерял он в сраженьях, и скорби нет меры. Но не хотел Ахиллес их губить, ибо мысль о богатстве В сердце его зародилась, как семя грядущего всхода. Вестника выслал он в Трою к Приаму с условием тяжким: «Если желаешь сынов своих снова увидеть живыми, То присылай мне дары, злато, медь и железо в избытке, Ибо цена за кровь царскую будет высокой и славной». Долго не думал Приам и сокровища выслал немедля, Лишь бы спасти от погибели верной сынов своих юных. И возвратил Ахиллес Иза с Антифом родителю вскоре, Взяв себе выкуп великий и радуясь прибыли щедрой. Так и в войне иногда не одна лишь отвага решает, И человеческой жизни цена измеряется медью. Раз Ахиллес быстроногий, от стана идя к Илиону, Шёл одиноко, мечтая о битвах и славе бессмертной. У дуба древнего, что распростёр свои ветви широко, Словно гигант, охраняющий тайны долины священной, Вдруг он столкнулся с героем, что мог ему равным считаться, С Гектором шлемоблещущим, защитником Трои великой. Оба застыли тогда, словно два изваянья из камня, Выросших прямо из почвы на диво взирающим людям. Не было рядом ни воинов их, ни свидетелей встречи, Лишь ветерок шелестел, да вспорхнула испуганно птица. Долго молчали они, измеряя друг друга очами, В каждом читались и гнев, и почтенье к великому недругу. Первым нарушил молчанье Пелид, и в голосе грозном Звуки металла звучали, как будто бы меч ударялся о меч же: «Гектор! Судьба нас свела здесь одних, без дружин и без шума. Знаю, что ищешь ты встречи со мною, как ястреб добычу. Что же стоишь ты? Иль думаешь, дуб сей спасёт от погибели скорой?» Губы его искривила усмешка, холодная, словно воды Стикса. Гектор же, гордо главу приподняв, отвечал со спокойствием: «Знаю и я, Ахиллес, что душа твоя жаждет лишь крови. Не устрашусь я тебя, хоть зовёшься ты сыном богини. Здесь, под сенистою кроною дуба, не место для битвы. Если желаешь ты силой померяться, выйдем на поле открытое, Где и ахейцы, и наши троянцы увидят сильнейшего мужа». «Ждать ли велишь ты, когда я могу сокрушить тебя ныне?» — Громко Пелид возопил, и рука его меч свой сжимала. «Или страшишься ты, Гектор, что подвиг твой будет не виден, Если падёшь от руки моей сильной, и слава умолкнет?» Словно у дикого коня, раздувались могучие ноздри, Ярость в очах запылала, как пламя в кузнечном горниле. «Чести законы я чту, Ахиллес, — отвечал ему Гектор, — Нам не пристало, героям, в тени нападать, словно ворам. Пусть же не случай слепой, а лишь честная битва рассудит. Завтра, как только из ложа Тифона взойдёт Эос дева, Встретимся снова, и там уж никто не уйдёт от судьбины. Пусть же до срока хранит тебя Зевс, коль на то его воля». Слово сказав, повернулся Приамид и к Трое направился быстро, Стопы свои устремив, не взирая на взор Ахиллеса. Долго стоял сын Пелея, врага провожая очами, Сильный гнев в нём боролся с почтеньем к отваге героя. Тяжко вздохнул он и к стану ахейцев пошёл по равнине, Зная, что завтрашний день их великую участь решает. А между тем в стане греков созрела великая смута, Воины злились, на небо ночное в печали взирая. Ропотом низким гудели они, как встревоженный улей, Стены троянские взять не сумев и от ран изнывая. Десять уж лет миновало вдали от отчизны любимой, Смерть забирала друзей в этой доле, богами хранимой. «Долго ль стоять нам под градом проклятым?» — Терсит закричал. «Жёны забыли наш облик, и берег родной замолчал! Дети растут без отцов, мы ж гниём у чужого порога. Бросим безумство, домой нас зовёт и душа, и дорога!» Многие вскрикнули вслед, корабли снаряжать порываясь, К дому уплыть поскорее, с позорною долей смирившись. Но тут Ахиллес, словно лев, пред толпою предстал величаво, Голос его загремел, как небесная божья расправа: «Кто из вас, трусы, бежит, как за зайцем пугливая свора? Кто позабыл свои клятвы, позорную участь избравший? Что вы ответите жёнам, вернувшись без славы и чести? Как вы посмотрите в очи седым старикам у порога? Нет! Пока Троя стоит под ударом тяжёлого молота, Пока не смыта обида и жажда священного мщенья, Мы не отступим назад, не причалим к родному причалу, Кровью троянской позор наш омоем, верны мы обету!» Встал Одиссей и добавил слова, что исполнены были Памяти знаменья в Авлиде и шумных волнений морских. «Помните змея, что птиц пожирал под листвою густою? Девять их было, и камень сковал его волей бессмертных. Так и на год на десятый падут эти гордые стены, Срок уж настал, о друзья, не ищите позорной замены!» Смолкли ахейцы, и стыд их сердца в одночасье сковал им, Вновь за оружие взяться они в ту минуту решились. Долго ахейцы блуждали в краях, где союзники Трои, Нивы киликов топча и плоды их трудов похищая. Град Илион не сковало ещё то кольцо роковое, Связь сохранял он с землёй, что к востоку лежала широко. Греки грабили селенья и пашни, богатые хлебом, Гнев навлекая богов на свои меднобронные главы. Путь чрез Абидос и Сест охраняли троянские силы, Стойко преграду держа, хоть и близок конец их суровый. Свежие рати впускали они под чертоги Приама, Где восседал престарелый владыка в великой печали. Но уж сплетается нить у богини судьбы беспощадной, Скоро падут укрепленья под натиском грозных данайцев. Фивы Плакийские — град, что укрыт под горою Плакас, В землях киликов стоял, где леса шелестят вековые. Звали его Гипоплакийским, под Плаком лежащим издревле, Ибо гора та венцом над стенами высокими высилась. В крае киликов они возвышались, богатством обильны, Прежде чем рок постучался однажды в ворота литые. К Фивам Плакийским пошёл Ахиллес, Ээтионом правимым, Яростью духа пылая, по улицам градским промчался. Медью сверкая, разил он мужей, не знающих страха, Женщин в полон уводил, разоряя чертоги и храмы. Смертью дышало копьё, и земля под пятой содрогалась, В прах обратились сады, где когда-то цвело изобилье. Град сей воздвиг некогда сам Геракл, сокрушитель народов, Трою поправ, где царил Лаомедонт, обет преступивший. В память о Фивах родных, что в Беотии славной стояли, Имя он дал поселенью, под сенью Плакоса укрытому. Силой героя заложены были основы и стены, Чтобы веками стоял он, былого величия полный. Быстро Пелид сокрушил оборону и город высокий, Стены недолго держали напор разъярённого мужа. Сыновья царя один за другим выходили на битву, Падали ниц пред героем, сражённые медью каленой. Двое последних восстали, надеясь на силу союза, Только Ахилл увернулся и разом обоих низвергнул. В недрах дворца, на ступенях холодных, сошлись в поединке Старый король Ээтион и Пелид быстроногий и грозный. Бой был расчётлив и тих, лишь металл о металл ударялся, Но обессилел старик и упал, тишиною объятый. Фивы Плакийские в прах превратились, богатства лишившись, Слава их скрылась в дыму под пятой победителя грозной. Тело царя Ахиллес не предал поношенью и брани, Дух его честный отверг над поверженным всякое нечестье. Вместе с доспехом богатым его он предал сожженью, Холм насыпал высокий, чтоб память жила в поколеньях. Знаком священным украсил он место покоя героя, Гордость врага почитая, как должно великим и сильным. В час, когда Фивы Плакийские пали, объятые пламенем грозным, Там, на стене Илиона, в вышине, преисполненной скорби, Дочь Ээтиона стояла, супруга великого мужа. Взор её, полный тоски, устремлялся к родимым пределам, Где не покой воцарился, но чёрные тучи и копоть. Сердце вещало беду, и из глаз её слёзы катились. Тяжкое горе легло ей на грудь, словно камень надгробный, Хоть и не ведала дева о горькой судьбе своих близких. «О, Ээтион, мой отец! — восклицала она в сокрушенье, — Свет ли ты видишь ещё или в царство Аида нисшел ты? Братья мои, где вы ныне? В живых ли ещё остаётесь, Или во тьме беспросветной блуждаете тенями скорбно?» Пир, что во славу сестры Аполлона готовили в Фивах Плакийских, умолк; обратился весь мир во прах и безмолвье. Жертву несли Артемиде, богине охоты священной, С ближних окраин сошлись племена под священные своды, Радость в сердцах затая, не предвидя беды роковой и кровавой, Громко взывая к богам, чтоб даровали им милость и благо. В медных доспехах своих Ахиллес ворвался в святилище девы, Где пред богиней молились они, сокрушённые горем тяжёлым. «Грабьте!» — вскричал он, и воины кинулись в храм за добычей. Взяли заложниц они, и средь них — Астиному младую, Дочь Хриса-жреца, что Хрисеидой по отцу называли, Плачу её не внимали герои, ведя за собою в неволю. В стан её бросили грубо, связав белоснежные руки без права, Так оборвался цветок на рассвете весны своей юной и чистой. Зевс-громовержец с Олимпа взглянул и промолвил печально и строго: «Видите, боги, как нити судьбы оплетают невинных и слабых? Станет рабыней она, потеряет и честь, и былую свободу — Так воздаёт нам война, не щадя даже тех, кто душою прекрасен». Феб-Аполлон светозарный, от гнева пылая, к отцу обратился: «Можешь ли ты допустить, о Кронид, чтоб омылся тот праздник во крови, Что Артемиде, сестре моей деве, торжественно был посвящённый? Если промедлишь, я сам упаду карающей тенью на землю, Пусть же узнают все смертные, что значит гнев мой великий, Стрелы мои загремят, словно молнии в знойной и мёртвой пустыне». Зевс отвечал, содрогая Олимп дуновеньем бровей густотёмных: «Рано ещё, Аполлон, посылать на ахейцев разящие стрелы. Нити судьбы не сплелись, и черёд не настал для великого мщенья. Сдерживай гнев свой, Феб светоносный, и в битву не рвись самовольно, Дай совершиться тому, что велели суровые Мойры от века — Будет и время, и случай воздать за обиды и слёзы невинных». Так в поднебесных чертогах великие боги вели свои речи. Гектор меж тем услыхал, как пал град Ээтиона могучий, Гневом великим пылая, пред ратью троянской предстал он: «Сыны великой Трои, за Фивы свершим мы святое отмщенье! Клятвой сердца зажжены — не дадим пасть твердыне Приама! Биться должны мы до смерти, чтоб слава в веках не угасла». Волосы Хрисеиды в пыли, и венец златотканый повержен, Грубо толкали её меж рабынь, обречённых на горе и слёзы. Сын же Пелея взирал, словно бог, воцарившийся в гневе. Много там было девиц, чьи глаза застилали рыданья, Только одну он приметил — как лилию в пыльной дороге, Плакала горько она, точно буря в ущельях полночных. После победы ахейцы добычу делили меж всеми, Словно голодные волки терзали добычу лесную. Золото, медь и рабынь раздавали по чину и силе. Первым пред взором толпы появился в руках аргивян Диск драгоценный, искусно изваянный дивным умельцем, Ярко сиял он, как будто бы новое солнце взошло. Следом коня привели, что Педасом в Троаде прозвался, Ржаньем весёлым и звонким приветствовал светлое небо. Грива его развевалась, как знамя победное в битве, Ноги земли не касались, несли его быстрые крылья. Был он рождён от кобылы земной, но бессмертным подобен, Славился силой великой средь всех скакунов Илиона. Лиру святую несут, Аполлоном дарованную прежде, Дивной красы и труда, что небесным сияньем блистала. Струны запели на ней, точно птицы в лесах на рассвете, Душу в иные края унося от земных треволнений. Следом за нею подали диск железа литого, Тяжкий и круглый, как щит, что в горниле ковался небесном. Первую долю себе, как великому царю по праву, Взял Агамемнон Атрид, и никто не посмел прекословить. И Астиному-красу, дочь жреца, что служил Аполлону, Взял он в палатку свою, позабыв о бессмертных на небе. Дева, что в храме святом возносила молитвы недавно, Стала добычей царя и на ложе его почивала. Весть о паденье достигла отца её, старца Хриса. Горе проникло, как ветер, в жилище, где пелись молитвы. Стал собирать он дары — выкуп щедрый, как подобает, Чтоб умолить воевод и вернуть невинную дочерь. Но не ведал старец, что тем пробуждает он гнев Аполлона — Моровой стрелою бог поразит аргивян за обиду. Слыша мольбу своего жреца, Аполлон возгремел там, В зале бессмертных, где пиршествовали Кронида потомки: «Как посмели они похитить дитя, что служило мне верно?! Если Зевс промолчит, я сам опущусь с серебряным луком! Пусть задрожит стан ахейцев, пусть смерть пробежит между рядами — Пусть узнают, как гнев небожителей карает гордыню!» Зевс же с престола ответствовал, полный величия грозного: «Медли, о сын мой, пусть сами пожнут то, что сами посеяли. Каждый деянием собственным путь завершает по воле, Сами они осушат ту чашу, что ложью своей наполнили». Так завершалась Киприя, песнь о великих началах, О том, как гнев и любовь породили пожар Илиона. Муза, поведай теперь о несметных полках илионских, О союзниках верных, чьи копья в сраженьях прославят Имена, что в веках прогремят иль исчезнут в забвенье. Кто под твердыни пришёл, не страшась роковой неизбежности, В битвах незримых сойдясь, о которых никто не узнает, Силу свою заложив в основанье грядущих преданий. Прежде всего предводил илионцев великий их Гектор, Сын Приама могучий, в сияющем шлеме высоком. С ним ополчились народы, числом необъятным подобны Тучам, что небо застлали, готовясь к неистовой буре. Славой в сраженьях венчанный, он первым стоял в ополченье, Сердце Троады храня от ахейских мечей беспощадных. Следом дарданцев вели Эней, Архелох и Акамас, Сын Анхиза могучий и славный Антенор в доспехах блестящих. Мудрость и сила в вождях сих сплелись неразрывною связью, Верность земле и богам в их сердцах пламенела отвагой. Шли они гордо, почуяв дыхание близкого боя, Смерть презирая во имя священных твердынь Илиона. Те же, что Иду топтали, Пандаром ведомы из Зелии, Лук свой натягивая искусно, стрелою разя без промаха. Сам Аполлон одарил их уменьем стрелять издалёка, Грозно свистели их стрелы, неся неизбежную гибель. Пандар, Ликаона сын, вёл стрелков по равнинам широким, Там, где Эсеп серебристый вливает холодные воды. Адрест и Амфий вели из Адрестии воинов смелых, Где Апесус и Питиея, горы Тереи отроги. Оба в доспехах льняных, предрекал им отец их кончину, Старый Меропс-прорицатель, но дети его не послушали. Рок их влёк к Илиону, где ждали кровавые сечи, Там, где судьба обрывает незримые нити людские. Асий, Гиртака потомок, из Перкоты вёл свои рати, Там, где Абидос и Сест, и Арисбы священные стены. Кони его, велики и огнисты, неслися по полю, Словно бы вихри степные, не зная преград и усталости. Сильный душой и рукою, он жаждал великих свершений, Голос его раздавался, как гром над рекою великой. Копьями пеласги шли, Гиппотус и Пилей вожди их, Из плодородной Ларисы, где нивы шумят золотые. Древний народ, чьи заветы хранились веками святыми, В битву вступали сурово, не ведая страха и дрожи. Сын Тевтама Гиппотус вёл их тропою воителей славных, Крепко держали они свои длинные, острые копья. Фраков Акамас и Пейрос вели от брегов Геллеспонта, Там, где теченье морское шумит, разбиваясь о скалы. Дикие нравом и силой, они принесли свою ярость, Чтобы помочь Илиону в часы испытаний суровых. Бурный поток их дружин заливал берега и равнины, Грозно звучали щиты, предвещая начало сраженья. Циконов вёл Эвфем, копейщиков храбрых и верных, Сын Кеада, чьё имя в преданьях осталось навеки. Воины эти привыкли к трудам и походам далёким, Взоры их были тверды, а сердца — словно камень гранита. Шли они стройным порядком, смыкая ряды боевые, Веря, что боги даруют победу их правому делу. Из Амидона вели Пирахмес и Астеропей Луков пеонийских рать, что пришла из земель отдалённых. Аксий-река их поила, прекрасней которой нет в мире, Воды её разливались, питая луга и дубравы. Метко разили они, не давая врагу передышки, Смерть принося на концах своих быстрых и тонких орудий. Пафлагонцев Пилемен вёл из Энети далёкой, Где диких мулов стада по горам пробегают привольно. Циторус, Сезам и Кромна, и берег реки Парфения — Все эти земли послали сынов своих в пламя сражений. В меховых шапках они и со щитами из кожи воловьей, Гордо стояли, готовые встретить ахейскую силу. Гализонов вели Одий с Эпистрофом, дети Мециста, Из Алибы, где в недрах земли серебро созревает. Странное место оно — Гекатей, географ ионийский, Тщетно искал те края, где рождается блеск благородный. Скрыта от взоров земля, но вожди её здесь, пред очами, В панцирях светлых стоят, отражая сияние солнца. Мизов вели Хромис и Энномос, вещий гадатель, Птиц он читал по полёту, но рок отвратить не сумел он. Скромно их войско явилось, но в битве они не робели, Шли из лесов непролазных, где звери таятся в оврагах, Где по ночам завывает холодный и северный ветер, Крепко сжимая в руках свои длинные, острые копья. Форкий и юный Асканий фригийцев вели из Аскании, Жаждой горели они показать свою доблесть в сраженье. Дальние земли покинув, они устремились к Скамандру, Где под стенами высокими ждали их слава и гибель. Юность и пыл их вели, словно ветер весенний в дубравах, Громко звучали их клики, пугая врагов на равнине. Мейонов Местл и Антиф вели под горою Тмола, Там, где Гигея-озеро воды свои расстилает. Дети Таламена, вскормлены были они в тех пределах, Где виноградники зреют и солнце ласкает вершины. Сила земли их питала, давая им крепость и бодрость, В битву они выходили, как львы из чащобы лесистой. Наст и Амфимах карийцев вели из Милета, Где Меандра ручьи извиваются лентой в долинах. Горы Фтиры и хребет Микалы за спиной их остались, В золоте шёл Амфимах, словно дева, на битву святую. Пышно сияли доспехи под солнцем палящим востока, Шли за вождями ряды, точно тучи над морем глубоким. Рес из Фракии прибыл с конями, что снега белее, Грозно звенели щиты, предвещая падение Трои. Ветер шумел в волосах, обещая лишь вечную память. Сын фракийцев предстал, красотою богам он подобен. Златом блестела его колесница быстрее Борея, Смертному мужу не след облачаться в подобные брони. Затем ликийцы — Сарпедон и Главк, предводители ратей, Из Ксанфа прибыли, где протекает река золотая. Лучшие воины мира, оплот и надежда Приама, Честь для них выше всего, а позор тяжелее могилы.