Фрунзе, 13

Место и положение

Москва, улица Фрунзе, дом 13. Начало моей сознательной жизни. Сейчас она именуется Знаменкой, какой и была до революции. А когда не стало пламенного большевика и боевого командарма Михаила Фрунзе, его имя присвоили улице, потом столице Киргизии, в довесок – нескольким колхозам, заводам, школам, кораблям и прочее. Такой был в те годы тренд – всем известным революционерам, после их ухода из жизни, – по улице, менее известным – по заводу, комбинату или колхозу, а особо выдающимся еще при их жизни, чего уж там мелочиться, по городу. Так Санкт-Петербург стал Ленинградом, Царицын – Сталинградом, Тверь – Калининым, Вятка – Кировом, Самара – Куйбышевым (это уже после смерти двух последних товарищей) …

Но это другое. Мы все-таки про дом, его обитателей, его пацанов. Про девочек в том времени ничего не могу рассказать, их как бы тогда вообще не существовало. То есть, они, конечно, были, но я лично почти ни одной отчетливо во дворе не помню. Девочки, как особы противоположного пола, появились в нашей жизни позже, и уже долго из нее не исчезали.

Итак, про дом, который располагался в нашем детстве и отрочестве именно на улице Фрунзе и ни про какую Знаменку мы слыхом не слыхивали.

От нашего подъезда до Боровицких ворот Кремля было метров семьсот. С другой стороны от дома, в семидесяти метрах начиналось огромное здание Генштаба. Так что, понятное дело, по нашей улице то и дело сновали на ЗИСах, а позже ЗИМах и «Чайках» всякие начальствующие особы, начиная с самых главных вождей, министров, маршалов, разнообразных иностранных шишек, во главе с самим великим китайским кормчим – Мао Цзе Дуном.

Сказать, что улицу как-то особо охраняли во время проезда руководителей СССР, не могу. Милицейские наряды время от времени появлялись, регулировщик на перекрестке дежурил 24/7. Но специально обученных людей в штатском на улице мы тогда не замечали, движение особо не перекрывали, ну разве что минут на пять, не больше. Да и кортежей каких-то не наблюдалось: две – три машины сопровождения максимум. Не то, что сейчас. Хотя, наверняка какая-то система охраны первых лиц в пути и действовала, просто мы об этом не знали. Наверное, потому что не было тогда в этом деле особенного фанатизма. Не то, что ныне.

Однажды я выскочил из своего подъезда и рванул напрямую через проезжую часть в школу, что была напротив нашего дома (ну глупо же тащиться лишних сто метров до пешеходного перехода). И чуть было не оказался под колесами огромного членовоза (так называли правительственные ЗИСы). Хорошо, что тот успел затормозить. И мне из окна какой-то дядя в шляпе (потом взрослые объяснили, что это был сам товарищ Ворошилов, ближайший соратник Сталина и Хрущева, один из первых маршалов СССР) погрозил пальцем – нехорошо, мол, парень, перед такой машиной улицу перебегать. Впрочем, что там Ворошилов, мы самого Сталина живого в машине видели, а потом и Хрущева, и Брежнева (но это уже сильно позже); да они особо от народа охраной и не загораживались.

Например, Хрущева я не только видел, но даже разговаривал с ним. Было это на берегу Москва-реки, в Барвихе. Там жил мой дядя художник, а мы с мамой приезжали к нему в гости. Вот так однажды приехали и пошли с братом на реку ловить ершей. И только закинули удочки, подплывает к нашему берегу небольшой катер, а в нем спереди два хмурых дяди, а за ними еще какой-то дядя в майке и соломенной шляпе. Тот, что в майке, спрашивает: «Как улов, пацаны?» Мы говорим: «Только закинули, пока никак». Дядя в майке желает нам удачи, и катер уносится к противоположному берегу. Мы оборачиваемся и видим, что у нас за спиной еще двое дядей нарисовались в почти одинаковой одежде. Я понимаю, что они здесь не просто так. И тут до меня доходит, что лицо дяди в майке жутко знакомо – его в газетах чуть ли не каждый день печатают! Спрашиваю у дядей за спиной: «Это был Никита Сергеевич Хрущев?» Они сморят друг на друга и молча кивают головами.

… Сейчас наш дом назвали бы «сталинкой» – шестиэтажный, кирпичный, с почти метровой толщины стенами, классическими окнами, глубокими подоконниками, парадными дверями трехметровой высоты, выходящими на улицу, широкими межэтажными лестницами с чугунными поручнями.

Но эта никакая не «сталинка», а обычный доходный дом, построенный в начале прошлого века. Так что, скорее «Керенка» или даже «Николаевка», потому как возведён был еще при Николае 11. Таких домов в нашем районе (особенно Арбат с его переулками, Никитские ворота, Манеж, Варварка, я уж не говорю про Тверскую) немало, и все они отличаются добротностью и правильной классической планировкой. Квартиры в этих домах изначально были предназначены для одной семьи из трех – четырех взрослых, парочки детей и помощницы по дому. Пять – шесть комнат, просторная кухня, высокие потолки, ванная, туалет, подсобка.

Советская власть квартиры уплотнила: одна семья – одна комната. Редко, когда семье выделяли две комнаты. Это бывало лишь в том случае, когда глава семейства занимал пост не ниже начальника отдела министерства или имел военный чин уровня хотя бы полковника, а лучше генерала.

Квартира

В нашей квартире №21 проживало 17 человек. Мы обитали в угловой, самой дальней, площадью 16 метров (что по тем временам считалось вполне норм). Нас было четверо – мы с братом, папа и мама. Отец работал замдиректора союзного Дома композиторов, мама (пока родители не развелись) была домохозяйкой и еще немножко шила для знакомых. Кроме нас, в комнате обитали, сменяя друг друга, собаки, ежи, черепахи, ужи, вороны, рыбки, тритон и многое другое. Дольше всех продержался петух. Он чувствовал себя хозяином: когда мы ели, взлетал на стол и выклёвывал из наших тарелок все, что считал для себя приемлемым. Спал Петя (так мы его назвали в честь папы) на шкафу. Там же чистил перья и справлял нужду. Поднимал он нас обычно в 6 утра. По выходным (никто не знал, как он их определял) давал поспать до 8.

В комнате напротив жила еврейская семья – двое взрослых и девочка Маля лет пятнадцати, которая казалась мне чуть ли не взрослой тетей. Впрочем, она и одевалась как взрослая, и говорила как взрослая – нараспев, интонационно выделяя самые важные слова.

За стенкой – та же ситуация: родители и их дочь с мужем, все – научные работники. Напротив их комнаты – интеллигентная пожилая дама – Таисия Ефимовна Бордовская, которая помнила царское самодержавие и сдержанно относилась к социализму, считая его не очень жизнеспособным. Кстати, она жила в этой квартире с родителями и с мужем во всех ее пяти комнатах еще до революции. У нее был сын, который пропал без вести во время войны, и муж, который в 52 года умер от гнойного аппендицита.

У Таисии Васильевны была самая большая комната – 26 метров. Видимо, власти учли ее буржуазное прошлое. Шутка, конечно. Просто, когда бывших владельцев жилья уплотняли, Бордовские оставили себе лучшую площадь на правах хозяев. Тем более, что у уплотнителей у самих рыльце было в пушку: сколько они своих знакомых и родственников понапихали в государственный жилой фонд никому не ведомо.

С Бордовской соседствовала семья из четырех человек – две сестры лет пятидесяти и их холостые сыновья, один их которых недавно отслужил в армии, второй – был больной на всю голову: все время пил, очень плохо играл на гармони и, не переставая, ругался матом. Оба парня работали грузчиками в Военторге – своего рода ГУМе с армейским уклоном, который находился в пяти минутах ходьбы от нашего дома.

Еще одна соседка – тетя Варя, безобидная, одинокая женщина предпенсионного возраста, жила в комнате при кухне. Она работала проводником в поездах дальнего следования – ездила во Владивосток, Читу, Новосибирск. Тетя Варя исчезала из дома сразу на полмесяца, а потом пару недель жила тихо в своей пятиметровой комнатушке без окон, куда вмещалась только постель, небольшой шкаф и крошечный столик с табуреткой. Она была тихим добрым человеком и иногда угощала нас с братом вяленым омулем из озера Байкал и красной икрой из Владивостока.

Детали

К слову, красная икра в пору нашего детства свободно продавалась в ближайшем продовольственном магазине, который почему-то все называли Бабьим. Почему именно так, я тогда узнать так и не смог, хотя и спрашивал взрослых. Там же продавалась и черная икра, которая стоила в районе 20 – 30 рублей килограмм, вдвое дороже красной. Для сведения – бутылка водки была в районе двух рублей с небольшим.

В том же Бабьем я совершил очень позорную кражу. Было это так. Магазин небольшой и когда в него входили покупатели с тяжелыми сумками, они оставляли эти сумки на столе у окна и становились в общую очередь за продуктами. Я уже не помню – зачем я с приятелем зашел в Бабий. Но, оказавшись возле стола с чьими-то сумками, я вытащил из одной из них бутылку молока и сунул ее за пазуху. Причем, пить его я не собирался. Зачем украл – не знаю. Может, хотел показать приятелю, какой я, как сегодня выражаются, крутой.

Самое страшное в этой истории то, что сумка принадлежала моей первой учительнице Марии Дмитриевне Зориной, которую я искренне любил и уважал. И она момент кражи видела, но не стала меня останавливать, чтобы не позорить на людях. Потом в школе она мне, конечно, сказала, что не ожидала от меня такого дурного поступка и очень надеется, что я не пойду в жизни по «кривой дорожке». Я дал ей слово, что это больше не повторится. И слово почти сдержал. Был грех – как-то украл на стройке, где работал электромонтажником, пару выключателей. Ну, это уже немножко другое, ну и таскать из соседских кастрюль макароны мы тоже с братом за кражу не считали.

Вообще, мы спокойно могли просуществовать и без кухонного воровства. Особо не голодали. Бывало, что вместо котлет мама накладывала побольше лапши, но чай был всегда с сахаром, яйца не считались роскошью, а хлеб в доме не переводился. Почему-то запомнились с тех времен килограммовые батоны полубелого под названием домашний. Стоил он 18 копеек, был вкусный невероятно и долго оставался свежим. Так жило большинство советских граждан – не шиковали, но и от голода не пухли.

Будашкин и Вова Химик

Конечно, кто-то мог себе позволить уже и в те времена выйти за рамки продуктового минимализма. Однажды отец попросил меня помочь композитору Николаю Павловичу Будашкину сделать в его квартире перестановку. Было мне тогда лет 12, и я представлял из себя почти полноценную рабочую единицу. Кстати, широким массам Николай Павлович был известен как дважды лауреат Сталинской премии и автор музыки ко многим фильмам и популярным песням.

Будашкин жил один, в большом композиторском доме в центре, рядом с Центральным телеграфом. Первое, что меня удивило в его квартире, так это неимоверное количество пустых бутылок из под вин и коньяка, мощнейший бардак на кухне и живописные остатки видимо вчерашнего ужина. А это была початая банка черной икры, приличный кусок осетрины и толстый ломоть ветчины с полкило. Николай Павлович поймал мой взгляд на эти яства и сказал, что я могу все это забрать, когда мы закончим перестановку.

За полтора часа мы с Николаем Павловичем произвели ребрендинг его однушки, поменяв местами шкаф с тахтой и перевесив штук шесть картин. Хозяин остался работой доволен, и настоял, чтобы я сгреб в авоську весь вчерашний холостяцкий ужин, кроме недопитой бутылки коньяка. Когда я притащил все это добро домой и выложил на стол, мама села на стул и долго молча смотрела на композиторскую еду, чтобы потом тихо произнести: «Не в икре счастье».

Похожий стол в те годы я видел еще лишь однажды, когда местная шпана встречала вора Вову Химика, вернувшегося после пятилетней отсидки домой. Прямо во дворе был накрыт стол, сооруженный из трех снятых с петель дверей. На столе красовались три жареных поросенка, огромный осетр, икра, гора блинов, астраханские помидоры и дыни, буженина и много чего еще. Думаю, что все это богатство стоило не меньше, чем заработок простого работяги за год, а то и за два. Но, наверное, блатные могли себе это позволить после какого-нибудь удачного дельца.

В принципе пойти по «кривой дорожке» и стать блатным, как тогда выражались, было очень легко. Блатной – это человек, готовый на все – отнять, украсть, даже убить. Таких в ту пору было немало. После войны прошло всего несколько лет: органы еще толком не разобрались – кто был за нас, кто за немцев, кто честно воевал, кто бегал от армии, грабил склады, прятался по лесам. Блатной должен был уметь объясняться «по фене», так назывался язык воров, и носить в кармане нож или бритву.

Истины ради, надо заметить, что среди ветеранов войны тоже было немало лихих людей, которые прошли через дисбаты (дисциплинарные батальоны), хлебнули лагерной баланды, и были готовы ради навара в любой момент нарушить закон. Но это уже другая история.

Элита

Дом №13 состоял из двух корпусов. Наш был главным и выходил фасадом на улицу Фрунзе. Второй корпус дома считался как бы внутренним и прятался за нашим. Между корпусами было свободное пространство, именуемое двором. Оно продолжалось небольшим сквером с лавочками и десятком деревьев, частными железными гаражами, в которых обитатели наших двух домов хранили свои личные автомобили.

Таких счастливцев в наших двух корпусах насчитывалось человек восемь. Это была особая каста: люди, ухитрившиеся в трудное послевоенное время разжиться личным транспортом, считались в нашем дворе своего рода знатью, аристократами, везунчиками. Хотя ничем особенным они от других не отличались.

Например, Борис Борисыч Серов. Он единственный из автовладельцев разрешал нам, пацанам, залезать в его «Хорьх» и даже пару раз катал нас по набережной Москва-реки. По сравнению с нынешними авто, машинка была, конечно, более чем простенькая, но тогда для нас она казалась чуть не технологическим шедевром. Борис Борисыч даже позволял нам мыть его «немца». И мы выстраивались в очередь, чтобы отдраить свою часть машины. Мне почему-то доставалось все время заднее левое крыло. А Борис Борисыч потом оценивал – кто из нас лучше справился со своей задачей.

«Хорьх» был из трофейных и достался ему по личному распоряжению маршала Конева, которого он вывез как-то из под бомбежки. Это было в январе 45-го, в междуречье Одера и Вислы. Маршал ехал на передовую, когда его машину атаковал немецкий истребитель. Но Борис Борисыч так хитро уходил от пулеметных очередей, что ни одна пуля в машину не попала. Конев поблагодарил Борис Борисыча и сказал, что тот будет представлен к награде. «Но когда она еще прибудет, так что, пока возьми себе на память о нашей поездке вот этот «Хорьх», – сказал маршал и показал на один из штабных трофейных автомобилей. А потом вызвал тыловика и велел ему оформить все соответствующие бумаги, чтобы ни один орган не смог докопаться до Борис Борисыча и отобрать машину.

Был среди дворовых автовладельцев и бывший военврач – дядя Миша. Большой русоволосый мужчина, про которого рассказывали, что он воевал под Сталинградом и под обстрелом делал по десять операций в день. В мирное время он трудился врачом – травматологом в районной поликлинике и все наши старушки на него буквально молились – он мастерски лечил их переломы и ноющие суставы.

Дядя Миша ездил на голубом «Студебеккере Командоре» 1935 года выпуска и проводил возле своего авто все свободное от врачевания время. «Студик», как называл его любовно дядя Миша, был также трофейным вариантом, приобретенным дядей Мишей во Львове у какого-то местного богатенького поляка за честно заработанные в госпитале военные рубли.

Где-то году в 56-м от дяди Миши ушла жена. Говорили, что к какому-то директору магазина. Дядя Миша с горя запил, вскоре попал в аварию и разбил свой «Студик» в пух и прах, врезавшись в асфальтоукладчик. Сам дядя Миша отделался переломом четырех ребер и сломанным носом, а машина – на списание. Гараж он потом продал и уехал жить и работать в Латвию, где у него обитала сестра.

Помню и еще одного гаражника. Как нам сначала казалось, очень мутный был персонаж – Лева по фамилии Шлюзин. Чем он зарабатывал на жизнь никто не знал. Рано утром Лева выгонял свой новенький «Москвич» – 400 и возвращался, когда уже расходились по домам все доминошники, а это было не раньше 9 часов вечера. Лева ни с кем из местных дружбу не водил и откуда у его жены – скрипачки какого-то оркестра была каракулевая шуба, обитателям дома приходилось только строить догадки. Но что Лева был человек не простой, мы это поняли по одному случаю.

Однажды вечером Лева с женой заезжал через арку с улицы во двор дома, чтобы запарковать свой «Москвич» в гараже. У въезда в арку стояла, лузгая семечки, местная шпана – человек пять парней лет семнадцати – восемнадцати. С ними даже взрослые мужики боялись связываться, чтобы не нажить проблем: парни могли и по голове настучать и ножичком пырнуть.

Лева у арки тормознул и посигналил ребятам клаксоном – дайте, мол, дорогу. Те – ноль внимания. Тогда Лева вылез из машины, подошел к вожаку этой компании – Пятачку (вообще его звали Витя, а Пятачок – кличка, потому что он, если его о чем-нибудь попросят или спросят, говорил – «А где пятачок за беспокойство?») и что-то ему сказал. Пятачок в ответ нагловато ухмыльнулся и послал Леву по матери. Тогда Лева взял его двумя пальцами за нос, отвернул полу своего пиджака и что-то Пятачку показал. Тот сразу попятился от Левы во двор, освобождая проезд, а за ним слились его дружки. Кто-то из взрослых потом сказал, что Пятачок так среагировать мог только на боевой ствол, больше ни на что.

После этого случая мы решили, что Лева не какой-то там спекулянт, как считали раньше, а секретный сотрудник госбезопасности. Мы не сильно ошибались: Лева Шлюзин оказался майором милиции, замначальника убойного отдела столичного главка.

Однажды Шлюзин вышел из дома 9 мая, и мы разглядели на его пиджаке аж два ордена Красной звезды и две медали «За отвагу», не считая других наград. И сам начальник ЖЕКа нашего дома – Владимир Владимирович Гребень, встретив в этот день Леву во дворе, приложил руку к кепке и прокричал «Здравия желаю, товарищ майор»! А вечером, уже изрядно поддатый, Гребень признался, что служил в полковой разведроте, которой командовал капитан Лев Шлюзин. О чем тот, правда, велел особо не болтать. Вот тебе и «мутный» Лева.

Суёня

Из особо одиозных фигур во дворе, которых знали все тысяча триста жильцов дома, помню еще двух – Суёню и Немого.

Сначала про Суёню. Даже не знаю – фамилия его была такая или это имя? Неважно. Совершенно неуправляемый парень лет шестнадцати. Он был невысокого роста, почти квадратный, сильный и быстрый. Мы для него – так, мелкотня, которая только под ногами мешается. Он с нами не общался. Но мог иногда подойти к нам и сказать, чтобы через пять минут принесли ему соленый огурец. Если не принесем, то во двор лучше не выходить – Суёня ничего не забывал. Потом встретит и накажет. Заставит на карачках сделать два круга по двору или задрать юбку первой попавшейся на глаза женщине. Или еще что-нибудь придумает в таком же роде.

Однажды зимой Суёня отнял у меня связанные бабушкой из шерсти варежки. Я пошел и рассказал об этом отцу. Отец отложил газету, вышел во двор, подошел к Суёне и сказал, чтобы тот вернул мне варежки. Не знаю, кто победил бы в драке – мой отец или Суёня? Наверное, все-таки отец: он был выше Суёни на голову, в плечах такой же шкаф (одним ударом однажды послал в нокаут тылового капитана за то, что тот не доложил взводу отца10 банок тушенки. Случилось это на фронте, дело замяли).

Видимо Суёня, взвесив свои шансы в драке с моим отцом, понял – тут ему может крепко обломиться. Он молча снял варежки со своих граблей и отдал отцу. И с тех пор ко мне он больше не приставал.

Чем он в жизни занимался, мы не знали. Скорее всего, воровал. Однажды мы видели, как Суёня, которого вели, вывернув ему руки за спину, два милиционера, сделал кувырок вперед, оторвался от стражей порядка и легко удрал.

Когда мне было лет десять, Суёня внезапно исчез. Поговаривали, что его и его подельников все-таки взяли на грабеже с поличным. Но местный участковый уверял, что по их отделению Суёня не проходил. А мать Суёни на вопросы – куда делся ее сын – отмалчивалась. Только спустя пару лет мы узнали, что Суёня был убит при попытке ограбления сберкассы во Владимире.

Немой

Он не мог говорить, только мычал, и еще у него не работала правая рука – висела как плеть. Кто-то говорил, что Немой таким уродился, кто-то – что он из эвакуированных, откуда-то с Белоруссии и попал с семьей под бомбежку, когда ехал в эшелоне, спасаясь от немцев, захвативших Минск. Семья, якобы, погибла, а он получил сильнейшую контузию. Немому было лет восемнадцать; ему присылали какую-то грошовую пенсию, жил один в комнатушке подвального этажа дома во дворе.

На деньги, которые Немой получал от государства, прожить было невозможно и парня подкармливали, кто чем мог. Это как раз было нормально, тогда люди были как-то участливее друг к другу, наверное, война научила делиться с ближним даже последним своим куском.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.