Шрамы на столбе

Пролог. Уважительная причина

Люди забыли очень быстро. За каких-то десять дней пропали все имена, данные земле. За месяц пропали все имена, данные небесным телам. За год забылись имена щедрых благодетелей, которые дали людям пропитание и технологии. Через пять лет забвение добралось до имён людей.

Что означают семантические конвульсии старого мира, не разберут даже проклятые своей одержимостью историки. Остались лишь две вещи, питающие разум существа: то, что можно прижать к сердцу, и то, что всплывает в сознании. Даже мысли и память обратились против хозяев. Из тьмы подсознания всплывают образы и память былых лет. Неузнаваемые и потому пугающие до кататонического состояния. Оно доводит до безумия, смерти или летаргии. Вынырнувших из этого тёмного озера стёртой истории уже не вернуть, но каждое их слово эхом отдаётся через все осколки общества.

Один человек, забывшийся во мраке несущественного, но существовавшего прошлого, успел передать остальным лишь кроху познания. Приняв свою судьбу искажённой капсулы времени, он сказал: “Запад раскрыл пасть и проглотил Восток. А Восток растаял и отравил Запад.”

Фельдшер у кровати этого человека просто потерял сознание, от испуга ли? Или от исступлённого озарения? Остальных поразил благоговейный трепет. Говорили потом, что он передался и свечам, и ловцу снов, и покрывалу, свисающему на входе. И эти два предложения пролетели множество шагов и попали даже в уши тех, кому не было дела до прошлого и его скорби. Но даже их поразила уверенность в том, что так оно и было. Нутро каждого скрипело и шептало в унисон этому откровению.

И с тех пор любому ребёнку так и объясняют всю несправедливость мира, истоки всего порядка вещей. Был Запад и был Восток. Запад раскрыл пасть и проглотил Восток. А Восток растаял и отравил Запад.

Глава 1. Дежурство

Его зовут Троп. Счастливчики, родившееся в стенах городов, получают имена от пророков, волхвов и мудрецов — хранителей древнего знания имён. Горожане верят, что особые прозвища могут наделить силой и удачей. Имя, которое не затерялось в летах забвения, не позволит потеряться хозяину. По крайней мере, так они верят. Большинство других — жители пустоши, густых лесов, пыльных низин и жестоких гор, лишены такого откровения. И дитя получает имя с небрежностью волны, которая выбрасывает мусор на берег. Иногда оно достаётся от родителя, иногда от первого, что попалось на глаза во время родов. Иногда, как и Тропу, имя даётся по месту рождения. Такие люди верят, что ребёнок решает появиться на свет именно в том месте, которое подходит ему для имени.

Разумеется, сам Троп так не думает. Парню не нравится, как его зовут. И неприятны узкие лесные тропы, где он появился на свет. «Внушают ложное чувство безопасности».

Парень не помнил своего раннего детства. Первое, что всплывает в голове при разговоре о прошлом — висельник на фонарном столбе тянет к нему руки и по-доброму улыбается. Свет от фонаря окрашивает болотный туман в золото. Рыбацкие лачуги на заднем фоне смотрят на Тропа тусклым светом решётчатых окон.

Мальчику тринадцать лет, и в душе необъяснимое чувство обиды и жалости к себе. А дальше работа рыбаком на болоте. На завтрак и ужин — водоросли и пираньи. Тяжёлый труд подмастерья плотника. Запах мокрой полусгнившей древесины. Старейшина вводит комендантский час — в деревне пропадают женщины. Теперь Троп не может выходить по ночам и охотится за ночной рыбой. Через две недели все женщины возвращаются домой. Без глаз и обескровленные, но живые.

Мальчишка еле унёс ноги, попал в Чёрную зону. Днями прятался под свинцовыми саркофагами, а ночами охотился на существ, мутировавших настолько, что стали аберрациями. Следующее по яркости воспоминание — прозрачная вода — первая чистая река в его жизни. Он увидел её в восемнадцать лет, когда решился уйти в те места, которые диггеры из Чёрной зоны называли мирными. Река текла вниз посреди мшистых скал и редких деревьев. Ходить в открытую опасно, но он не знал этого. Некому было предупредить Тропа, когда огромный филин вонзил когти в его плечи, промахнувшись мимо головы. Охотник всадил мачете по рукоять в огромную птицу, когда она уже поднималась в воздух, чтобы сбросить добычу с высоты. Парня не успели поднять слишком высоко, но от падения он потерял сознание. Проснувшись, обнаружил перелом ноги, мёртвого филина, всё ещё цепляющегося за плечо, и слабость во всём теле и в голове. Такую сильную, что хотелось снова провалиться в сон. Следующие несколько месяцев Троп жил калекой, питался пойманными в силки белками, насекомыми и шёл вдоль реки. Он надеялся на поверья людей из болотной деревни, которые гласили что любая река приведёт его к большой воде.

Но этого не случилось. В один момент поток воды просто скрылся в расселине среди множества трещин в земле. Недалеко от неё Троп и встретил своего нынешнего нанимателя. Прошло больше года.

У старой дороги, на которой трещин было больше, чем асфальта, стоял постоялый двор в несколько этажей высотой. Старое здание из жидкого камня было высотой всего в три этажа. Однако хозяину этого было мало — на крыше проросли несколько пристроек, — башенки из каменных блоков и стальных пластин. Дорога шла между зданием и густым хвойным лесом в метрах двадцати от неё. Деревья настолько большие, что упади одно такое, и оно заденет дом. С обратной стороны от постоялого двора был неровный безобразный пустырь. Все окна, что могли смотреть в эту сторону, были обложены кирпичом, так что туда смотрели только две пары глаз с высоты третьего этажа. Парень и девушка лежали на животе, на нескольких сложенных вместе пуховых матрасах. Таких же старых, как и пристройки рядом. Холод раннего утра разбавляло тепло от нескольких железных труб рядом, пускавших в небо столбики дыма.

– Запад меня ненавидит. – произнесла девушка.

Её добрый голос приглушал широкий шарф, в который она уткнулась, засмотревшись на горизонт. Она была одета слишком тепло, даже для такой погоды — стояла ранняя осень, и лужи уже покрывались льдом в особо холодные часы. Три слоя бежевых, коричневых и серых одежд делали её силуэт бесформенным, издалека похожим на обычную мусорную кучу.

Парень был одет в похожие цвета, но ткани было на нём заметно меньше. Его туника лежала маскировочным полотном, скрывая его тощую фигуру. Они несли дозор уже шестой час. Принесённые ветром хлопья пепла и грязи успели осесть на одежде, и ещё сильнее скрыть их.

– Думаешь Западу есть дело до твоих переживаний? Много же в тебе важности. – тон голоса парня выдавал его улыбку. Он устало уронил лицо в матрас и звучно выдохнул, словно сказал что-то забавное. Сил на смех не осталось.

Девушка фыркнула и ткнула Тропа кулаком в кожаной беспалой перчатке.

– Люди приходят и уходят, Гри. Как погода, или удача, или ещё тысяча всяких мелочей. – добавил он и, подняв голову, всмотрелся в её лицо – Но для наших богов никто не пропадает. Человека не стало в твоей жизни, а он сам никуда не делся. Запад не разделит с тобой чувство потери, и не поймёт тебя.

Глаза Гри с терпеливой усталостью смотрели вдаль. Парень видел, как её взгляд запеленали мысли, и замолк, побоявшись вывести девушку из медитации. Наконец, девушка моргнула несколько раз, отгоняя мысли, и перевела свой насмешливый, картинно снисходительный взгляд на собеседника.

– Говённый из тебя философ, Троп. И утешитель тоже. Будешь пытаться втиснуть в свою тупую голову стариковские мысли — только расстроишь людей. А у них ведь могли быть надежды, что ты не только дикарь, питавшийся лесной капустой и белками.

Парень выдержал её взгляд с протяжным смешком и ответил, немного повысив голос.

– Ну а что? Сама посуди – если ты не видишь потери, не видишь трагедии, то будешь ли ты “наказывать” человека этим. Какое тебе есть дело до того, чтобы обижать и расстраивать людей, если эти вещи для тебя ничего не значат?

– Это тебе пустельга нашептала, пока ты её кормил бельчатиной? Или на тебя влияет Огюст?

– И того и другого понемногу. – сказал парень с неожиданными для себя нотками гордости. Бровь Гри поднялась в немом удивлении. Задумчивость и меланхолия в её взгляде окончательно сменились азартом охотника или сыщика. Она словно напала на неровный след, на зацепку, обличающую и открывающую уязвимость.

– Хорошо, что ты всё-таки сдружился со стариком. Послушать тебя пару месяцев назад — подивишься, как твои слова не накладывают на него, порчу. Все полы оплёваны от презрения, все стены обиты кулаками от ненависти. А уж как, по его словам, ты вёл себя год назад и какие клятвы давал…

– Красиво ты меня с дерьмом мешаешь. – злобно сказал Троп, едва открывая рот и растягивая слова. Взгляд его при этом посерьёзнел. Молодой охотник смотрел на девушку сощурившись и не моргая. Если она и заметила эту перемену, то не обратила внимания.

– С чего бы? Ну был у тебя период такой. Люди меняются, особенно в твоём возрасте. Когда я пережила свою девятнадцатую Тьму, то меняла отношение к людям, как погода в Чёрной зоне. Часто и непредсказуемо. Старик тоже это понимает, так что пользуйся нашим снисхождением.

– В жопу своё снисхождение засунь и там им поковыряйся хорошенько. Я никому ничего не простил. Мне просто хватает мозгов не жить одной только клятвой целый год. Слишком тупых и несгибаемых в Чёрной зоне ломают. И, кстати, погода там может держаться несколько недель. – от слов Тропа веяло холодным раздражением, а взгляд прищуренных глаз продолжал прожигать девушку насквозь. Но остальное тело было в полном покое, эдакой в располагающей вальяжности.

Гри тихо усмехнулась и ничего не ответила. Просто смотрела, не отводя глаза, стойко выдерживая испепеляющий взгляд. Тишина вокруг них кристаллизовалась как стекло и постепенно давала трещины, пропуская всё больше звуков вокруг. Тихий шум работы печей в здании, назойливая трель цикад, прилипнувших к деревьям за дорогой, скрипучие повизгивания тушканчиков и кротовых емуранов на пустыре. Они лежали и смотрели друг на друга, внешне спокойные, но надменные, чёрствые, решительные, как заядлые бретеры с обнажённым оружием.

Наконец, спустя примерно минуту, Троп не выдержал и отвернулся, заставив себя застыть взглядом на горизонте. Девушка молча и флегматично последовала его примеру. Но даже в шорохе её одежды оскорблённый парень улавливал слова: “Так я и думала”.

Безобразный пустырь медленно омывался оранжевой краской рассвета. Тучи на небе словно расступились перед неумолимым солнцем, проплывая мимо постоялого двора в сторону леса. И хотя грозные и пухлые облака выглядели внушительно, никакого дождя не было. Кое где медленно тлели синие всполохи диких огней — прихоть таинственной природы. Случайная травинка вспыхивала лазурным пламенем и, опаляя только несколько своих соседок, горела, как большой фитиль всю ночь. Пламя не слишком яркое, но такое горячее, что, даже проходя в метре от него можно получить ожог. Крайне редко дикий огонёк, набравшись сил непонятно откуда, поднимался до двух метров в высоту освещая всё вокруг, и сжигая до костей неудачников, оказавшихся рядом. И через минуту-другую, на последнем издыхании, пламя снова припадало к земле, обрушивалось, не как угасающий огонь, но как поток воды. И этот дикий огонь взрывался, оставляя воронку радиусом более метра. Вся трава за пределами воронки оставалась целой. Такой же пожухлой и тусклой, но живой. Огонь не трогал и валяющиеся тут раскуроченные пни, растрепавшиеся колючие кусты и обломки деревьев. Всё это вместе производило впечатление, словно пустырь был местом битвы древесного народа.

Поле битвы постепенно уходило в холмы с правой стороны. Они были высокими, и такими же забытыми для всех, кроме таинственных аномалий и диких зверей. Склоны с редкой травой словно столпились на краю пустыря, как скромные беспризорники.

Из-за одного из холмов, у самого подножья, медленно и степенно вышел зверь. Троп озадаченно хмыкнул, достал самодельный бинокль и приложил к глазам. Перед ним предстал величественный олень. Шкура его была без шерсти и матово-черная. Казалось, она поглощает окружающий свет. По всему телу от спины прорезались алые неровные линии, как горные устья рек или молнии, они словно сковывали за собой бесконечную черноту. В фиолетовых глазах отражался блеск диких огней, когда зверь оглядывал округу не как травоядная жертва, но как хозяин своих владений. Он медленно вышагивал прямо через пустырь, как если бы знал прямую дорогу и не боялся ни пламени, ни неровностей земли, ни хищников. На голове было два коротких неровных обрубка — обломанные почти по самую макушку рога. Это был король без короны, вельможа в обносках, посреди своей бедной земли.

– Это он? – голос Гри был спокоен, но она смотрела вдаль на удивительное животное с живым интересом, словно могла видеть все те же детали без бинокля.

– Это он. Соизволил всё-таки. Сволочь такая, идёт как к себе домой. – пробурчал Троп и отнял бинокль от глаз, боясь как-бы животное не заметило блик от стекла. – Доставай винтовку.

Требование было лишним. Гри уже потянулась к продолговатой куче кое как сложенной ткани и достала оружие. Не шедевр оружейного мастерства, но, тем не менее, гордость опытного охотника или убийцы. Ложе и увесистый приклад из тёмного дерева, оканчивающийся насадкой из плотной ткани. Длинное шестиугольное дуло с толстой мушкой на конце. Никакой обоймы или магазина не было — винтовка была однозарядной. Над дулом на трех крепёжных механизмах сидел оптический прицел. Давно откалиброванный и вычищенный до блеска. Девушка открыла камору и бережно вставила увесистую пулю. С собой она взяла только пять, хранила в самодельном черном кисете. Винтовка легла на небольшую выбоину в парапете на краю крыши. Оружие уместилось там, словно это было его законное место. Гри посмотрела в прицел, не поднося к нему голову и прикрыв один глаз.

– Какой статный. Да, точно наш. – пробормотала она, улыбаясь, а потом спустила с лица шарф, полностью открывая худое лицо. Его молодость и красоту портили обветренность, сухость и шрам, идущий от уголка правой губы. – Давай быстро. Помнишь свою часть?

– Помню.

Троп снова посмотрел на оленя в бинокль, напарница рядом наклонила голову почти к самому прицелу и навелась на грудь их короля-зверя.

– Двести метров. Даже больше – сказал парень, оглядывая в бинокль оленя, его окружение, и расстояние от их позиции и до него.

– Точно? – через холодную собранность в голосе Гри лишь едва прослеживалась нотка любопытства, как ментор принимающий экзамен у ученика.

– Двести десять. Плюс минус пара метров. Ровно на сто пятьдесят от нас обгоревшее дерево со странными ветками похожими на вздёрнутые паучьи лапы. На сто метров от нас самая большая воронка.

– Ага. Похоже на правду. Ветер?

– Дует прямо на нас. Хороший знак. Скорость… хм. Трава шевелится, но не сильно, по лужам идёт рябь…

– Дым.

– Точно. – Троп оторвался от бинокля, повернул голову и посмотрел на столб дыма из ближайшей трубы. Несколько секунд он оценивающе следил, казалось оценивая кривизну. Тихо вздохнув, он вернулся назад, возобновив наблюдение. – Ветер есть но слабый. Я бы сказал на тройку.

– Хорошо. Ветер нам благоволит. Сколько будет лететь пуля? И напомни куда стрелять. – Гри смотрела на оленя через оптический прицел. Зверь медленно двигался через пустырь, ореол рассвета ещё сильнее затемнял его фигуру.

– Хм-м… полсекунды. Но с ветром чуть побольше. Стрелять либо в сердце, либо в голову. В мозг, конечно. Если органы у него там же, то мозг почти у затылка, а сердце примерно над передней лапой. Если захочешь выебнуться — бери чуть-чуть дальше от торса.

– Ладно. Давай попробуем – она сказала это и тут же выстрелила. Звук громогласно раскатился вокруг. Невидимые до этого птички в траве поднялись хаотичным дождём, льющимся вверх. Они собрались в черное облако и полетели за холмы.

Троп, видимо ожидая такой выходки от напарницы, успел закрыть уши. Он поморщился и присмотрелся к пустырю. Оленя не было видно, но не мог же он так быстро сбежать.

Парень приставил к глазам бинокль и начал обшаривать землю. Только увидев еле выглядывающее тело в высокой траве он облегчённо вздохнул и уронил голову вниз.

– Ну всё, давай, chasseur. Я тебя прикрою. – Гри отставила винтовку, легла на бок, опершись в крышу локтем и подперев голову ладонью. Вот и её высокомерный вид победителя, состоявшегося стрелка. Её снисходительный взгляд, обращённый на неопытного chasseur. Троп уже подправлял за пояс тунику, поднял полы и подоткнул их, обнажая лёгкие грязные штаны. Он не сводил взгляда с девушки.

– Упал замертво. Что, не стала рисковать и выстрелила в голову? – сказал молодой охотник с картинной небрежностью, изображая опытного профессионала, который знает всё наперёд.

– Ага. Это ведь проще. – ответила Гри со спокойной теплотой в голосе, наблюдая, как Троп отходит за одну из пристроек и достаёт складную лестницу.

Парень уже хотел добавить “так я и думал”, но решил, что это будет слишком уж пошло.

Лестница надёжно прицепилась крючьями к ободу крыши и упала вниз на разбитую асфальтовую дорожку у здания, кровоточащую густой травой. Троп засунул в ножны топорик, взял с собой моток толстой верёвки и начал спускаться вниз.

– Не убейся там, хорошо? – услышал он добрый голос напарницы и беззлобно фыркнул.

Трава под ногами накрыла асфальт, как пушистый коврик у входа в дом. Рассвет постепенно принимал пустырь в свои владения. Слепящее солнце, уже заметно выглянуло из-за горизонта, словно оттуда шла опаляющая волна. Та, что очистит поле от следов небывалой битвы. Троп вытащил из-за пазухи очки на ремне с толстыми закалёнными линзами и застегнул на глазах. Свет притупился, освобождал для взора неровности земли, толстые ветки и пни. Парень подумал, что ещё несколько минут и пришлось бы стрелять в очках. Хорошо, что успели. И хорошо, что он вышел именно тогда, когда начало светать. Идти ночью по этому полю было бы ужасно.

Он пошёл вперёд. Медленно, как по минному полю, сначала выверяя каждый шаг, разминая затёкшие ноги, словно даёт ступням привыкнуть к сухой травянистой земле. Постепенно он позволяет пустырю сомкнуться за собой, огибает маяки синих огоньков и остовы жутких кораблей-пней. Мысленно сравнивает себя с вороным чудовищем, труп которого не виден отсюда. До его прямого шествия Тропу далеко, как убийце далеко до короля.

Чем дальше он продвигался, тем беспокойнее становилось. Парень ускорил шаг. Тёплый ветер, вбирающий жар коварных синих ловушек, омывал лицо, стряхивал с туники пепел, как заботливый отец. Огоньков становилось всё больше. По спине пробежали мурашки, чутье скребло за рёбрами и шептало прямо в череп предупреждения. Синие травяные свечи словно следили за ним, подмигивали от порыва ветра. Они то хмурились, то удивлённо взирали на Тропа, пытаясь узнать по его виду, — что человек забыл в месте для зверей? Кем он себя возомнил? Есть места, где нельзя ходить, где нельзя оборачиваться, где некуда прятаться, и нет смысла бежать.

В метрах десяти на северо-востоке возник резкий высокий всполох. Предупредительный выстрел аномалии. Троп остановился и присел, спрятался от взора синих глаз и прислушался. Ветер ерошит траву, синие свечи издевательски перешёптываются, крепкие отчаянные насекомые тоскливо и редко стрекочут, спрятавшись в древесных останках. Вокруг не было видно никого, но язык не поворачивался сказать, что вокруг нет ни души. Пустырь выглядел покинутым, забытым, ненужным. Троп, стоя в его центре, вбирал это отчаяние. Израненное поле не желает ему вреда, оно всего лишь не умеет быть гостеприимным.

Парень приподнялся и пошёл дальше, согнув спину и вглядываясь в невидимую тропку, которую рисовал в своей голове. Высокая трава, глумясь над ним, прятала огоньки. Приходилось ощупывать рукой воздух перед собой, и принюхиваться, в попытке различить самый сильный аромат серы.

Через пять минут парень выпрямился и снова осмотрелся в поисках тела. Ничего. Отсюда ничего не увидеть. Троп закрыл глаза и глубоко, страдальчески вздохнул. Оборачиваться не хотелось. Во-первых, в таких местах это ощущается мерзко, неприятно. Нельзя показывать страх, даже если обернулся без испуга. Попробуй объясни это живому зоопарку физических и мнемонических аномалий. Во-вторых, не хотелось прибегать к помощи Гри. Но, в конце концов, бесцельно бродить через высокую траву хотелось ещё меньше.

Не открывая глаз, Троп обернулся, и раскрыв их, вперился взглядом в крышу трёхэтажного здания. Конечно, отсюда девушку было не разглядеть — просто унылая постройка, прямоугольный исполин с заросшей головой в виде ржавых башенок. Парень поднял руки и несколько раз взмахнул ими из стороны в сторону. Через несколько секунд он увидел блик от прицела и пожалел, что не взял с собой бинокль — боялся разбить или расплавить. Троп развёл руками, картинно осмотрелся вокруг. Через несколько секунд, в процессе этого, он увидел, как заметно правее и немного впереди вверх подлетели куски травы и комки земли. Через долю секунды до него докатился и звук выстрела, на удивление не такой громкий, как ожидал парень. Он высоко поднял руку с большим пальцем вверх и быстрым шагом пошёл к отмеченному месту.

Мёртвым он был не менее величественный. Чёрный и красный. Монарх-мученик на своей зелёной постели. Только увидев его вблизи Троп оценил весь ужас ситуации — ему придётся тащить на себе целого оленя через пустырь, а он ещё и больше обычных самцов-рогачей, на которых парень охотился у окраин Чёрной зоны. Что ж, с этим можно разобраться. В крайнем случае будет осторожно волочь тушу за собой, что, конечно, может разодрать шкуру. Огюст будет ворчать, но молодой охотник и так был готов к этому. Пусть обворчится до смерти со своими заумными нотациями. Опять лишит завтрака на неделю и запретит выходить в лес. Ну и черт с ним. Лучше отсидеться неделю в каморке с книгами или в лаборатории, чем сжигать своё тело и разум, надрывая спину.

Троп присел над мёртвым королём, с хмурым видом осмотрел тело взглядом криминалиста о которых парень никогда не слышал. Парень приподнял оленью голову. Фиолетовый глаз зверя без намёка на жизнь спокойно смотрел на помощника своего убийцы. Руки отпустили обрубки рогов, и голова с приглушенным шлепком упала в траву. Троп опустил взгляд ниже и ощупал пальцем безобразную дырку от пули выше передней лапы.

– Ну конечно…

От смертельной раны отходила толстая струя крови. Всё ещё свежая, она сползает вниз, впитывается в сухую ненасытную землю оставляя густую лужу. Брызги крови перекрывают алые молнии на шкуре, портят чарующий узор, разбавляют его.

Троп любовался этим надругательством над порченой природой почти минуту. Из транса его вывели призрачные голоса в шелесте травы. Пора приниматься за работу. Он достал моток верёвки и приподнял чёрно-алого мёртвого короля.

Зверь крепко связан за спиной, верёвки на охотнике перетянуты на манер лямок рюкзака и крест-накрест на груди. Парень неуверенно сделал шаг примеряясь к новому весу, рассчитывая центр тяжести.

“А ты легче чем я думал, друг. Будешь хорошо себя вести — дойдём с тобой до мясницкого стола без перебоев.” Шаг за шагом, он чувствовал себя увереннее, тянул две туши через пустырь. Его собственное тело словно преодолевало враждебность окружающего аномального побоища, тело за спиной флегматично болтается, разделяя своё спокойствие на их двоих.

Троп вошёл в одну из воронок, в который раз осмотрелся.

“Когда пламя полностью выгорает, оставляя такую воронку — оно больше никогда не возвращается на это место. Считай это реверсивным островком. Оставаться тут надолго опасно, но немного передохнуть вполне можно. Подумай вот о чем: однажды каждая травяная свеча раскурочит землю под собой и погаснет навеки. Поле станет относительно безопасным, аномалии поглотят сами себя и ничего в этой долине не скажет о том, что именно тут хозяйничало.” Это слова старика Огюста эхом отдавались голове. Он улыбнулся им и спросил то, что не решился спрашивать, когда только услышал его объяснения.

– И как долго ждать до этого?

Молодой охотник выбрался из миниатюрного кратера. Трава бессвязно шепелявила под ногами. Редкая роса приятно увлажняла ноги, острые стебли царапали ступни. Это место могло быть одним из многих унылых, бесцветных мест без названия и сверхъестественных причуд.

“Дольше, чем ты способен вообразить.” – ответило воспоминание.

Троп замер, прислушался к своему нутру. Загнанное в угол чутье скребёт за рёбрами, постукивает по ним морзянкой. Парень взял себя в руки, продолжил шагать, и думал, что возможно это не трусость и не простой страх перед необъяснимым. Возможно, тут стало ещё опаснее, чем он думал.

“Это так, мальчик. Сейчас тут опасно.” – вкрадчиво и хрипло сообщило воспоминание. Воспоминание, которого не было, просачивающееся в настоящее. Троп резко вздрогнул. Он смотрел перед собой, видел здание постоялого двора — крепкая, неказистая, даже в чем-то жалкая постройка на службе таких же существ. По краям, на самой периферии, строение обрамлял чёрный ореол, — монолитный колодец из теней, через который было видно всё, что впереди. Слева от колодца отделилась пухлая толстая ветвь, закрыв собой траву и кусок здания. Охотник зажмурился и повернул голову в сторону. Раскрыл глаза вперившись в холмы и с ужасом понял, что смотрит на них через чёрный колодец, растущий на белках его собственных глаз. Это было невыносимо похоже на рассказы полуживых из Чёрной зоны о болезни зрения. Неизлечимом проклятии всех ржавых крыс, копающихся в заражённом мусоре. Снизу, на краю зрения, из-под обода колодца за ним наблюдала толпа смеющихся огоньков.