Либерализм

Глава I. До либерализма

Современное государство есть характерный продукт уникальной цивилизации. Однако это продукт, который всё ещё находится в процессе становления, и частью этого процесса является борьба между старыми и новыми принципами общественного устройства. Чтобы понять новые, а это наша главная задача, мы должны сначала бросить взгляд на старые. Нам необходимо понять, что представляла собой та общественная структура, которая, главным образом, как я покажу, под влиянием либеральных идей, медленно, но верно уступает место новому зданию гражданского государства.

Прежняя структура сама по себе отнюдь не была примитивной. Что является истинно первобытным, сказать очень трудно. Но одно достаточно очевидно. Во все времена люди жили в обществах, и узы родства и простого соседства лежат в основе всякой формы общественной организации. В простейших обществах, по-видимому, именно эти узы, подкреплённые и расширенные, возможно, религиозными или иными верованиями, единственные, которые действительно имеют значение. Несомненно, что из основы происхождения и утка́ межродовых браков соткана ткань, из которой складываются небольшие и грубые, но тесные и сплочённые сообщества.

Однако узы родства и соседства действенны лишь в узких пределах. В то время как местная группа, клан или сельская община часто являются средоточием кипучей жизни, более крупное объединение, племя, редко достигает подлинного общественного и политического единства, если оно не опирается на военную организацию. Но военная организация может служить не только тому, чтобы удерживать одно племя вместе, но и тому, чтобы подчинять другие племена, и тем самым, ценой утраты многого из наиболее ценного в первобытной жизни, устанавливать более обширное и одновременно более упорядоченное общество.

Раз установившийся подобный порядок, однако, держится не на голой силе. Правители облекаются священной и неприкосновенной властью. Быть может, они боги или потомки богов. Быть может, они получают благословение и поддержку независимого жречества. В обоих случаях существующие власти распространяют своё господство не только над телами, но и над умами людей. Они помазаны Богом, потому что сами распоряжаются помазанием. Такое правление не обязательно ненавистно народу и не обязательно безразлично к нему. Но по своей сути это правление сверху. В той мере, в какой оно вообще затрагивает жизнь народа, оно делает это путём наложения на него обязанностей: воинской службы, податей, предписаний и даже новых законов, таким образом и на таких основаниях, какие представляются благими ему самому. Неверно, как утверждала одна школа юриспруденции, что закон как таковой есть приказ, навязанный высшим низшему и подкреплённый санкцией наказания. Однако хотя это неверно в отношении права вообще, это достаточно точное описание права на той конкретной стадии развития общества, которую мы можем для удобства назвать авторитарной.

На протяжении большей части мировой истории и в большей части мира два выделенных нами типа общественной организации были единственными из существовавших. Разумеется, каждый из них допускает всевозможные вариации в деталях, но если заглянуть глубже этих вариаций, мы обнаружим два повторяющихся типа.

С одной стороны, существуют малые родственные группы, нередко вполне жизнеспособные сами по себе, но слабые для целей совместного действия. С другой стороны, существуют более крупные общества, варьирующиеся по размеру и степени цивилизованности от мелкого негритянского королевства до Китайской империи. Они покоятся на определённом союзе военной силы и религиозных или квазирелигиозных верований; этот союз мы, выбирая нейтральное название, назвали принципом Авторитета [Прим. пер.: у автора Authority — принцип, согласно которому власть легитимна в силу своего положения, а не по воле управляемых].

На низших ступенях цивилизации, как правило, существует лишь один способ подавить распри враждующих кланов, защитить рубежи от общего врага или установить элементы внешнего порядка. Альтернатива авторитарному правлению — это возврат к относительной анархии дикарской жизни.

Но в классической древности появился иной метод. Город-государство Древней Греции и Италии стал новым типом общественной организации. Он отличался от клана и общины в нескольких отношениях. Во-первых, он включал в себя множество кланов и деревень и, вероятно, обязан своим возникновением объединению отдельных кланов на основе не завоевания, а сравнительно равноправного союза. Хотя город-государство был очень мал по сравнению с древней империей или современным государством, он был значительно крупнее первобытной родовой группы.

Его жизнь была более разнообразной и сложной. Он предоставлял больше свободы отдельному человеку и, развиваясь, даже упразднил старую клановую организацию, заменив её новыми делениями, территориальными или иными. В основе его лежало, по сути, не родство как таковое, а гражданское право, и именно это отличало его не только от общины, но и от восточной монархии. Закон, который он признавал и которым жил, не был приказом, навязанным правящей верхушкой подвластной массе. Напротив, само правительство подчинялось закону, а закон был жизнью государства, добровольно поддерживаемой всем корпусом свободных граждан. В этом смысле город-государство был сообществом свободных людей. Взятые вместе, его граждане не знали над собой господина. Они управляли собой, подчиняясь лишь принципам и правилам жизни, унаследованным от древности и обязанным своей силой добровольной верности сменяющихся поколений.

В таком сообществе некоторые из наиболее мучительных для нас проблем представали в весьма простом виде. В частности, отношения между личностью и сообществом были близкими, непосредственными и естественными. Их интересы были очевидным образом связаны воедино. Если бы каждый не исполнял свой долг, государство легко могло быть уничтожено, а население обращено в рабство. Если бы государство не заботилось о своих гражданах, оно легко могло прийти в упадок. И что ещё важнее: не существовало противостояния церкви и государства, не было разлома между политической и религиозной жизнью, между притязаниями мирского и духовного, который раздваивал бы верность граждан и противопоставлял авторитет совести обязанностям патриотизма. Описать такое сообщество как объединение людей ради благой жизни было не подвигом философского воображения, а вполне простым и естественным выражением фактов. Идеалы, к которым мы с трудом и сомнениями пробиваемся обратно, естественно вырастали из условий жизни в Древней Греции.

С другой стороны, эта простая гармония имела весьма серьёзные ограничения, которые в конечном счёте повлекли за собой крушение полисной системы. Ответственность и привилегии общественной жизни основывались не на правах человеческой личности, а на правах гражданства, а гражданство никогда не совпадало с населением в целом. Население включало рабов или крепостных, а во многих городах существовали многочисленные слои, происходившие от первоначального покорённого населения: лично свободные, но отстранённые от правящего круга.

Несмотря на относительную простоту общественных условий, город постоянно раздирался борьбой группировок, отчасти, вероятно, наследием старой клановой организации, отчасти следствием роста богатства и новых классовых различий. Положение ухудшалось тем, что городская организация не могла справиться с проблемой межгосударственных отношений. Греческий город цеплялся за свою автономию, и хотя принцип федерализма, который мог бы решить проблему, был в конце концов задействован, он пришёл слишком поздно в истории Греции, чтобы спасти нацию.

Созидательный гений Рима изобрёл иной способ решения политических проблем, порождаемых расширяющимися связями. Римское гражданство расширялось до тех пор, пока не охватило всю Италию, а позднее, пока не включило в себя всё свободное население Средиземноморского бассейна. Но это расширение оказалось ещё более губительным для свободного самоуправления города-государства. Население Италии не могло собраться на Форуме Рима или на Марсовом поле, чтобы избирать консулов и принимать законы, и чем шире распространялось гражданство, тем менее ценным для каких бы то ни было политических целей оно становилось.

История Рима, в сущности, могла бы послужить грандиозной иллюстрацией того, как трудно построить обширную империю на каком-либо основании, кроме личного деспотизма, опирающегося на военную силу и поддерживающего мир и порядок посредством эффективной бюрократической машины. В этом колоссальном механизме средоточием власти была армия; а точнее, каждая армия на своём посту на какой-нибудь далёкой границе была потенциальным средоточием власти. «Секрет империи», рано ставший явным, состоял в том, что императора можно было провозгласить и не в Риме [Прим. пер.: аллюзия на выражение Тацита *arcanum imperii*]. И хотя за личностью императора сохранялась определённая сакральность, а правоведы хранили смутное воспоминание о теории, согласно которой он воплощал народную волю, в действительности он был ставленником могущественной армии, утверждённым богом битв и удерживающим власть до тех пор, пока мог подавлять любого соперника-претендента. Распад Империи вследствие непрекращающихся военных усобиц был ускорен, но не вызван присутствием варварства как внутри, так и за пределами её рубежей. Для восстановления элементов порядка требовался компромисс между центральной и местной юрисдикцией, и вассал становился местным правителем, признающим верность далёкому суверену в большей или меньшей степени, смотря по обстоятельствам.

Между тем в условиях царившего повсюду беспорядка основная масса населения Западной Европы утратила свободу, отчасти через завоевание, отчасти из-за необходимости искать покровителя в смутные времена. Общественная структура Средних веков соответственно приняла иерархическую форму, которую мы называем феодальной системой. В этом доведённом до логического завершения воплощении принципа авторитета каждый человек, теоретически, имел над собой господина. Крепостной держал землю от своего лорда, тот от крупного сеньора, тот от короля. Король, согласно более полной версии этой теории, держал власть от императора, который получал корону от Папы, а тот от Святого Петра. Цепочка нисхождения была полной: от Вседержителя до последнего из крепостных.[1]

Однако внутри этого порядка рост ремёсел и торговли породил новые очаги свободы. Города, в которых люди заново усваивали уроки объединения для совместной обороны и устройства общих дел, получали хартии прав от сеньора или короля, а на континенте даже добивались полной независимости. Даже в Англии, где со времён Нормандского завоевания центральная власть была сильнее всего, корпоративные города стали во многих отношениях самоуправляющимися сообществами.

Город-государство возродился, и вместе с ним пришёл всплеск деятельности: возрождение литературы и искусств, повторное открытие античного знания, новое рождение философии и науки.

Средневековый город-государство превосходил античный в том отношении, что рабство не было необходимым элементом его существования. Напротив, принимая беглых крепостных и отстаивая их свободу, он мощно способствовал упадку более мягкой формы несвободы. Но, подобно античному государству, он был серьёзно и постоянно ослаблен внутренней борьбой группировок, и, подобно античному государству, он основывал привилегии своих членов не на правах человеческой личности, а на обязанностях гражданства.

Он знал не столько свободу, сколько «вольности»: права корпораций, закреплённые хартией; собственные права города как целого, гарантированные от посягательств короля или феодала и остального мира; права гильдий и ремесленных цехов внутри него; а права мужчин и женщин лишь постольку, поскольку те являлись членами подобных объединений.

Но подлинная слабость города-государства заключалась опять-таки в его изолированности. Он был лишь островком относительной свободы на границах или даже внутри феодального общества, которое с каждым поколением набирало силу. По мере улучшения путей сообщения и развития практических искусств центральная власть, особенно во Франции и Англии, начала брать верх над своими вассалами.

Феодальное своеволие и беспорядок были подавлены, и к концу XV века крупные объединённые государства, ставшие основой современных наций, уже существовали. Их возникновение повлекло за собой расширение и в некоторых отношениях улучшение общественного порядка; на ранних стадиях оно благоприятствовало городской автономии, подавляя местную анархию и феодальные привилегии. Но рост централизации в конечном счёте оказался несовместим с духом городской независимости и опасен для тех элементов политических прав, которые были завоёваны для населения в целом в результате прежних конфликтов между короной и её вассалами.

Таким образом, в Новое время мы вступаем с обществом, устроенным на вполне авторитарных началах: королевская власть верховна и тяготеет к произвольному деспотизму, а ниже короля простирается общественная иерархия от крупного земельного магната до подёнщика. По сравнению с более ранними формами общества достигнуто одно завоевание: основание пирамиды составляет класс, который по крайней мере пользуется личной свободой.

Крепостничество фактически исчезло в Англии, а в большей части Франции либо сошло на нет, либо свелось к некоторым тягостным повинностям, связанным с земельным держанием. С другой стороны, в Англии уже начался отрыв крестьянина от земли, заложивший основу будущей социальной проблемы, какой ей суждено предстать в этой стране.

Итак, современное государство отталкивается от авторитарного порядка, и протест против этого порядка, протест религиозный, политический, экономический, социальный и нравственный, есть историческое начало либерализма. Таким образом, либерализм предстаёт поначалу как критика, порой даже как разрушительная и революционная критика. Его негативная сторона на протяжении столетий остаётся главенствующей. Его задачей представляется не столько созидание, сколько разрушение: устранение препятствий, стоящих на пути человеческого прогресса, а не указание позитивной цели стремлений или возведение здания цивилизации. Он застаёт человечество угнетённым и стремится его освободить. Он видит народ, стонущий под произвольным правлением, нацию в порабощении у завоевателей, промышленное предприятие, стеснённое сословными привилегиями или подорванное налогами, и предлагает избавление. Повсюду он снимает давящий груз, сбивает оковы, расчищает завалы.

Но делает ли он столько же для того восстановления, которое потребуется, когда снос будет завершён? Является ли либерализм по существу своему созидательным принципом или лишь разрушительным? Имеет ли он непреходящее значение? Выражает ли он какую-то жизненную истину общественной жизни как таковой, или это временное явление, вызванное к жизни особыми обстоятельствами Западной Европы, и его работа уже настолько завершена, что он может довольствоваться передачей факела более новому и более созидательному принципу, сам же сойти с дистанции или, быть может, искать более отсталые земли для миссионерской деятельности?

Вот вопросы, на которые нам предстоит ответить. Заметим пока лишь, что обстоятельства его возникновения вполне объясняют преобладание критической и разрушительной работы, и из этого нельзя заключить об отсутствии созидательного потенциала. В действительности, будь то благодаря либерализму или благодаря консервативным инстинктам человечества, работа восстановления шла рука об руку с работой разрушения и от поколения к поколению становилась всё важнее.

Современное государство, как я покажу, во многом воплощает элементы либерального принципа, и когда мы увидим, каковы они и в какой мере они в действительности осуществлены, мы окажемся в лучшем положении для того, чтобы понять суть либерализма и решить вопрос о его непреходящей ценности.

[1] Это, разумеется, лишь одна сторона средневековой теории, но именно та, которая была ближе всего к фактам. Противоположный взгляд, выводящий власть правительства из воли управляемых, появился в Средние века отчасти под влиянием классической традиции. Но его главный интерес и значение в том, что он послужил отправной точкой для мысли более позднего времени. По данному предмету в целом читатель может обратиться к работе Гирке «Политические теории Средневековья» в переводе Мейтленда (Cambridge University Press) [Прим. пер.: Otto von Gierke, *Political Theories of the Middle Age*, trans. F.W. Maitland, 1900].

Глава II. Элементы либерализма

Я не могу предпринять здесь даже беглый очерк исторического хода освободительного движения. Я хотел бы лишь обратить внимание на главные пункты, в которых оно атаковало старый порядок, и на основополагающие идеи, направлявшие его продвижение.

## 1. Гражданская свобода

И логически, и исторически первым объектом атаки является произвольное правление, а первая свобода, которую необходимо обеспечить, есть право на обращение в соответствии с законом. Человек, не имеющий никаких юридических прав по отношению к другому и всецело находящийся в его распоряжении, с которым обращаются по его прихоти, является рабом этого другого. Он «бесправен», лишён прав. В некоторых варварских монархиях система бесправия подданных по отношению к королю временами проводилась вполне последовательно. В таких государствах мужчины и женщины, хотя и пользуясь обычными правами в отношении личности и собственности друг друга, не имели совершенно никаких прав, которые могли бы противопоставить королевской воле. Ни один европейский монарх или сеньор никогда открыто не обладал властью подобного рода, однако европейские правительства в разные эпохи и в различных областях осуществляли или притязали на власть, не менее произвольную по своей сути.

Так, наряду с обычными судами, которые предусматривают определённые наказания за определённые правонарушения, доказанные в ходе надлежащего судебного разбирательства, произвольные правительства прибегают к различным формам внесудебного ареста, задержания и наказания, зависящим исключительно от их собственной воли и усмотрения. Таков характер наказания «административным» порядком в России в настоящее время [Прим. пер.: имеется в виду практика административной ссылки в Российской империи начала XX в.]; заточения посредством *lettre de cachet* (королевского приказа об аресте) во Франции при *ancien régime*; всех казней по так называемому военному закону во времена мятежей и приостановления различных обычных гарантий немедленного и справедливого суда в Ирландии. Произвольное правление в этой форме стало одним из первых объектов атаки со стороны английского парламента в XVII веке, и эта первая свобода подданного была утверждена Петицией о праве, а затем снова Актом о Хабеас корпус [Прим. пер.: Петиция о праве (Petition of Right, 1628) ограничивала произвольные аресты и налогообложение без согласия парламента. Акт о Хабеас корпус (Habeas Corpus Act, 1679) гарантировал право задержанного на судебную проверку законности ареста]. Весьма показательно, что этот первый шаг к свободе в действительности представляет собой не более и не менее как требование закона. «Свобода людей при правительстве, — говорит Локк, подводя итог целой главе споров XVII столетия, — состоит в том, чтобы жить по постоянному правилу, общему для каждого члена этого общества и установленному учреждённой в нём законодательной властью».

Первое условие всеобщей свободы, иначе говоря, есть мера всеобщего ограничения. Без такого ограничения одни люди могут быть свободны, но другие будут несвободны. Один человек может делать всё, что пожелает, но у остальных не будет иной воли, кроме той, которую он сочтёт нужным им дозволить. Если взглянуть на это с другой стороны, первое условие свободного правления состоит в том, что это правление осуществляется не по произвольному решению правителя, а по установленным нормам закона, которым подчинён и сам правитель. Отсюда мы делаем важный вывод: между свободой и законом нет сущностного противоречия. Напротив, закон необходим для свободы. Закон, разумеется, ограничивает индивида; следовательно, он противоположен его свободе в данный момент и в данном направлении. Но в равной мере закон удерживает других от того, чтобы обращаться с ним по собственному усмотрению. Он освобождает человека от страха произвольного насилия или принуждения, и это единственный путь, более того, единственный смысл, в котором свобода *для всего сообщества* вообще достижима.

В этом рассуждении молчаливо предполагается один пункт, который не следует упускать из виду. Утверждая, что верховенство закона гарантирует свободу всему сообществу, мы предполагаем, что закон беспристрастен. Если для правительства существует один закон, а для подданных другой, один для знати и другой для простолюдинов, один для богатых и другой для бедных, то закон не гарантирует свободы для всех. Свобода в этом отношении предполагает равенство. Отсюда требование либерализма о такой процедуре, которая обеспечит беспристрастное применение закона. Отсюда требование независимости судебной власти для обеспечения равенства между правительством и его подданными. Отсюда требование доступной по стоимости процедуры и доступных судов. Отсюда упразднение сословных привилегий.[2] Отсюда со временем придёт и требование упразднить возможность покупать за деньги искусную защиту в суде.

## 2. Налоговая свобода

Тесно связан с правовой свободой и гораздо шире ощутим в повседневной жизни вопрос о налоговой свободе. Стюарты довели дело до кризиса в этой стране произвольным налогообложением. Георг III довёл дело до кризиса в Америке тем же безошибочным методом. Непосредственной причиной Французской революции стал отказ дворянства и духовенства нести свою долю финансового бремени. Однако налоговая свобода ставит более глубокие вопросы, нежели правовая. Недостаточно, чтобы налоги были установлены законом, применяемым всеобще и беспристрастно, ибо налоги меняются из года в год в соответствии с общественными нуждами. Если прочие законы могут оставаться неизменными на протяжении неопределённого срока, то налогообложение по самой природе своей должно быть гибким. Это вопрос скорее для исполнительной, нежели для законодательной власти. Поэтому свобода подданного в налоговых делах означает ограничение исполнительной власти не просто установленными и записанными законами, но более прямым и постоянным надзором. Она означает, одним словом, ответственное правление, и именно поэтому мы гораздо чаще слышали лозунг «Никакого налогообложения без представительства», нежели лозунг «Никакого законодательства без представительства». Таким образом, начиная с XVII века налоговая свобода, как стало очевидным, влечёт за собой то, что называют политической свободой.

## 3. Личная свобода

О политической свободе нам удобнее будет сказать позднее. Но здесь следует заметить, что существует и другой путь, которым можно к ней прийти и которым к ней фактически шли. Мы видели, что верховенство закона является первым шагом к свободе. Человек не свободен, когда им управляют другие люди; он свободен лишь тогда, когда подчиняется принципам и правилам, которым должно следовать всё общество, ибо подлинным хозяином свободного человека является сообщество. Но здесь мы лишь в начале пути. Закон может существовать, и попыток отвергнуть его, подобно тем, что предпринимали Стюарты, может не быть; и всё же (1) создание и поддержание закона может зависеть от воли суверена или олигархии и (2) содержание закона может быть несправедливым и угнетающим по отношению к некоторым, ко многим или ко всем, кроме тех, кто его создаёт. Первый пункт возвращает нас к проблеме политической свободы, которую мы откладываем. Второй открывает вопросы, занимавшие значительную часть истории либерализма, и чтобы разобраться в них, нам необходимо спросить: какие типы законов воспринимались как особенно гнетущие и в каких отношениях было необходимо требовать свободы не просто через закон, но путём отмены дурных законов и тиранического управления.

Прежде всего существует сфера так называемой личной свободы, область, которую труднее всего определить, но которая была ареной самой ожесточённой борьбы страстей и глубочайших чувств человечества. В основе лежит свобода мысли, свобода от инквизиции в отношении убеждений, которые человек формирует в собственном сознании[3], та внутренняя цитадель, где, если где-либо вообще, индивид должен быть полновластным хозяином. Но свобода мысли мало чего стоит без свободы обмениваться мыслями, поскольку мысль есть преимущественно продукт социального взаимодействия. Поэтому вместе со свободой мысли идут свобода слова, свобода письма, печати и мирной дискуссии.