Хранитель Глубин

Часть 1. Шёпот за спиной

Вина — не в магии, а в гордыне тех, кто решил, что может и достоин дотронуться до запретного.

Глава 1. Пролог

451 год.

Сильва́риус.

— Тарволд, я так больше не могу. — выдавила из себя Лиа, смотря в след рослому парню, шаги которого только наращивали темп.

— Послушай, сестрёнка... — Тарволд с улыбкой обернулся к белокурой, румяной девице, — это наш шанс! Не часто выпадает такая выгодная подработка. Зримые Вне хорошо заплатят за Целебную Пудру. Это довольно редкий материал, и не только в наших краях.

— Да, но мы ведь тоже... Зримые Вне. — с долей сожаления пробормотала Лиа.

— Не каждый, кто владеет Переплетениями, способен себя обеспечить. Но я не собираюсь сдаваться. И среди таких, как мы, есть те, кто имеет чуть больше денег. Мой долг — немного сравнять объём наших кошельков. Тарволд резко остановился. Да так, что миниатюрная Лиа, не поспевавшая за мыслями и ногами брата, врезалась со всей силы в спину юноши.

— Ай! Ты чего? — потирая нос от боли, выкрикнула сестрёнка слегка обиженным голосом.

— Посмотри! Вот о чём я тебе говорил! Те самые шахты с Целебной Пудрой. — Указал парень уверенным движением руки.

На краю Таудера, в глухих землях Зримых Вне, где скалистые уступы нависают над крошечными террасами мха и осыпавшегося камня, двое — Тарволд и Лиа — остановились перед тёмным провалом заброшенной шахматы с Целительной Пудрой. Узкий вход, когда‑то обрамлённый ровными каменными стойками, теперь зарос тяжёлыми, свисающими клочками паутины, спутанной с серо-жёлтой пылью, так что проём казался затянутым тусклой пеленой сна. Поздняя весна почти не чувствовалась здесь: редкие, упрямые стебли травы пробивались между камнями, но уступали место грибнице и мох-грибам: странной, живой шубе из магической смеси растений и спор, что покрывала стены, своды и даже старые рельсы добытчиков. Стоило порывам ветра шевельнуть глубинную пыль, как мельчайшие частицы Целительной Пудры просачивались наружу и оседали на эту пористую плоть, и тогда мох-грибы, чуткие к её дыханию, вспыхивали мягким синеватым сиянием. Свет не резал глаза, а разливался по камню ровным, спокойным мерцанием, будто шахта лениво вспоминала давно угасшее Переплетение. Вокруг не слышно было ни голосов, ни шагов, только далёкий стук камешков, сорвавшихся с карниза, да приглушённое эхо их падения где-то внизу, под обрывом. Безлюдные скалы стояли вокруг немыми стражами, и в этом пустом, забытом всеми месте двое у входа казались почти случайными гостями, которым предстояло разбудить то, что мир решил оставить в покое.

Довольная ухмылка не сходила с лица юноши:

— Как твой нос? Всё в порядке?

— Всё в порядке! — ответила Лиа, ткнув в плечо брата своим маленьким кулачком. Её взгляд упал на единственный, еле заметный, путь к каменистым недрам.

***

Воспоминания не заставили себя долго ждать. Однажды папа, когда Лиа была ещё ребёнком, во время одного семейного ужина достал из шкафа пыльную книгу.

Он тогда так удивлённо воскликнул:

— И почему на ней так много пыли?! Я ведь пользуюсь ею довольно часто. Как минимум пару раз в год! — и улыбнулся, глядя на нас в ожидании реакции.

Он знал, что это нас рассмешит, и кусочки не дожёванного маминого ягодного пирога разлетелись по всей комнате. После того как мама отчитала каждого из присутствующих, папа открыл энциклопедию магической флоры и показал на страницу, где были изображены те самые мох-грибы.

— Смотри, какие красивые, Лиа. Ты знаешь, в чём их особенность?

Тогда девочка так нахмурила лоб, что казалось, будто каждая мышца на её голове активно участвовала в мыслительной деятельности.

— Пап, прекращай это! — недовольно пробурчал Тарволд. — Ты же прекрасно знаешь, что мы даже представления не имеем, что это может быть. Это ведь ты у нас работаешь научным исследователем в Главном Магическом Ботаническом Саду. Выкладывай.

Тогда папа и рассказал, что эти мох-грибы очень чувствительны к Целебной Пудре: она заставляет их подсвечивать вокруг себя небольшую территорию мягким синим светом. В сумерках это выглядит особенно красиво.

***

— Так это же Санавио́н! — Лиа кивнула в сторону сгнившей, оградительной ленты. — Тот свет!

— Ты даже запомнила их название! Удивительно! Брат-неуч в тени своей любимой сестрёнки. Санавио́н. Как же я долго пытался это вспомнить. — С умилением произнёс Тарволд, смотря, как его младшая сестра сильно выросла за последнее время.

Синий свет от мох-грибов буквально кричал о том, что внутри скрываются огромные залежи заветной руды. Тарволд слегка приобнял Лию, его пальцы уверенно легли ей на плечо, очерчивая знакомый рельеф худой ладони. От этого простого жеста будто исходили тепло и спокойствие: чувствовались добро, любовь и забота, которые буквально камнем стояли в прелом воздухе. Спокойный, но твёрдый голос брата нарушил вечернюю тишину:

— Я ради вас готов на всё. — Он на мгновение замолчал, подбирая слова. — Я, может быть, и не чистых кровей, сирота... Вы приняли меня, воспитали как родного. Никогда не давали почувствовать, что я чужой.

Он сжал плечо Лии чуть сильнее, будто клялся не только словами, но и прикосновением:

— Я не смогу вернуть вам всего, что вы сделали для меня. Но я сделаю всё, что в моих силах. Если понадобится — спущусь в эту шахту, пройду через любые земли. Лишь бы всё у вас было хорошо. Лишь бы этот дом и всё, что у нас есть, не исчезли.

Тарволд не смотрел на Лию ни разу за весь этот монолог. Его взгляд был устремлён только вперёд, в тёмный провал заброшенной шахты, а в глазах читалась решимость, не по возрасту взрослая. Голос отдавался в спине Лии приятным, вибрирующим эхом, и с каждым его словом она чувствовала: брат не просто утешает её — он даёт клятву, которую намерен исполнить любой ценой.

— Не зря же наш старик изучал ботанику, ты только посмотри! Вживую это ещё более прекрасно! — усмехнувшись, воскликнул Таврольд.

— Он не старик! — В ответ послышался возмущённый голос Лии. Россыпь смеха окатила всю прилежащую окрестность. Лишь птицы не оценили этого эмоционального порыва двух молодых людей, разлетевшись по разные стороны.

***

Вечер выдался особенно прекрасным. Каждый новый вздох ощущался, как глоток Имбирного отвара: вызывал невероятный прилив энергии, способный в кротчайший срок поднять на ноги не только завсегдатого пустых таверн, но и шайку непослушных Фраксов. Эти твари хоть и не отличаются силой, проворства у них не занимать. Дариан Хербариус уже который год как пытается отбить у этих дурных существ свой прекрасный сад. Сад, который Иссаэлия — жена Дариана — к тому времени готова была сжечь.

— Дариан, мне кажется, это уже слишком, — с вдохом сказала Иссаэлия, роняя грязную тряпку на кромку кухонной раковины. Та, в свою очередь, потеряв баланс, покачалась в ответ на это простое действие, издав следом очень неприятный металлический скрип. Взгляд Дариана упал на раковину. С неспешностью, присущей любому научному деятелю, он поставил кружку с похожим на кофейный напиток варевом на стол.

— Я починю это, как только мне вернут Корешок Тарийского Дуба. — Ответил Дариан, вернув свой взгляд на выпуск свежих газет.

— Дорогой, это спокойно можно починить и без Сакрального Предмета. Тут не нужны Переплетения, достаточно молотка и пары гвоздей. Свободные руки, уверена, у тебя тоже найдутся. И я не про это. — Исса села рядом за стол, сложив и откинув газету в сторону. Её невообразимо тёплая рука коснулась его запястья.

У женщины было светлое и ровное лицо с короткими льняными волосами до подбородка и тихим, чуть настороженным взглядом. На ней была светлая, тонкая регалия, почти невесомая в полумраке, отчего она казалась не то благородной леди, не то видением из старой легенды.

— Вчера вечером, перед твои приходом к нам постучался мужчина. Солидный, серьёзный, уверенный. Таких обычно Зримые Вне выбирают на должность как минимум Градодержца. Мне показалось странным, что такому человеку понадобилось от простой семьи. После вопроса в лоб мужчина сказал, что у него есть для нас хорошее предложение. Обычно я не верю первым встречным и никогда бы не поверила, на что мужчина в регалии предъявил мне целый мешочек манитов. На первый взгляд, там не меньше десяти тысяч. Тогда я всё же решила выслушать этого человека. — Исса замолчала, губы сомкнулись. Тяжесть нависала с каждым словом.

Дариан был худощав, с вытянутым бледным лицом, мягкими чертами и внимательным, чуть настороженным взглядом за тонкими очками. Светло-каштановые волосы, аккуратно зачёсанные набок, придавали ему вид прилежного ученика, а простая пижама делала его ещё скромнее.

Откинув назад стул, он подстроился под его новое положение. Закрыл глаза. После небольшой паузы, собравшись с мыслями, заговорил:

— Исса, сколько раз я тебе говорил не открывать и не разговаривать с незнакомцами. Ты же уже не маленькая девочка. Мы не потянем, если вдруг к нам залезут воры и вынесут последнее. У нас есть дети. Да и в конце концов...

Тут его речь прервала Исса:

— Дариан!

— Но ведь кто-то мог погибнуть!

Лицо Иссаэлии покраснело.

— Дариан Хербариус, ты можешь хоть раз выслушать и дослушать то, что я тебе говорю?! — не справившись с эмоциями, крикнула женщина. Осознав в моменте и остыв, Исса выпрямила спину, присела поудобнее. Вдох-выдох помог снова собраться с мыслями.

— Дорогой, послушай меня. Этот джентльмен проезжал мимо и увидел наш сад. Он был удивлён разнообразием магической флоры и отдал должное человеку, кто смог всё это вырастить и сохранить. Тебе, Дариан! Как я поняла, он не последний человек в этих ваших ботанических делах и тоже хорошо в этом разбирается.

Кулак Дариана с силой сжался до предела, опустившись на столешницу.

— Маниты, Джентльмен, наш сад. Можешь не продолжать, Исса. Я не продам этот сад. Он — моё детище. И это всё, что у нас есть.

— Дариан, ну какой же ты...

— Какой?

Слеза проскользнула по лицу женщины. Кот, который проходил мимо раковины, задел основание своим пушистым хвостом и снова запустил этот своеобразный маятник и симфонию из скрипучего визга. Исса остановила это одним движением руки, рухнув на стул от бессилия, словно всё накопленное внутри с болью вышло на свободу.

Кухня выглядела так, словно время здесь не просто шло, а спотыкалось и падало. Потолок местами был в тонких, как паутина, трещинах. Старые потемневшие балки держались скорее на упрямстве Дариана, чем на гвоздях. Здесь и там виднелись следы неудачного ремонта.

Узкий стол, с вздувшейся и потрескавшейся столешницей, был когда-то добротным, но теперь выглядел так, словно пережил и потоп, и пожар, и два-три неудачных эксперимента.

Одиноко висела над кухонным столом огромная ложка, которая то и дело медленно поворачивалась сама по себе: старое, наполовину сломанное Переплетение уборки всё ещё пыталось работать, но уже не понимало, что делать. Обеденный стол был почти полностью завален записями. Листы разного размера: от аккуратных пергаментных страниц до оборванных клочков покрывали поверхность, словно странный снег. Почерк Дариана — быстрый, порывистый. На полках, где по идее должны были стоять горшки и банки с крупой, лежали стопки тетрадей, скрепленные бечёвкой, и научные исследования, перевязанные старыми, выцветшими ленточками.

Повсюду встречались схематичные рисунки растений зачарованного мира: тонкие стебли, пышные шапки мхов, цветы с невероятным количеством лепестков, корни, сплетающиеся в причудливые узоры.

К полке над столом были приколоты десятки маленьких записок: обрывки мыслей Дариана, не дождавшиеся черновиков. «Проверить реакцию на лунный свет», «Исса, не трогай третий горшок!», «Запах менять структуру пыльцы?», «Сравнить образцы из болота». Несколько листков были наполовину сожжены: очевидно, в какой-то момент эксперимент прошёл не так, как планировалось, и только быстрая реакция любимой жены спасла дом от пожара.

На подоконнике, рядом с потрескавшейся рамой окна, стояли несколько глиняных горшков. Форма была чуть-чуть неправильной, а оконная рама под разными углами казалась то ровной, то перекошенной. В горшках росли редкие магические растения: жадные к свету, тянущиеся стеблями к мутному окну и упиравшиеся в стеклянную гладь. Где-то среди них виднелись бирочки с небрежно выведенными названиями и краткими формулами ухода.

Несмотря на всю ветхость, кухню нельзя было назвать мёртвой или заброшенной. В каждом искорёженном предмете, в каждой неровной надписи чувствовалась жизнь. Это была полновесная жизнь, не безнадёжная, упрямая, уставшая, но живая. Дом, который держался не на прочных стенах, а упрямстве Дариана как учёного и тихой заботе Иссаэлии.

— Посмотри вокруг, Дари! Десять тысяч манитов! Они бы нам пригодились! — Сказала женщина, поглаживая кота, который к тому моменту уже вовсю тёрся у ног хозяйки, выпрашивая лакомство.

Тогда Дариан неуклюже пошаркал по карманам пижамы и нашёл небольшой кусочек засохшей говяжьей кишки. Кот сразу почуял запах еды, прошмыгнув через руки хозяйки прямиком к заветной пище.

— Да чтобы тебя, Дари. Зачем ты носишь это в кармане?

Дариан погладил кота, отдав ему кишку. На измученном лице в моменте проскользнула улыбка.

— Эмм, не важно. Иссаэлия, любовь моя, мы справимся. Просто верь. Дом Хербариусов ещё увидит лучшие времена. К тому же Тарволд нашёл шахту с Целительной Пудрой. Они мне с Лией все уши прожужжали вчера, описывая место и дорогу туда.

— Только не говори мне, что всерьёз над этим раздумываешь. Это опасно. Эти шахты ведь не просто так закрыли. Никакая там пудра не стоит человеческой жизни. — ответила Исса.

— Дорогая, я так же, как и ты, осознаю́ всю опасность данной затеи. Но и, как исследователь, не могу просто упустить этот шанс. — сказал Дари, ища в куче бумаг очередную «важную» запись.

— Не можешь, значит. — прозвучал голос за спиной уставшего исследователя, сопровождая звуком, очень напоминавшим ту самую зачарованную Переплетением горе-ложку. Поворот тела не заставил себя долго ждать. Страх перед тем, что тебя могут приложить крепкой, металлической утварью работает намного быстрее мысли. Мгновение — и тело уже смотрит в самую суть надвигающейся угрозе.

— Я всё обдумал. На самом деле я уже нашёл и покупателя — Одна из Зримых Вне на соседней улице. Может, не так состоятельна, как твой «Джентльмен», но готова неплохо заплатить даже за пару килограмм Пудры.

— Ах ты уже всё обдумал. — Ложка поднялась над головой Дариана, так высоко, что тот на мгновение забыл, о чём говорил. — Наверняка у тебя есть и название для этой «пыльцы»! — фыркнула Исса, пытаясь совладать с эмоциями.

— Конечно. «Vena Caelestis Stellarum». Ну, или просто Целе́бцис. — машинально ответил Дариан.

— Избавь меня от этого. — женщина обмякла, приняв непростое для себя решение. — Хорошо, Дариан Хербариус, будь по-твоему. В конце концов, нам ничего не остаётся. И, пожалуйста, прибери весь этот хлам.

— Спасибо, Исса. На днях мне подвезут остатки следований по структуре Хищных Астерок из ГМБС, и после мы сможем выдвинуться навстречу новому будущему семьи Хербариус. — пробормотал Дариан, собирая записи со стола в общую кучу. В этот момент на подоконнике из горшка послышалось клацанье мелких зубок, которые будто говорили: «Да-да, только дай мне ещё пару личинок».

— А ты не думала использовать свою Брошь для починки этой раковины? — Спросил Дариан.

— Не всегда есть необходимость в Переплетениях. Свой Сакральный Предмет я предпочитаю использовать в куда более нужных ситуациях. Извини, Дорогой. Мне нужно отдохнуть.

***

Оставив супругу, Дариан отправился к себе в кабинет, который находился в глубине Магического Сада. Он не стал рассказывать о том, что рюкзаки и всё нужное оборудование уже было готово к походу за Целе́бцисом. А также, что Таврольд уговорил взять его с собой. Сейчас этот факт ещё больше усугубил бы и так непростую ситуацию, а его, и без того беспокойная голова, обзавелась бы парой шишек.

Сад раскинулся во дворе, укрытый от посторонних глаз высокими стенами старого дома. В глубине ночи он сиял мягким, разноцветным светом: одни цветы мерцали бледно‑голубым, другие отбрасывали тёплые золотистые блики, третьи испускали едва заметное пурпурное свечение, как отблеск далёких звёзд. Воздух был насыщен ароматами: пряными, сладкими, терпкими — все они переплетались в один общий, завораживающий запах живой магической флоры.

Здесь росли растения, о которых большинство Зримых Вне читало и позабыло ещё со времён обучения в Академии «Завесы Элианориса». Хрупкие стеклянные лилии, лепестки которых звенели тихим колокольчиком при малейшем дуновении ветра. Довольно опасны, если случайно задеть и разбить. Осколки этих лепестков острее самого искусного клинка. Тяжёлые, увенчанные шипами плоды, внутри которых тлел тёплый огонёк, освещая траву вокруг мягким янтарным сиянием. Вьющиеся лозы, медленно перетекающие с одной опоры на другую, словно двигающиеся в замедленном танце, меняли рисунок сада каждую ночь. Листья некоторых кустарников едва заметно шептались, переговариваясь между собой на своём растительном, шуршащем языке.

За этим зелёным царством ухаживали тщательно и с любовью. Почва была мягкой и чёрной, недавно взрыхлённой; нигде не было видно сорняков, каждый побег был подвязан, каждая ветка аккуратно подрезана. Маленькие кристаллические колышки с выжженными Переплетениями для питания и защиты были воткнуты у корней самых капризных экземпляров, обеспечивая им стабильный приток магической энергии. По невидимым дорожкам неторопливо текла еле заметная в лунном свете вода: тонкие ручейки, поддерживающие идеальную влажность.

В самом сердце этого сада, почти полностью скрытый густыми кронами и высокими стеблями, стоял импровизированный кабинет Дариана. Небольшой деревянный навес, оплетённый лианами, превратился в рабочее пространство: стол, заваленный записями, гербариями, баночками с образцами почв и пыльцы. На перилах и стеллажах висели связки засушенных стеблей и цветков, некоторые слегка светились, другие, наоборот, казались поглощающими свет и звук. Перед ним мерцали несколько Люминариев, освещая исписанные листы мягким светом. Чернила на последних строках едва подсохли: Дариан снова и снова вносил поправки в свои наблюдения, проводил параллели, выстраивал гипотезы. Периодически он поднимал голову, всматривался в сад, прислушивался к ночному дыханию растений, а затем возвращался к записям, делая пометки торопливым, но уверенным почерком.

Дариан сидел в глубине этого зелёного убежища, наблюдая за садом через приоткрытую арку листвы. На нём был поношенный, местами прожжённый халат, который был накинут поверх пижамы. Рукава закатаны до локтей, кисти перепачканы землёй и следами высохших зелий. Его уставший взгляд скользил от одного растения к другому: он отмечал, как раскрываются ночные бутоны, как изменяется оттенок листьев под влиянием луны, как медленно переливаются прожилки на лепестках тех, кто питался звёздным светом. На губах учёного играла тихая, довольная улыбка.

Он любил этот сад всем сердцем. Каждое растение здесь имело историю: найдено в забытом ущелье, выкуплено у контрабандиста артефактов, выращено из едва живого черенка, добытого во время рискованной экспедиции. Между строк его записей, между листами гербария и стеклянными пробирками чувствовалась одна и та же мысль: безграничное восхищение уникальными свойствами этого мира.

Усталость давно поселилась в его движениях. Под глазами пролегли тёмные круги, плечи чуть опустились, а голова иногда кивала в такт незаметной дремоте. Но в каждом взгляде, брошенном на сад, всё ещё было столько тихой радости, что, казалось, он готов не спать ещё несколько ночей ради ещё одной новой детали, ещё одного открытия.

Ночь становилась глубже. Магические цветы расцветали во всей своей силе, некоторые вспыхивали особенно ярко, словно отвечая на его внимание. Тёплый, почти убаюкивающий аромат цветущей флоры медленно заполнял кабинет. Где‑то над садом протянулась тихая, мягкая трель ночной птицы, а в ответ один из кустов выпустил облачко светящейся дымки, которая плавно опустилась на тропинку. Дариан в последний раз пробежался взглядом по строкам своих заметок, откинулся на кушетку и позволил себе чуть более долгий вдох. Улыбка на его лице стала мягче, почти детской.

Тёплый свет кристаллов-люминариев мерно колыхнулся, словно кто‑то приглушил яркость. Перо выскользнуло из пальцев и тихо покатилось по столу. Поддавшись накопившейся усталости, Дариан незаметно для себя закрыл глаза и уснул, окружённый шёпотом ночного сада, который продолжал цвести и сиять, оберегая покой своего хозяина.

***

Двумя днями позже. Мне́мора.

Обычная, на первый взгляд совершенно неприметная улица Зримых Вне тянулась ровной ниткой между двух рядов домов на окраине Мне́моры. Небольшие, аккуратные строения из камня и кирпича, ухоженные палисадники, редкие деревья вдоль дороги, кое-где — покосившиеся скамейки у ворот. Мостовая была старая, но не разбитая, с привычными следами повседневной жизни: Дорога, на которой остались следы чуть заметной колеи, отполированные каблуками плитки у крылец, сухие листья в стыках камней. Ничего, что выдало бы Переплетения с первого взгляда: никакого странного сияния, летающих предметов или причудливых вывесок: просто тихая улица в обычный вечер.

Но стоило Зримому Вне ступить на эту мостовую, как за его спиной едва слышно щёлкал камень, и на ближайшем фонарном столбе мягко вспыхивал Люмина́рий: вытянутый кристалл в медной оправе. Он загорался приглушённым, тёплым светом, будто узнавая проходящего, и этот свет передавался дальше, от столба к столбу, пока вся улица не прокладывала перед Зримым Вне сияющий путь. Кристаллы не тревожили обычных людей, оставались для них лишь необычно красивыми фонарями, но Зримые Вне знали: Люминарий откликается только на их присутствие.

Одновременно с этим на фасадах домов, рядом с аккуратными дверями, одна за другой загорались небольшие таблички с фамилиями семей. Старое дерево, латунные рамки, а иногда — каменная плита с выцветшей вязью букв на неизвестном языке. Свет проступал изнутри, подчёркивая вырезанные буквы: имена древних родов, молодых семей, тех, кто только недавно получил право жить на улице Шепчущих Камней.

Свет табличек дышал неровно, едва заметно мерцая, словно повторял биение сердец тех, кто жил за стенами.

Чем дальше по улице, тем реже становились огни в окнах, тише голоса.

В самом конце, чуть в стороне от ровной линии построек, стоял дом. Обычное двухэтажное каменное строение с простой, двускатной крышей, узкими окнами и невысоким крыльцом. Камень потемнел от времени и дождей. Никаких резных ставен, никаких особых украшений: дом выглядел так, будто пытался не привлекать к себе внимания.

Вокруг него стояла почти неестественная тишина. Люминарий на ближайших фонарях не зажигался, словно их кто-то нарочно отключил или вывернул из цепи общего света улицы. Таблички на домах по соседству уже погасли, не откликаясь ни на кого. Лишь из приоткрытого окна второго этажа доносились приглушённые голоса: обрывки фраз, напряжённые, резкие, порой переходящие в спор. Иногда по улице пробегали дворовые собаки, оглядывались на этот дом, но ни одна не задерживалась рядом, быстро уносясь прочь, шумно перебирая лапами по мостовой.

На каменной тумбе возле ворот этого отдалённого дома висела такая же, как у остальных, табличка: прямоугольная, тяжёлая, с тонко выбитой фамилией. Долгое время она оставалась тёмной, ничем не отличаясь от мёртвого камня вокруг. Но в тот момент по резьбе пробежала едва заметная искра. На какие-то несколько мгновений фамилия на табличке мягко подсветилась изнутри, обозначая буквы чётче, чем должно было быть в ночной тени: «Оре́нис».

***

Свет дрогнул, будто передумал, и погас, оставив дом вновь таким же неприметным и тихим, как прежде. Лишь голоса на втором этаже дома не умолкали, отражаясь лёгкой рябью на поверхности воды, что стояла на подоконнике, ожидая своего часа.