Хроники российской саньясы 2025. Сезон 2. Традиция и Пост-традиция

Интервью

Владислав Лебедько (В. Л.): Я предлагаю начать с мировоззренческих вопросов, а затем перейти к чудесному — к тому, что необъяснимо и, главное, не нужно объяснять, чтобы оно перестало быть чудом.

Дмитрий Солан (Д. С.): Да, наверное, начать стоит именно с мировоззренческого. Например, вот такое — Иное в Обыденном. Это и название моего блога, и книги. Всё началось с эзотерической группы в Казани, действовавшей примерно с 2005 года. Там было много экстремальных довольно практик и «отлётов». Мне эти отлёты были интересны, но в какой-то момент я понял, что упускаю обычную жизнь: социальную реализацию, качество близкого контакта и встречи, красоту простых вещей..

И начал искать способ это соединить. Тогда до меня впервые дошло: ничуть не меньше глубины и надличностного можно найти в самых обычных событиях. Если ты чувствуешь контакт с Большим — и начинаешь распознавать его в обыденной жизни — то чудесного становится больше. Парадоксально, но именно тогда, когда я перестал искать запредельное «за пределами» и начал замечать его «здесь» — в близости с другими, в красивых поступках и действиях, в воплощении проектов — его присутствие стало ощущаться сильнее. Ведь запредельное на самом деле просвечивает сквозь все формы, стоит лишь присмотреться.

В.Л.: Получилось? Можешь привести пример — как ты нашёл бездну в самом обыденном?

Д.С.: Думаю, получилось. Основной результат — это появившееся доверие к жизни. Когда чувствуешь Тайну, это меняет отношения с миром. Появляется другой смысл, другие задачи. Порой, попадаешь в потоки синхроний. Например, оказаться в другой стране без денег, без знания языка, без всего. Если выживать на чисто социальном уровне — очень сложно. Но если в этот момент, всем собой начинаешь слушать пространство — задавать вопросы: «Зачем я здесь? Какая у меня с этим местом происходит история?» — то это всегда ведёт к интересным людям, к неожиданным встречам. Деньги появляются, ситуации разрешаются. Совершенно особенное чувство — будто попадаешь в реку, текущую в океане жизни. Можно идти против течения, можно стоять на берегу, а можно войти в неё, сонастроиться и заметить, куда оно движется. Мир вдруг оказывается живым.

В.Л.: Но здесь ты, всё же, говоришь не совсем об обыденном. Обыденное — это, скорее, туризм по путёвке. Даже в наше время, когда ты уезжаешь без страховки и без чёткого маршрута — это уже выходит за рамки бытового. А можешь ли ты привести пример из действительно обыденнной жизни? Из того, что другим кажется рутиной?

Д.С.: Для меня речь, здесь, скорее о фокусе взгляда. Понятно, что путешествие может быть просто туризмом — но я воспринимаю его как надличностный опыт. Точно так же и встреча с человеком: можно увидеть в ней просто столкновение двух эго в кожаных оболочках, а можно — сакральную Встречу с большой буквы. И я замечаю: как только у меня включается этот взгляд, я начинаю слушать и слышать сакральное — оно действительно начинает ведь отвечать. Для меня самые насыщенные переживания — встречи с людьми, всё, что возникает в пространстве между. Ещё — взаимодействие с природой. Моменты, когда исчезает граница. И, что в первую очередь для меня важно — уменьшать этот разрыв. Между этим и тем. Между поверхностью и Изнанкой. Когда я начинаю искать сакральное не «там», а прямо здесь — в пространстве жизни, — эти два мира — консенсусная реальность и шаманский мир, сновидение, сказка — начинают переплетаться. Мне всегда было интересно именно это. Перекрёстки миров.

В моей книге, например, аннотация такая: эта книга — попытка, невозможная попытка сказать словами о том, что находиться за пределами слов. Это вообще странное искажение — мол про запредельное не скажешь словами. Так и что, что не скажешь — поэтому и надо говорить. Создавать мосты, открывать двери.

В. Л.: Кстати, насчёт «обычной работы». Даже если обратиться к достаточно недавнему времени — скажем, к концу 80-х, началу 90-х, когда я учился и три года работал на кафедре лазерной физики, я встретился там с ещё живыми представителями старой научной школы, той школы в науке, которая, например, была описана в романах Даниила Гранина «Иду на грозу» и «Искатели». Это была очень глубокая не только внешняя, но и внутренняя работа, если, опять же, взглянуть под определённым углом. Там происходило не просто обучение, а воспитание человека: целостное, многомерное, с проработкой мышления, интуиции, сенсорики, определённым ступеням работы, которые можно соотнести с алхимическими стадиями «нигредо», «альбедо» и «рубедо», с выстраиванием взаимодействия с учителем, коллективом, рабочей командой и многому другому. Конечно, увидел я всё это уже ретроспективно, когда у меня тоже произошла настройка объёмного восприятия, мышления и интуиции.

Д. С.: Я стараюсь не называть себя «эзотериком» или «духовным практиком» — эти слова сильно дискредитированы. Но речь не о ярлыках, а о живом поиске. И вот что странно: настоящую духовность я всё чаще нахожу не в традиционных «духовных» кругах, а в современной телеске — биодинамике, аутентичном движении, соматике. Долго думал — почему? Потому, что это пространство ещё совсем юное. Там ещё нет устоявшихся догм. Люди искренне ищут, рискуют, не боятся ошибаться. Да, есть тайцзи, есть йога — но они далеко от нашей культуры, от современности. А здесь, в новом поле, возможен настоящий открытый поиск. Для меня духовность — это не готовые ответы, а признание: я не знаю, как устроен мир, но чувствую в нём присутствие тайны. Скорее всего, я никогда не пойму её до конца — но всё равно, я иду к ней. А в традиционной «духовной среде» часто слышишь: «Вот у тебя семь чакр, вот столько-то уровней сознания — это объективная реальность». Как писал Григорий Рейнин, патогенная система верований начинает управлять человеком. То же самое, кстати, с психологией. Я вот даже в последнее время не часто называю себя психологом или терапевтом — ведь вся терапевтическая парадигма построена на идее, что «один лечит другого». А мне ближе позиция исследователя: мы исследуем вместе.

В. Л.: Согласен. Я много говорил и давно уже написал несколько статей и эссе об отходе от медицинской парадигмы. Ведь консультирование можно выстраивать и в парадигме детектива, театрального режиссёра, оператора, социального критика, инженера, проводника в сложном путешествии или гида-экскурсовода по пространствам внутреннего мира, со-автора сюжетов судьбы, сценариста, барда, готового вступить иногда в дуэт, а иногда в состязание, актёра в разнообразных амплуа, партнёра по приключениям, инструктора, спарринг-партнёра, ассистента, научного руководителя исследования, следопыта, разведчика, попутчика…

***

В.Л.: Как ты смотришь с позиции трансперсонального взгляда на современную ситуацию в мире в целом? Особенно в социальном плане — где постепенно, но верно устанавливается система цифрового социального рейтинга, своего рода прокрустово ложе, где архетипическая фигура Прокруста всё чаще становится главным исполнителем.

Д. С.: У меня был период, когда я много занимался будущим, с точки зрения футурологии. Поэтому сейчас я смотрю на происходящее через призму идеи фазового кризиса, через который проходит цивилизация. Суть довольно простая: все цивилизации — будь то ацтеки, Рим или другие — погибали в один и тот же исторический момент: когда уровень сложности внешних и внутренних вызовов начинает превышать возможности управляющих структур, которые эта цивилизация создала. То, что происходит сейчас, мне кажется, можно описать так: цивилизационная ткань начинает трещать по швам. Неуправляемое уже развитие техносферы. Экологические и политические кризисы. Старые системы, наделённые огромной инерцией, пытаются «заштопать» разрывы тем, что у них есть: усилением контроля, слежкой, цифровым управлением. К сожалению, это естественная реакция в такой ситуации. Прогнозировать, куда всё пойдёт, бессмысленно — слишком много акторов, слишком много неопределённости. Но здесь же возникает и другая сила. Первая — это попытка удержать старое с помощью старых рамок, надеть «намордники» и усилить давление. А вторая — пока ещё маргинальная — это рост горизонтальных комьюнити, бирюзовых организаций, криптовалютных инициатив, децентрализованных форм взаимодействия. Сюда же — метамодерн и новая искренность. Это всё пока отдельные движения, что не гарантирует прорыва, но именно здесь, по ощущению, могут прорасти ростки нового.

В. Л.: Ты считаешь, эти ростки могут выжить? Ведь как только какое-то сообщество набирает определённый размер — скажем, тысячу подписчиков — оно уже так или иначе начинает контролироваться. Либо явно: «Вот что надо говорить», либо неявно — через алгоритмы, экономическое давление, социальное ожидание. Как говорится: «Больше ста не собирайтесь — всегда найдётся провокатор или вас поведут по заранее проложенному маршруту».

Д. С.: У меня нет особой паранойи на этот счёт. Скорее, я смотрю на это как на проявление архетипического поля. Я не думаю, что кто-то конкретно за этим стоит, конечно. Это не «они» управляют — это система, через людей, начинает действовать автоматически, как кукловод: «Одевай ботинки, иди работать». Человек может и не осознавать, что стал проводником системной логики.

В. Л.: Я тоже склоняюсь к этому. Когда люди говорят: «Вот эти конкретные лица принимают решения», — они упускают главное: эти люди тоже являются субъектами бессознательного. Они связаны с коллективным бессознательным и выполняют не свои личный желания, а некий общий — «заказ Великого Среднего». Через них реализуется то, чего и желает подспудно большинство на уровне глубинных своих установок, часто даже не осознавая этого.

Д. С.: Мне все эти вещи очень нравится рассматривать через шаманскую парадигму. Есть Круг Жизни. А жизнь хочет продолжаться — это, по большому счёту, единственное, чего она хочет. И когда что-то происходит — в моей личной жизни или на глобальном уровне — я задаю себе вопрос: это происходит на стороне жизни или на стороне смерти, разрушения? И стараюсь действовать на стороне жизни.

Для меня это, например, проявляется так: последние несколько лет я практически физически не могу долго находиться в большом городе. Приезжаю, делаю дела — и как можно быстрее стараюсь уехать. Для меня город — это место, где есть аэропорт. Давление, которое оказывает городская среда очень велико. Оно неизбежно меняет человека. И на телесном уровне, кстати, в первую очередь. Мы должны бегать и лазить, видеть горизонт. А не ходить среди прямых углов по асфальту, не сидеть на стульях пол дня. И тогда возникает вопрос: стоит ли тратить столько сил на то, чтобы сопротивляться или резонировать с этим, если можно найти пространство, где твоё творчество и вообще возможность что-то делать раскрываются гораздо легче и приятнее?

В. Л.: Получается, ты — своего рода анархист и индивидуалист? «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих»?

Д. С.: Знаешь, возможно, я и анархист, но точно не индивидуалист. Мне кажется, что мир спасут не герои-одиночки, а сообщества. Хотя некоторые утверждают, что «через игольное ушко можно пройти только по одному», — мне всё больше думается, что наоборот: только вместе. Я живу одну жизнь, и стараюсь устроить её так, чтобы делать то, что приносит мне ощущение смысла, наполненности. Я создаю себе условия и выбираю среду, где всё это максимально раскрывается. Есть люди, которые активно включаются в решение глобальных проблем — от экологии до социальной справедливости. Я же больше сосредоточен на поиске способов работать с сознанием, бессознательным, телесностью — тем, что может помочь и самим этим активистам справляться со стрессом, пропускать через себя больше без выгорания. Поэтому мой выбор — не отстраняться от мира, а наблюдать, учитывать контекст, но при этом искать те пространства и ситуации, где мне комфортно делать своё. Скажем так.

В. Л.: Хорошо. А что сейчас — «твоё»? В чём твоё максимальное проявление? На чём лежит акцент?

Д. С.: Если говорить о текущей жизни и деятельности — то, наверное, это можно назвать импровизацией. Но даже не совсем. Скорее — скольжением. Последние полтора года я провожу довольно специфический эксперимент. Я много путешествую и почти полностью работаю онлайн. Каждый месяц у меня запускаются две короткие программы — уже больше года подряд. Кто хоть раз запускал онлайн-курс, понимает, сколько это требует энергии. И задача — не сгореть. Не перегрузиться. Сделать это легко, свободно, почти невесомо. И вот что оказалось ключевым: я не готовлюсь к программам заранее. Всё рождается в моменте — в импровизации с группой. Это важно: если я заранее выстрою схему, то меньше будет спонтанного. А когда я иду на живом контакте, что-то новое рождается — как в мне, так и в пространстве. В этот момент подключаются иные ресурсы. Это невозможно делать на «воле» — на принуждении по отношению к себе. Приходится ловить поток: вдохновение, импульсы от группы, сигналы из пространства. А для этого нужно определённое внутреннее состояние. Во-первых — лёгкость. Чем легче — тем проще скользить. Тяжесть, долженствования, зажимы — и ты тут же соскальзываешь. Во-вторых — прозрачность. Чем больше пропускаешь через себя — стран, людей, чувств, событий — тем выше риск, что что-то застрянет: травма, непрожитое, боль. Поэтому важно не копить, а проводить. Таким образом, я сам себе выстроил ситуацию, которая и есть практика: она развивает во мне качества, которые мне важны — лёгкость, прозрачность, безусильность. И одновременно включает меня в социальный контекст, где я живу активно, включённо. И вот это — «иное в обыденном». Именно об этом. Недавно мы с друзьями обсуждали понятие «художники вне искусства». Я точно не художник — дай мне кисть, и я нарисую не шедевр, а что-то, чем можно только подтереться. Но есть английское слово artist — которое не обязательно про узкое «искусство», а про целостное творчество. И, наверное, моя главная практика сейчас — это превращение собственной жизни в произведение искусства. Я часто задаю себе вопрос: откуда я совершаю то или иное действие? Из страха? Из удовольствия? Из боли? Что если — из красоты? Действовать так, чтобы, если об этом снимут фильм или напишут книгу, это было бы достойно внимания, тронуло бы кого-то. Главный вопрос: сколько в твоих действиях красоты.

В. Л.: Хорошо. Давай перейдём к каким-то живым историям — о чём-то чудесном. Я знаю, что у тебя было очень мощное приключение, о котором не стоит писать в книге. Но зато это — настоящее чудо. Наиболее интересные истории невозможно рассказать всерьёз, пока ты не встретишь старость где-нибудь на уединённой вилле в Южной Америке. Но, расскажи что-то, что можно публиковать — из тех чудес, которые ты переживал или даже, может, создавал.

Д. С.: О, такого довольно много. Мы здесь — чтобы рассказывать истории. Своими поступками и шагами, ошибками и потерями, случайными встречами и снежинками за окном. Те, где внутренний опыт вдруг становится внешним, а переживание — превращается в действие. А ещё, про чудесное… Несколько лет назад мне пришла фраза: «стать взрослым — не значит перестать верить в чудеса. Это значит научиться их воплощать в реальности, своими руками». Как-то так и живём.

Когда мне было лет восемнадцать, мы с тогдашней девушкой поехали стопом в Ижевск. До этого мы много практиковали всякие странные техники — работа с вниманием, сознанием, да ещё и с приправой из психоделиков, что сильно расшатывало восприятие. Приехали автостопом, прямо на улице поссорились — и мне стало тогда очень больно. Обычно я от таких переживаний уходил, подавлял — но тогда, впервые в жизни решил пойти сквозь него, через. До этого мы использовали внешние формы: например, имитировали поведение «весёлых безумцев» вроде Ходжи Насреддина — выходили на улицу и делали странные вещи, чтобы через форму достичь состояния. А тут всё случилось наоборот. Я погрузился в ядро переживания — и просто был с ним. Но там, на самом пределе, открылось нечто удивительное. Я не смогу точно описать это словами, но суть такова: меня как будто выкинуло из-под власти супер-эго. Минут на сорок — пока состояние не сошло — я был полностью свободен от сомнений, страхов, стыда. Я бегал по улицам, подходил к девушкам и говорил: «Какая ты красивая»! Забежал в магазин, увидел грустную продавщицу и сказал: «Тебе не надо здесь работать. Ты несчастна». Если бы я сказал это в обычном состоянии, меня бы сочли мягко говоря странным. А в тот момент — я был настолько конгруэнтен себе и пространству, что люди тоже ловили то, что было во мне. Все улыбались, смеялись, тоже на мгновение перенимая моё состояние. Выходя из транса привычного. Это было удивительно: словно большее нашло щель в реальности — и через моё переживание начало касаться других. Вот такая история.

В.Л.: Это, скорее, даже не история, а описание нескольких ситуаций в целом. Может быть, есть что-то конкретное? Ты упоминал, например, как бандита учили энергетическим практикам. Или вот — как какому-то чудаку пришивали восьмую чакру. Что-то в этом духе.

Д.С.: Да, странненькие были сюжеты. Давай расскажу оба — они в духе эдакого оторванного трикстерства. Начну с бандита. Была у нас студенческая тусовка в Казани. Единственная моя официальная работа кстати на кого-то в жизни — ночным охранником в школе. И я как раз тогда устроился туда… В основном чтобы по ночам играть на рояле в музыкалке и иногда устраивать рок-концерты в актовом зале. Было здорово. Однажды ко мне постучали — заходит друг с двумя незнакомцами. На вид — накачанные, бритые, в дорогой одежде. Для нашего тогдашнего андеграунда — совсем чужие. Позже выяснилось, что один из них — лидер казанской группировки, а второй — его напарник, который до этого жил в Нью-Йорке и даже оказался там в розыске за всякие «схемы». Оказалось, они жили в том же дворе, что и мой друг, и как-то начали общаться. В какой-то момент у бандита вдруг «переклинило»: он задумался — а зачем я вообще живу? Кто я? Решил искать ответы и попросился к нам в группу. Мне было удивительно — я с детства не любил гопников. Но он казался вменяемым, и очень увлечённым. Я тогда разбирался с субсенсорным восприятием — учился «видеть» или «слышать» информацию о человеке, делать своего рода диагностику. Когда я как-то «посмотрел» так его, он загорелся, многое попало — и начал приводить своих товарищей. Они, конечно, приходили не по доброй воле — отказаться то было нельзя! Я сидел, диагностировал, проводил сессии. Сначала было интересно, но потом стало тяжело — всё это давило. Постепенно наше общение сошло на нет. В какой-то момент я чётко осознал: эти практики работают только внутри нашего замкнутого круга — там, где поддерживается общий миф, наш маленький анклав внутри коллективного бессознательного. А за его пределами — они начинают разваливаться. Когда контакт прекратился, он остался один в этом поле. И начало происходить странное. Один раз я был у него дома, он бахнул коньяку, в своём стиле. А у него была кошка — лет двенадцати, очень классная. Вдруг он начинает рассказывать, что на него нападают демоны, и он «защищает мир». Я уже ничего не говорю — просто киваю: «Да-да, конечно». А потом смотрит на кошку и говорит: «Вот в ней — портал. Через неё демоны лезут». Берёт её и швыряет об стену. После этого видеться с ним я как-то этически уже не мог. С одной стороны, я чувствую лёгкую вину — ведь я ввёл его в этот мир. С другой — это было хорошим уроком: нельзя лезть в глубокие практики с незрелым эго и личностной травматикой. Это почти всегда кончается плохо.

В.Л.: А про восьмую чакру?

Д.С.: Это смешная история — того же периода, примерно. В Казани у нас был клуб «детей индиго / нелюдей и т.д.» — с названием «Чеширские хомячки». Почему — долго рассказывать, но название и символика вполне отражала суть. В группе у нас был один парень, инженер на заводе, с девушкой, квартирой, совершенно социализированный, нормис. Но при этом крутился среди нас, маргинальных искателей. В какой-то момент ему стало невыносимо: мы практикуем, видим, чувствуем, а он — ничего. «Я хочу тоже!» — говорит. У нас тогда была такая концепция: у обычных людей семь чакр, а у нас мол — есть ещё восьмая. Там, по нашей космологии, жил «даймон» в юнгианском смысле — внутренний гений, проводник. И мы решили: раз у тебя её нет, давай пришьём. Провели своего рода ритуальную «операцию». И у него действительно что-то открылось! Появились видения, ощущения, сдвиги восприятия. Это была шаманская история в чистом виде — как в Южной Америке: человек просит открыть ему доступ к потустороннему, шаман делает — а потом тот бегает и кричит: «Закрой! Не могу!» Но тогда мы были молоды, без страха, без понимания границ. Просто играли с огнём — искренне, радостно, без злого умысла. Как могли. Просто искали…

В.Л.: То есть он поверил? Всё это сработало?

Д.С.: Да, мы все тогда верили. У нас была сильная групповая убеждённость — мы провели некий энергетический процесс, такую «тонкую хирургию», и все, кто участвовал, подтверждали: «Да, у него появился дополнительный центр!» Что на самом деле произошло — бог его знает. Но на следующий день человек говорит: «Слушай, что-то действительно поменялось. Я стал острее чувствовать, больше воспринимать». А на третий день он начал паниковать. Стал тревожным. К концу недели практически не выходил из комнаты, сидел, держась за голову: «Ребят, плохо… Не могу. Слишком много информации. Слишком много объёма. Я не справляюсь». Это продолжалось, пока мы всей группой не собрались и не провели обратный ритуал — «отшили» ему эту восьмую чакру. После этого его привычное восприятие вернулось.

В.Л.: По сути, вы создали дополненную реальность — коллективную иллюзию, поддерживаемую референтной группой. Ведь в одиночку такая штука не работает. Но когда десять—пятнадцать человек разделяют один миф — он становится реальным для них. Как говорится: в бане все равны, а надел погоны — уже другое дело.

Д.С.: Да, здесь важна именно референтная группа. Если тебе это подтверждают «свои» — те, кого ты считаешь своей стаей, кому доверяешь и кого уважаешь, — тогда миф воплощается. И начинаются чудеса.

В.Л.: А можешь рассказать что-нибудь совсем свежее? Может, из Латинской Америки — что-то, на твой взгляд, достойное внимания. Проявление чуда, волшебства — в последнее время.

Д.С.: Есть одна свеженькая. Я тогда жил в Гватемале, с индейцами майя. Проходил обучение в центре, где занимались выращиванием грибов: и пищевых, и медицинских, вроде кордицепса, и священных — тех, что используют в церемониях. Даже получил официальный сертификат: теперь могу работать микологом, например, в Калифорнии. Из Гватемалы мне надо было лететь в Таиланд — проводить шаманский ретрит. А параллельно я тогда вёл онлайн-курс, посвящённый раскрытию архетипа Мага. Не мага как волшебника, а как фигуры внутреннего мира, которая даёт харизму, лёгкость, силу и кучу других классных качеств. Мы полтора месяца в группе работали с этим архетипом через телесные, символические, прочие практики — искали контакт с этим потоком. И мне захотелось проверить: а как это работает в реальной жизни — не просто внутреннее переживание, а действие? И я заключил с этим архетипом «договор». Моя его часть заключалась в том, чтобы привезти медицину в Таиланд, через полмира. В общем, такой вызов силы Я долго готовился: поехал на какао-ферму, договорился (не зная языка!) с женщиной, чтобы она запаковала всё в их фабричную упаковку. А потом, уже на въезде в Тай, вошёл в довольно глубокий контакт с архетипом Мага. Прошёл регистрацию в состоянии такой странной пустоты, чистого зеркала, пустой формы: внутри — глубокое тихое озеро. Снаружи — турист, улыбается, оглядывается, веселый. Подхожу к досмотру. Женщина-таможенник смотрит на меня — и говорит: «Ты можешь идти. Сумку не клади». Я прошёл. Без досмотра. Вот такая история. Это было сильно: что-то большее реально пришло сквозь меня, и класть оно хотело на социальные правила и то, как должно быть. Его чувствовали люди — и не могли в его присутствии действовать так, как им было предписано.