- -
- 100%
- +
Знал Каллиар его власть, и Скарф, и Авгеи просторы.
Тарфа и Фроний покорно склонялись пред волей владыки,
Там, где стремительно мчатся потоки реки Воагрия.
Племена эти повёл он на битву под стены Илиона,
Верный соратник вождей, чьё величие вечно пребудет.
Тевкр, Аякса великого брат, натянул свой лук искусно,
Юностью светел лицом, и в сраженьях ещё неискусен.
Но на ристалищах часто стяжал он победы почётно,
Лучшим стрелком меж ахейцев его называли повсюду.
Шепчут в народе: те стрелы - как молнии Зевса священны,
Метко разят они цель, словно воля бессмертных небесных.
Скоро отправимся мы в океан, беспредельный и бурный,
Волны помчат корабли в те края, где скрывается солнце.
Тевкр, ещё юный воитель, поправит колчан свой рукою,
Сердце его затрепещет пред встречей с великою долей.
Ветер наполнит ветрила, и мы устремимся за море,
Где за туманом его ожидают победы и слава.
Старец Нестор, седеющий мудростью, голос поднял вдохновенный:
«Слушайте! Мной были биты и кентавры в юности грозной!
Я наблюдал, как рушатся стены, что боги воздвигли руками!
Не поспешим в разрушеньи, где терпенье — надёжнейший меч,
Лучше в осаде держать, чем упасть, недооценив силу вражью,
Время — союзник, когда мудрость ведёт в бой отважный народ!»
Встал Диомед, сын Тидея, пылающий жаждой сражений,
Молвил: «Довольно нам слов! Пусть корабли несут нас к Трое!
Парис трусливый, и Гектор, и прочие дети Приама
Скоро узнают Диомеда, и копье, и длань непреклонную.
Я, кто не страшится никого, войду в чертоги их дерзко,
Даже бессмертных не дрогну ударом спугнуть с их дорог!»
Молвил также Идоменей, внук Миноса, царь древних критян:
«Крит не останется в тени, и флот наш давно уже стянут,
Сто городов мои дали, героев, достойных Эакида!
Златом одеты и медью, они жаждут мщенья, как тигры,
Я поведу их с собою, и будем сражаться, пока
Троя падёт, и Елена вернётся домой — под защиту!»
Филоктет, лук державший Геракла, с семью кораблями
Вышел с Ахейцами в путь, услышав Атридов призыв.
Славой горел он в душе, и оружием острым хвалился,
Не ведал тогда, что страдание ждёт его в будущем мраке,
Рана коварная выжжет его, и Лемнос увидит изгнанье,
Но ещё явит он мощь — и пламя разгорится в боях!
Аркадии долы зелёные, где горы к небу вздымаются,
Слушали весть, что принесла судьба, как орла предупрежденье:
К Агапенору гонец прибыл, возгласил: «Скоро война, царь!
Горе постигло Атрида, и Спарта взывает к оружью!»
Царь поднялся, как дуб, разросшийся в долах Меналона:
«Выставим флот и пойдём, Аркадцы в долгу не останутся!»
Из Этолийских пределов, Плеврона, Пилены, Олена,
С Халкиды, морем омытої, также из недр Калидона,
Рать за собою ведёт Андремонов наследник Фоас.
Нет уж в живых сыновей Инея, в битвах прославленных прежде,
Смерть Мелеагра взяла, и сам Иней во мраке покоится,
Власть над Этолией ныне Фоасу по праву досталась.
Сорок судов за собой он ведёт, просмолённых и чёрных,
Воины в крепких доспехах, их копья как молнии блещут,
Верность обету храня, что на пире когда-то давали.
Скалы Плеврона и нивы Элиды остались далече,
Храбрые мужи спешат к Агамемнону в гавань Авлиды,
Грозный Арей их призвал под высокие стены Троады.
К Дулихию весть дошла и к Эхинадам, в море лежащим,
Там Мегетес, сын Филея, повёл свой народ на сраженье.
Сорок судов снарядил он, смолою обильно покрытых,
Воинов сильных собрал, преисполненных местью и гневом.
Он не забыл оскорбленья, что тень навлекло на Элладу,
Шёл он, как лев, уловивший дыхание вражье в ущелье.
Амфимах смелый и Фалпий, душою в бою непреклонны,
Сын был Ктеата один, а другой от Эврита родился.
К ним Менелай поспешил, призывая исполнить обеты,
Гнев на троянцев излить и за честь постоять вековую.
Вспомнили клятву они, что давали когда-то ахейцы,
Рати свои повели, чтобы меч обратить на троянцев.
Следом Диор Амаринкид, герой в ратоборстве искусный,
Горькую весть услыхал, что принёс Менелай опечаленный.
Царь говорил о позоре, о дерзости гордых дарданцев,
Требуя верности слову и мести за кражу Елены.
Сердце Диора воспламенилось, дружины свои собирая,
Грозно щитами звеня, устремился он к синему морю.
Вождь же четвёртый - герой Поликсен, небожителям равный,
Доблестный сын Агасфена, потомок Авгея великого.
Клятву святую храня, он предстал пред лицом Менелая,
Верность свою подтвердил и на битву созвал свои племена.
Вместе герои сошлись, под знамёна вождей собираясь,
Чтобы разрушить дотла стены Трои высокой и гордой.
Родос, где Гелиос правит, и Тлеполем, сын Геракла,
Вспыхнул, услышав призыв — и девять судов вышло в море.
Гнев его жёг, как огонь, за обиду родного Атрида,
Он, изгнанник и герой, шёл теперь за отмщением славным.
Родосцев крепких, как скалы, собрал он к знамёнам войны,
Сила и гнев направляли их путь по лазури Эгея.
Нирей прекрасный с Симе, подобный был самому Аполлону,
Красотою затмевал он героев, но силой был хрупок,
Три корабля привёл он, но сердце имел неустрашное,
Он ради чести Эллады пошёл на решительную битву.
Словно цветок среди стали, он был украшеньем похода,
И вдохновлял, как заря, среди тьмы непокорной и долгой.
К Крапаф, к Нисиру, и к Казосе, скалам далёким,
Прибыл призыв — и оттуда два сына Фессала вышли.
Антиф и Фидипп, герои, внуки Геракла могучего,
С тридцатью судами приплыли, готовые в бой без испуга.
Их воины знали искусство сражений в волнах и в ущельях,
В каждом ударе — отцов отзвук, звенящий в броне славянской.
Сын Ификла отважный, Протесилай из Фессалии дальней,
Сорок судов за собою ведёт по волнам тёмно-синим.
Знал он вещанье богов: кто на брег троянский впервые
Ступит ногою своей, того смерть ожидает немедля.
Но не страшится герой, его сердце пылает отвагой,
Имя его сохранится в преданиях будущих родов.
Рядом Подарк молодой, Ификлид, от Филака рождённый,
Младший по крови, но духом не ниже он брата родного.
Вместе готовятся в путь, где судьба испытает их строго,
Тучи войны поднимаются ныне над Троею гордой.
Жребий начертан бессмертными, море зовёт их в дорогу,
Слава ахейцев навеки в руках этих воинов будет.
Феры богатые также Евмела, Адметова сына,
Дали ему колесницы и коней, стремительных в беге.
Сам Аполлон их когда-то пас на лугах благодатных,
С ним одиннадцать судов, где гребцы и бойцы превосходны.
Не устрашился герой ни троянских твердынь, ни сражений,
Вёсла звенели под ним, словно медь под ударами грозно.
Всех не смогу перечесть, кто пришёл на призыв Менелая,
Слишком велико число кораблей и мужей ополченья.
Не достаёт и свитка, чтоб подвиги все их прославить,
Прежде певец уже славный исчислил суда и дружины.
С ним состязаться не смею, почтенье к былому питая,
Пусть же умолкнет мой голос пред песнью великого мужа.
В Фтию прибыл Нестор, старец премудрый, из Пилоса славный,
С ним Одиссей хитроумный, Лаэрта достойный потомок.
Кони их, пылью покрыты, дышали тяжко у входа,
Слуги открыли врата и провели во дворец белокаменный,
Пелей седой их встречал, как подобает царю благородному,
В сердце его беспокойство жило о грядущей войне.
Встал он навстречу героям, простёрши объятия гостям:
«Радость очам моим, Нестор, и ты, Одиссей многоумный!
Что привело вас ко мне, в чертоги мирные ныне?
Весть ли несёте с полей, где ахейцы сбирают дружины,
Меч поднимая за честь Менелая, Атрида героя,
Или иная нужда привела вас на землю мою?»
Сели они за трапезу, мёдом янтарным наполнены чаши,
Мясо быков молодых благоухало на блюдах горячих.
Слуги ходили, стараясь угодить господам благородным.
Насытившись пищей, заговорил Пелей величаво,
К Нестору взор обращая, с надеждой в голосе тихом:
«Скажи мне, старец, кто поведёт Ахею на битву великую?»
«Ты был на поле, где сражались герои минувших времён,
Сынов ты видел, что ныне к оружию тянутся смело.
Знаешь ли ты, кто достоин вести корабли за Приамом?
На кого уповать нам, кто славу отцов продолжает?
Много я слышал имён, но хочу от тебя утвердения.
Пламя великой войны не должно быть без вождя разумного».
Нестор, усмехнувшись, в усы, отозвался достойно и мудро:
«Славен ты, Пелей Эакид, и слова твои справедливы.
Много героев взрастила земля плодоносная Греции,
Вот Агамемнон могучий, Атрид, властелин над царями,
Царствует он в Микенах златых, брат его — светлый Менелай,
Царь Лакедемона, славный в пирах и в бою непреклонный.
Есть Диомед, порожденье Тидея, в Аргосе славном владыка,
Нет ему равного в сече, как лев он в бою неукротимый.
Есть Протесилай Ификлид, сияющий славой, как солнце.
Есть и Аякс Теламонид, словно утёс нерушимый,
Меньший Аякс, Оилеев сын, быстроногий, копьём знаменитый.
Критский Идоменей доблестный также ведёт ополченье.
Сын Лаэртид Одиссей, на скалистой Итаке владыка,
Мудростью равный богам, в советах сильнейший меж смертных.
Множество юных мужей о великой победе мечтают,
Вместе со мною спешат к Илиона высоким твердыням.
Честь мы ахейцев спасём, за обиду позорную мстя им,
Ждём лишь знаменья богов, чтоб начать этот славный поход.
Слушали старца вожди, затем вещал слова Калхаса,
Слава Ахилла затмит имена всех героев минувших.
Тихо в чертоге высоком, лишь факел коптит над столами,
Мудрый Менетий восстал, на плечо положил сыну руку,
Нестор кивал головой, и Лаэрт, и Пелей благородный:
«Сын мой Патрокл, ты слышишь, как вещие старцы взывают?
Следуй за сыном Пелея, рождённым богиней Фетидой,
Силой бессмертным подобным, но сердцем ещё молодым он.
Мудрость вложи в его душу и праведным словом наставь ты,
Ибо летами его превосходишь и опытом ратным.
Если же гнев всколыхнётся, сдержи его пыл безрассудный,
В сече и в думе будь рядом: вождей укрепляет приязнь.
Слушал Пелей, и душа его в гордости тайной дрожала,
Но и тревога вползала змеёй пред бедою грядущей.
Взор он направил туда, где шумят бирюзовые волны,
Голосом твёрдым, как сталь, он промолвил в тиши наступившей:
«Горе Менеля — моё, я помогу, чем сумею в походе,
Только Ахилл мой на Скиросе скрыт матерью в женских покоях.
Дочь Океана его бережёт от стрелы и кончины,
Я же лишь старец земной, исполняющий волю бессмертных.
Ты же, Патрокл, чист душою и в помыслах твёрд неизменно,
Другом ему оставаясь с младенческих лет и доныне.
Имя его да сияет во веки, как солнце над миром,
Вместе идите туда, где судьба зажигает костры нам.
Так говорили они в плодоносной и солнечной Фтии,
Где зарождалась война и надежда на вечную славу.
Вскоре пустились они отыскать меж девами сына
Славной Фетиды, чтоб вёл он ахейцев к твердыням троянским.
Ветер наполнил холсты, предвещая великое горе,
Боги взирали с небес, как герои идут к бессмертью.
Мать же Фетида, страшась за судьбу благородного сына,
Скрыла Ахилла тогда на Скиросе в доме царевом.
Там, облачённый в одежды девичьи средь дочерей царских,
Юноша жил, укрываясь от зова кровавой Эллады.
Море шумело вдали, предвещая великое горе,
Рок неизбежный за ним неотступною следовал тенью.
А Одиссей, собрав под знамёна уже всех героев,
Вспомнил пророчество древнее: без Ахиллесова копья
Город Приама устоит, как утёс пред волною морскою.
Фетида, зная, что гибель под стенами Трои грядёт,
Сына скрывала, с надеждой оттянуть роковую минуту,
Мечтая спасти от судьбы, но мольбы не достигли Олимпа.
С Аяксом, сыном Теламона, могучим и грозным как лев,
И с Фениксом, верным старцем, наставником в доблести ратной,
С тем, кто Хирона сменил, обучавшего в рощах Пелиона,
К Скиросу путь направляет Лаэртид, сын многоумный.
Знал он: Ахилл скрывается где-то средь девиц и пряжи,
Сменой одежд ускользая от долга и славы мужской.
Остров Скирос блистал изумрудной короной в Эгейском,
Скалы его омывал буревестник волны набегающей.
Мирты там цвели, и розы, и воздух был сладостен, нежен.
Средь дочерей Ликомеда, как будто одна из царевен,
Жил Ахиллес, под одеждой пряча огонь своей мощи,
Деидамию полюбив, что стала супругой тайною.
Плыли они по волнам, рассекая солёную пену,
Хитрый Лаэртов сынок направлял их корабль к причалу.
Следом Аякс восседал, тяготясь затянувшимся миром,
Феникс седой наставлял их разумным и взвешенным словом.
Ветер наполнил холсты, принося ароматы прибрежья,
Берег открылся очам, где утёсы хранили покой их.
Вышли на твёрдую землю и к дому пошли Ликомеда,
Словом искусным хитрец услаждал слух привратников бдящих.
Грозный Аякс лишь молчал, поправляя доспехи на теле,
Феникс же мудрым советом смирял нетерпенье героев.
Так перед царским лицом они встали, надежду скрывая,
Чтобы найти среди дев того, кто рождён для сражений.
«Царь Ликомед, – молвил Одиссей, подходя с даров миром, –
Мы не враги тебе, царь, а купцы, ищущие доброй сделки.
Слышим, как славен двор твой и как прекрасны твои дочери.
Им мы привезли украшенья, достойные глаз богинь».
И разложили дары: ткани, злато, каменья, щит медный,
Словно случайно положен меж шёлков и браслетов ярких.
«Выбирайте, о девы, – сказал он, лукаво взглянув, –
То, что по сердцу вам будет, что взор ваш прельстит и утешит».
Бросились девы к дарам, смеялись, примеряли наряды,
Та ожерелье взяла, а другая – венец из сапфиров.
Только Ахилл не спешил, но внимал звону меча за ларцами,
И в сердце его заиграла тоска по оружью и брани.
Феникс глядел на юнца, и слеза по щеке его катится –
Слишком он знал, что укрыться от рока не может никто.
И вдруг, по условному знаку, что Одиссей подал тайно,
Грянула в башнях труба, и вражеский крик раздался.
«Враг у ворот! – закричал кто-то. – Гибель настала для града!
Мужей избили у стен – спасайтесь, о девы, бегите!»
Царские девы в испуге бежали, рыдая, в покои,
А Ахилл, не медля, одежды с себя сорвал, как из плена.
Гнев загорелся во взоре, как молния в небе грозовом,
Не к ожерельям он ринулся, но к щиту и к мечу боевому,
Медное копьё подняв, он встал, как сам Арес во славе,
Грозно вращая очами, взывая к богам за решимостью.
Громко в тени засмеялся тогда Одиссей хитроумный:
«Вот он, Пелид Ахиллес! Не обманешь ни слух мой, ни зренье!
Знала душа: ты скрываешь от мира великую славу,
Дух твой в одеждах девичьих не спит, усыплённый лишь песней!»
Рядом Аякс Теламонид стоял, усмехаясь сурово:
«Славный Пелид! Не пристало средь дев от сражений скрываться».
«Если Эллада зовёт за собой на великую битву!» —
Феникс же старец, рыдая, обнял его крепко руками:
«Ученик мой, Ахилл! Таков рок твой, начертанный Зевсом.
Слава в троянских полях тебя ждёт, но за нею - погибель.
Помни уроки мои: будь отважен, но мудрым останься,
Честь соблюдай и богов почитай, не забудь и о друге!»
Смолк Ахиллес, покраснев от досады и грусти внезапной,
Но в то же время в душе затаился и отблеск отрады.
Взгляд его встретился с взором печальной тогда Деидамии:
Всё поняла без речей, и слеза по щеке покатилась.
«Вижу, Лаэртид, что хитрость твоя превзошла все уловки,
Голос Аякса и Феникса сердце моё поразили».
Скирос покину теперь, мой удел - и сраженье, и слава,
Вместе со всеми на Трою пойду по веленью судьбины.
Пусть мирмидонцы готовят доспехи и острые копья,
Пусть Деидамия помнит, подруга души моей нежной:
Жди и надейся - вернусь я, любовью тебя озаряя».
Так снарядился Ахилл, и восторгом объялись ахейцы.
Знали теперь, что бессмертная сила за них будет биться.
В стане Авлидском, где флот необъятный стоял у прибоя,
Агамемнон-властелин, словно туча тяжёлая, мрачный,
Созвал вождей на совет: ведь войско роптало от жажды.
«О, ахейцы могучие! - молвил он, тяжко взирая, -
Сила и храбрость у нас, и сердца пламенеют отвагой».
«Но как насытим мы тысячи ртов, что идут на возмездье?
Где нам найти пропитанье для войска в далёком пределе?
Боги молчат, и лишь ветер холодный колышет знамёна.
Нужно решенье принять, чтоб не сгинуть в бесславии моря.
Слушайте слово моё, о вожди, и внемлите совету:
Жертву великую требует небо за путь наш далёкий!»
Море не вечно нас кормит, а суша сурова к пришельцам,
Если же голод придёт, то и храбрый воитель погибнет».
Тут Одиссей хитроумный, Лаэртов сын, голос возвысил:
«Слушай, о царь Агамемнон, и вы, повелители ратей!
Есть на Делосе, острове Феба, где храм его светел,
Аний, жрец Аполлона, с тремя дочерьми благородных».
Их Дионис одарил даром, что нет ему равного в мире:
Эно, старшая, в вино превращает всё, что коснётся.
Спермо же хлеб порождает из праха и камня сухого.
Элаис, младшая, масло дарует, касаясь ладонью.
Если бы были они с нами, весь флот мы бы накормили
Без затруднений, и все б на Трою пошли с новою силой!»
«Если бы с нами они были — не знало бы войско нужды!» —
Так завершил Одиссей, и сверкнули глаза Агамемнона,
Словно молнии Зевса в горах пред грозою небесной.
«Слово твоё, Лаэртид, как бальзам моему утомленью!
Если правдивы рассказы твои — отправляйся немедля
К светлому Делосу, где Аний жрец с дочерьми проживает!
Хитростью, лестью, дарами, а если потребно — насильем
Вывези дев, ведь пища важнее, чем гнев Аполлона!»
Одиссей поклонился и молвил: «Исполню, владыка!
Боги мне будут в подмогу, и ветер наполнит мой парус!»
Чёрный корабль он снарядил, просмолённый и крепкий,
И на закате отбыл в лазурные волны Эгейского моря.
Остров священный сиял, словно жемчуг, в просторах небесных,
Храмы белели на склонах, а кипарисы тянулись
К свету лазурному, кверху, как если б молили Олимп.
Аний жрец жил средь них, посвящённый Фебу-Стреловержцу,
С дочерьми, чья красота и дары их былы несравненны,
Каждая в дар получив от Диониса силу волшебства.
Подойдя к дому его, с видом купца Одиссей заговорил:
«О Аний, славный и мудрый, жрец Феба, дарящий свет людям!
Царь Агамемнон, владыка мужей, посылает приветствие.
Просит он дочерей славных твоих послужить в тяжком деле:
Войско его голодает и к Трое идёт без припасов,
Девы твои бы смогли утолить потребности рати».
«Где же сокрыл ты их ныне?» - спросил Одиссей велеречивый.
Аний ответил тогда, затаив своё хитрое слово:
«Дочери ныне мои на Эвбее и Андросе дальнем,
Там они мирно живут под защитой бессмертных богов всех».
Вспыхнул надеждой Лаэртид и поднять паруса приказал он,
К дальним пределам направясь в надежде добыть пропитанье.
Долго по волнам блуждал он, Эвбею и Андрос обыскивал,
Гнев возрастал в его сердце, когда осознал он коварство:
Пусто в чертогах стояло, лишь ветер гулял по покоям.
Девы же тайной тропою вернулись на Делос священный,
К дому отца воротились, укрывшись под сенью алтарной,
Прежде чем хитрость врагов их настигла в обители Феба.
Вновь Одиссей возвратился на Делос, исполненный гнева,
Видит: у дома девицы, которых скрывал их родитель.
Тщетно пытался старец укрыть их под сенью святыни,
Грозно предстал Лаэртид и потребовал выдать беглянок.
Речь он повёл о нужде, что терзает ахейское войско,
Словом суровым грозя за обман и упорство отказа.
Аний промолвил: «Останьтесь на Делосе, воины, ныне.
Девять годов мои дочери будут кормить вас обильно,
Голод не тронет суда, и нужда не коснётся ахейцев.
Мирно дождётесь поры, что назначили вечные боги».
Но Одиссей возразил: «Не потерпит промедленья дружина,
Троя не станет нас ждать, и мечи заржавеют в покое».
Молча жрец выслушал речь, но тревога сверкнула во взоре:
«Гость мой, слова твои лживы, ты правду скрываешь обманом!
Дары моих дочерей не для брани и крови дарованы,
Не для сражений жестоких - для дел мирных служат они лишь.
Делос не выдаст тебе моих чистых, небесных дочерей!»
Но Одиссей подал знак, и ахейцы рванулись к жилищу.
С криком, как коршуны с неба на стадо, пасущееся мирно,
Выскочили ахейцы и дев увели от святилища Феба.
Эно коснулась меча, обращая в вино сталь убийства,
Спермо пыталась из праха хлебами засыпать пришельцев,
Элаис щиты покрывала маслом своим благодатным,
Но увели их силой на чёрные быстрые суда.
Аний стоял на скале и к богам возносил свои вопли:
«Феб, посмотри! За поруганный храм отомсти им по праву!
Пусть их погубит нужда, и во прах обратятся надежды!»
Но Одиссей лишь смеялся, и ветер наполнил ветрила,
В тёмную ночь унося на судах дорогую добычу,
Тихо скользили они, не гадая о горестной доле.
Сёстры молились богам, особенно — сладостному Дионису:
«Ты, кто нам дал этот дар, не оставь нас в беде и в позоре!»
И, когда ночь их покрыла, и корабль уснул без тревоги,
Узы ослабли, и цепи соскользнули сами собою.
Эно к воде прикоснулась — и вино заиграло волною,
Спермо касалась досок — и хлебом покрылась вся палуба.
Маслом Элаис окропила корму корабельную тайно,
Трепет пронёсся по трире — она завыла, склоняясь,
Воинов ужас объял: крен и гуденье смутили сердца их.
Сёстры, как стая голубок, из силков вырвавшись остро,
Бросились в пенный прибой, и волны укрыли их нежно,
Говорят, сам Дионис вознёс их на спинах дельфинов.
Или же в белых голубок они обернулись внезапно,
Крыльями воздух пронзив, улетели в небесную просинь.
Стихли седые валы, лишь перья над морем кружились.
Боги сокрыли девиц, не отдав их во власть аргивянам.
Птицами мира они унеслись от погони поспешной,
Вольно паря над волнами широкого шумного моря.
Или в лозу их он обратил, чтоб укрыть от позора,
Спрятав навеки в виноградниках стран, неведомых людям.
Сон оставив, Одиссей взревел, будто лев пробуждённый:
«Видно, не всё покорится уму, не всё укрощается словом!»
Палуба зёрнами полнилась, маслом текли все дощечки,
Словно на поле в пору жатвы валялись колосья и зёрна.
Он возвратился в Авлиду, с сердцем опустошённым,
Словно не было смысла в пути, ни добычи, ни славы.
Агамемнон лишь вздохом ответил на это молчанье:
«Что ж, значит, рок изменился, и путь наш иною проложен.
В Трое мы хлеба найдём, и еду, и победную славу,
Там нас уж ждёт Приамид, а судьба — у врат Илиона».
В гавани Авлиды, где море лежало спокойно и тихо,
Словно лазурное поле, безмолвное, гладью сверкая,
Стягивались корабли чернобокие, сотни и сотни,
Мачты вздымались над бухтой, как лес над широкою долом,
Крики гребцов раздавались, и гул топоров не смолкал,
Воины щиты начищали, копья точили для брани.
Те, кто Елене клялись, избирая супруга когда-то,
Все, кто бессмертную славу мечтал обрести под Илионом,
Шли на призыв Агамемнона, вождя аргивян многославных,
Кровь принести за поруганье и древнюю клятву святую.
Лишь Кинир не спешил, повелитель богатого Кипра,
Медью прославленный в мире, но сердцем не жаждавший брани.
Агамемнон же, мрачный, по стану шагал, как буря в горах,
Хмурил чело своё, и к Нестору молвил с тревогой:
«Где же суда киприотов? Пятьдесят он клялся послать нам,
Чайки пусть будут они, но пока что не видно ни перьев.
Может, богатства свои он ценит сильнее союзной клятвы,
Может, решил он, что боги забыли про дело ахейцев?»
Нестор, мудрейший из старцев, качал головой, отвечая:
«О Агамемнон, владыка, не всё нам открыто заранее,
Может, буря его задержала, и ветер был встречен, не встречен,
Кипр — земля не прямая, и волны предательски блещут.
Но и хитры киприоты, в обмане они мастера,