Бог, которого люблю

В Твоей книге записаны все дни для меня назначенные, когда ни одного из них ещё не был.

Псалом 138:16

Пролог

«Ещё многое имею сказать вам, но вы теперь не можете вместить. Когда же придёт Он, Дух истины, то наставит вас на всякую истину; ибо не от Себя говорить будет, но будет говорить, что услышит, и будущее возвестит вам».

Иоанн. 16: 12,13.

Родители рассказывали, что, едва родившись, я тяжело заболел, мой организм не принимал никакую пищу. Как только мать начинала кормить меня грудью, появлялась сильнейшая рвота. Все средства, предлагаемые врачами, не помогали. Я настолько ослабел, что посинели руки и ноги. Отец даже раздобыл где-то гробик, который и стоял у моей кроватки. Я был третьим ребёнком в семье. Моей старшей сестре Рите к тому времени исполнилось десять лет, а вторая моя сестрёнка умерла от воспаления лёгких, когда ей было всего два месяца от роду, случилось это во время войны в 1943 году. Я и не должен был родиться. Смерть второй дочери так подействовала на родителей, что они решили не иметь больше детей.

После войны, как напасть, на глазу моей матери стало расти бельмо. Врачи ничего не могли поделать, говорили, что она может ослепнуть.

И вот одна пожилая женщина посоветовала ей: «Роди ребёнка, и у тебя всё пройдёт. Маленький спасёт тебя».

Мама впустила её слова в сердце. И, действительно, как только я родился – бельмо исчезло.

Казалось бы, всё произошло так, как предсказала женщина. Сказав «маленький», она даже предвидела, что родится мальчик. Но почему же она не предупредила о болезни? Мама была в отчаянии. К тому же, в это время приехала одна наша родственница. Увидев меня, она сказала: «Он не жилец».

С этого дня меня перестали выносить из дома, боялись кому-либо показывать. Я настолько ослабел, что даже не плакал.

В эти дни к нам зашёл один из друзей моего отца. Он захотел взглянуть на меня, вошёл в комнату, где я лежал, взял на руки и, подняв, сказал: «Да вы что? Смотрите, какой длинный парень! Он будет жить!»

Мама удержала его слова в сердце. Наверное, на следующий же день они и побудили её пойти погулять со мной на скверик, который находился недалеко от нашего дома. На скверике разговорилась со старушкой, и та посоветовала ей давать мне рисовый отвар, сказав при этом: «Даст Бог, выживет».

Мама всё сделала по её слову. Мало по малу, я стал принимать пищу и выздоровел. В семье все считали, что я живу благодаря рисовому отвару.

Родители никогда не говорили о Боге, будто Его не существовало. Может быть поэтому, когда мама много раз рассказывала о моей болезни и выздоровлении, мне ни разу не пришло на ум задать себе вопросы: а что если Бог есть, и Он содействовал моему выздоровлению, хотел нам этим что-то показать, что-то открыть?

Сейчас я знаю: Господь предвидел, что пройдут десятилетия, прежде чем нас коснётся Дух истины, и мы зададим себе эти вопросы. Поэтому Он и запечатлел в наших сердцах все случившееся как притчу, в которой есть тайна, требующая отгадки, и поэтому её невозможно забыть: смертельная болезнь, крошечный сквер, на нём памятник Сталину, указывающий путь в будущее, неприметная старушка, откуда-то появившаяся в самый нужный момент… И над всем этим две невидимые силы, противоборствующие друг другу. И оружие их – Слово. И слово, впущенное в сердце – грань между жизнью и смертью.

Впервые услышал эту историю лет в пять, когда начал что-то понимать. По благодати Божьей понял, что хотел нам сказать Господь лишь через десятилетия. В этой истории – обещание Господа Его присутствия в нашей дальнейшей жизни, в ней залог, что в Своё время Он откроется нам, призовёт к Себе, изменит наши помыслы.

Последующее повествование и есть рассказ о том, как Он это сделал. Как Он, дав нам полную свободу выбора, в то же время, оставаясь верным Своему обещанию, всё содействовал к тому, чтобы мы, как драгоценное сокровище нашли Его присутствие в нашей жизни. Нашли и изумились ему, как прекрасному солнечному дню после долгих, долгих лет жизни в ночи.

Когда кончается детство

«Всему свой срок и своё время под небесами».

Екклесиаст. 3:1.

Воспоминания о далеком прошлом. С чем сравнить их? Пожалуй, с видениями, которые возникают посреди огромного озера. Над водой поднимается туман, сквозь него пробиваются лучи восходящего солнца. Берег и островки на озере то появляются, то исчезают. И невозможно определить, что находится ближе, что дальше, что увидел раньше, что потом.

Детство… Стоит только подумать о нем, закрыть глаза, – вижу наш домик, сад с беседкой, ветвистый тополь. Во дворике за домом отец что-то мастерит на верстаке. Слышу голос матери. Она зовет меня домой. Это значит, футбольный матч с соседскими мальчишками окончен.

Детство… Нежные и ласковые руки мамы. Они сажают меня на колени, обнимают, глядят, снимая всякую боль. Перед сном, в темной комнате, чувствую себя беззащитным трусишкой. Почему-то приходит мысль, что мама уже старенькая, скоро может умереть. В страхе зову ее, беру за руку и, не отпуская, засыпаю.

Что еще запомнилось маленькому человечку? Огромные, выше его роста колеса громадного грузовика. На нем работал отец. Помню чердак, захламленный сарай, в нём отцовские инструменты.

Запомнился день, когда умерла бабушка. Дом был полон слез и печали…

Неизвестно откуда и почему, но уже в ранние детские годы у меня появилась мечта найти настоящего друга – доброго и справедливого, который рассказывал бы о том, чего не знаю.

Рязанчик – первый друг детства. Он жил в доме через улицу, был постарше и крепче меня. Иногда, ни с того ни с сего, не сказав ни слова, пускался бежать. Я почему-то не хотел лишаться его общества, мчался за ним, но догнать не мог, останавливался и от обиды плакал.

Не могу припомнить, чтобы у меня были какие-то игрушки, кроме футбольного мяча еще с надувной камерой и коньков, которые прикручивались к валенкам.

Сколько лет прошло, а как сейчас вижу, отца Рязанчика, его дядьёв. Они стоят вокруг полянки и смотрят как мы, один на один, сражаемся в футбол, изо всех сил норовим забить гол друг другу. Несмотря на малый возраст, мы уже пытаемся применять какие-то приёмы, играем азартно. Меня подогревает присутствие зрителей, а Рязанчика – ещё и желание во что бы то ни стало избежать отеческого щелчка, который иногда получал, если проигрывал.

Мне еще нет шести лет. По желанию родителей учусь играть на аккордеоне. Быстро запоминаю расположение нот между линейками. Через полгода играю уже двумя руками с десяток популярных в то время мелодий. Настоящего влечения к музыке у меня не было, душа к ней никогда не лежала. Зимой душа моя была на катке, который мы с Рязанчиком заливали, таская воду из ближайшей водопроводной колонки, а летом летала рядом с мячом, который мы гоняли до одури.

А вот еще эпизод из далекого далека. Мне чуть больше шести лет, старшая сестра моего приятеля по детству Милка – а ей уже около девяти лет – обучает нас в сарае запретным забавам. Очень скоро родители заподозрили неладное. Мама устраивает мне мягкий допрос. Я долго не сознаюсь: стыдно. В конце концов, выдавливаю признание. Милка тут же исчезает из моей жизни. Мы даже стараемся избегать друг друга.

До поры до времени живет маленький человечек, ни о чем не задумываясь. Период такого счастливого неведения, наверно, и есть детство. Когда же оно кончается?

Нет, для меня детство, может быть, и не кончилось после того случая. Оно оставалось таким же беззаботным, да только в подсознании появилась бесконтрольная кнопка. Порой она нажималась сама собой, и я погружался в порочные мечты. Когда взрослые в моем присутствии касались в разговоре той самой, запретной для детей темы, чувствовал, как предательски краснею.

Начало весны 1953 года. Старенький дребезжащий репродуктор-тарелка объявил о смерти Сталина. Сестра – а ей к тому времени было 16 лет – поехала на его похороны, вернулась без обуви: потеряла в давке. У меня же смерть Сталина не только не вызвала каких-либо чувств, но даже не пробудила детского любопытства. В школу еще не ходил, а дома о нём почему-то не говорили.

Вот о евреях, на которых в те годы развернулось ужасное гонение, говорили много.

Жили мы в Лосиноостровском – городке в нескольких километрах от Москвы. До войны он занимал одно и первых мест в Подмосковье по плотности проживания евреев. Почему-то я очень боялся оказаться этим самым евреем. Даже несколько раз пытал родителей: «А мы не евреи»?

Помню даже такой случай. Как-то раз спросил отца:

– Пап, а когда мы купим телевизор?

– Телевизоры покупают только евреи, – ответил отец.

Я понял это так, что у евреев много денег.

Вскоре после этого разговора к нам зашёл приятель отца. Я точно знал, что он был евреем. И когда они при мне разговаривали, отец сказал: «Скоро мы тоже купим телевизор».

Я стоял рядом с отцом, тут же потянул его за рукав и спросил: «А мы, что – тоже евреи?»

Нет, мои родители не были евреями, для них нашли другие ярлыки – «бывшие» и «лишенцы».

Мой дедушка со стороны мамы, Мартын Кондратьевич, до 17 года служил в жандармерии. За это его и всю семью лишили гражданских прав. Его жена, моя бабушка была литовка. Чтобы как-то прокормить троих детишек, среди которых была и мама, бабушка ходила по вагонам пригородных поездов, меняла всякие вещи на еду или попросту просила милостыню. Мама с девяти лет уже работала – стегала одеяла.

Моя бабушка со стороны отца – немка, жила в Германии. В начале века приехала навестить родственников в Польшу, которая входила тогда в состав России. Там познакомилась с русским офицером, который влюбился в нее до безумия и, несмотря на протесты родни возлюбленной, увез в Россию, где и женился на ней. Звали его Михаил Николаевич Горовой. Это мой дедушка. Меня назвали в память о нём. Он был из дворян. Его отец, мой прадед, был даже предводителем дворянского собрания какого-то уезда на Украине.

Дедушка и его семья избежали участи других таких же «бывших», не стали «лишенцами» только потому, что он сразу же добровольно принял сторону советской власти. Передал ей наследственное имение, все недвижимое имущество, которым владел, сдал все драгоценности. За это власть разрешила ему работать по специальности – инженером на пороховом заводе. А еще через какое-то время, в награду за хорошую работу, учитывая, что он сдал государству имение, ему дали жилье под Москвой – маленький домик. До революции это была конюшня. В этом домике дедушка и умер в 1939 году.

Бабушка собиралась уехать к братьям в Америку, уже подготовила все документы для выезда, да Вторая мировая война перечеркнула все её намерения. Америка так и осталась страной ее мечты…

В тридцатые годы по всей стране искали «врагов народа», прежде всего, среди «бывших». Мой отец, поступил было в какой-то институт, но решил «не высовываться», бросил учебу, пошел в школу шоферов. Там и познакомился с мамой. Звали их Софья и Владислав. Ей было двадцать, ему – двадцать пять.

Отечественная война спутала их планы, мечты. Отец всю войну колесил по фронтовому бездорожью, подвозил к передовой снаряды, вывозил в тыл раненых.

Мама тоже работала шофером, но только в тылу, в подмосковном городке развозила по булочным хлеб, который выдавали тогда строго по карточкам. Машина была допотопной. В народе ее называли «газик» или «полуторка». В годы войны бензина не хватало даже для фронта, и российские умельцы изобрели для грузовиков специальные газогенераторы, похожие на две высокие круглые голландские печки. Они крепились по бокам машины между кабиной и кузовом; топливом служили древесные чурки.

Вот на такой «печке с мотором» мама проработала всю войну. Летом еще работать было терпимо, а вот зимой… Темнеет рано, светает поздно. В целях маскировки фары включать запрещено. Снежные заносы, морозы, метели. Про отопление кабины понятия не имели, «дворников» – стеклоочистителей – просто не существовало. В снегопад, в метель приходилось часто останавливать машину, протирать лобовое стекло рукавицей. В дверцах, вместо стекол – фанера. Чтоб вовремя выехать на линию, мама вставала в четыре часа ночи. Промерзший мотор надо было сначала разогреть, залить в радиатор несколько ведер горячей воды, затем завести вручную металлической рукояткой.

Когда мама бывала в хорошем настроении, она рассказывала мне о полуторке, одновременно показывая, какие движения ей приходилось делать, чтобы управлять этой машиной. Слушая ее, думал: «Я-то уж точно, никогда не буду развозить хлеб по магазинам».

Позже, уже в сознательные годы, наблюдая за мамой, задавал себе вопрос: как же так получилось, что она стала шофером?

По виду – а она была почти седой к тому времени – можно было предположить, что она врач или учительница. Наш домик стоял на улице, ведущей к рынку, и не проходило дня, чтобы кто-нибудь из ее знакомых не заходил передохнуть или попросту излить душу. Каждого она терпеливо выслушивала, для каждого находила нужные ему слова.

Есть люди, глядя на которых, сразу понимаешь: они знают, что такое лишения, несправедливость, боль. Но зло на обидчиков не хранят в душе, и поэтому их доброта особенная. Она – их сущность.

Такой была моя мама.

Как и у всех в стране, послевоенная жизнь моих родителей оказалась тяжелой. Зимой 1947 родился я. Из рассказов родителей знаю, что в тот год в России свирепствовал страшный голод. Они его пережили. Наверное, потому что верили в лучшее будущее. Однажды отец подсмотрел место, где разгружали муку. Ночью они с мамой ходили подбирать то, что случайно просыпалось. Из этой мучной пыли, смешанной с землей, стряпали лепешки, называли их «тошнотики». Родители рассказывали, что как раз в это время я заболел очень тяжело, они думали, не выживу.

Вернувшись с фронта, отец уволился с почтамта, где работал шофером до войны и поступил на другую автобазу, где зарабатывал больше. Ведомственное жилье – две комнатки барачного типа – надо было освобождать.

Отец с мамой решили переехать к бабушке. Здесь-то и начались их злоключения.

Годом раньше бабушкина подруга попросила приютить её сына с семьей. Член партии, он получил какой-то пост в Москве, и ему временно требовалось жилье. Теперь же, когда Кругляков (так звали постояльца) узнал, что ему надо освободить комнату для моих родителей, он заявил, что по документам все права на дедушкин дом принадлежит ему.

Скорее всего, Круглякову уже выделили квартиру, и после долгих уговоров он согласился… продать бабушке ее же дом.

Но на такую покупку не было денег. Лишь к концу года, когда подошёл срок освободить ведомственное жилье, необходимые деньги родители собрали. В назначенный день они пришли к Круглякову, но тот под разными предлогами денег не взял, попросил зайти в конце недели. А на следующий день правительство объявило денежную реформу. Собранные с таким трудом деньги превратились в пустые бумажки.

Родители не имели иного выхода, как вновь собирать деньги. Они продали все, что можно было, залезли в долги, но половину того, что требовал Кругляков, теперь уже в новых деньгах – отдали.

1948 год наша семья встречала уже в собственном доме – в том самом, который подарила дедушке советская власть. Полы в домике были настланы прямо на землю, а притолоки настолько низкие, что взрослым приходилось пригибаться.

– Пусть меня расстреляют, но отсюда никуда уже не уйду, – сказала тогда мама и разрыдалась.

Чтобы избавиться от долга, она поступила на тяжелую работу – развозить продукты по магазинам. Однажды несла мешок сахару, поскользнулась и упала в подвал, повредила позвоночник. Больше полугода пролежала в больнице.

Новую работу нашла полегче: два-три раза в неделю подвозила фильмы в городской кинотеатр. В свободное время возилась в саду, собирала неплохие урожаи помидоров, яблок, продавала на рынке. В семье появился относительный достаток.

И отцу повезло. На автобазу, где он работал, пришли огромные грузовые машины – американские МАКи. Отец был не только опытный шофер, но и хороший автомеханик, поэтому одну из трёх машин доверили ему. Зарплата сразу увеличилась вдвое. Отец даже купил автомашину «Москвич», и мы всей семьёй съездили на ней в Крым.

Однако долго удержаться на выгодной работе отцу не удалось. У шоферов автобазы возник какой-то конфликт с начальством. Они попросили отца, как ветерана войны, самого грамотного среди них и авторитетного, выступить на общем собрании и открыто сказать о несправедливости. Отец выступил, но никто из тех, кто просили об этом, его не поддержали. Его уволили.

Из праздников, которые отмечали в нашем доме, больше всего запомнились Новый год и Пасха. Хорошо помню мой первый Новый год. Я долго ждал Деда Мороза, который должен был принести мне подарок, и, не дождавшись, уснул. Утром под ёлкой увидел коньки, о которых мечтал. Мама объяснила, что это Дед Мороз принёс коньки, но она не стала будить меня.

На Пасху мама всегда готовила очень вкусную рыбу в маринаде и разноцветные яички. Все в нашей семье чокались пасхальными яичками и говорили: «Христос воскрес! Воистину воскрес!».

Для меня эти слова ничего не значили, звучали как зарифмованная присказка. Никто никогда не объяснял, кто такой Христос, что значит – «воскрес», сам же никого не спрашивал об этом ни дома, ни в школе.

Не припоминаю, чтобы отец интересовался моими взглядами на жизнь или спрашивал, как мне живется, о чем думаю, о чем мечтаю. Никогда при мне не распространялся о смысле жизни, что в ней плохо, что хорошо. И уж никогда ничего не говорил о советской власти, о своем отношении к ней, о её политике. Не критиковал и не хвалил.

Но зато я слышал много раз, как в разговоре с приятелями, с мамой, отец говорил: «А вот в Америке…» Смысл дальнейшего сводился к тому, что там все хорошо, во всяком случае, лучше, нежели у нас. Не знаю, что способствовало появлению у него таких взглядов, то ли отличный американский грузовик, на котором он работал, то ли письма, которые до войны получала бабушка из Америки от своих братьев. Но именно слова отца – «А вот в Америке» – посеяли в моем еще детском сознании мечту об этой стране, о другой жизни. Эта мечта исподволь влияла на мое мировосприятие. Невольно смотрел на жизнь, на все, что меня окружало, что делал сам – как бы под другим углом зрения…

Первые школьные годы пролетели быстро и беззаботно. Ребенок я был послушный, учился старательно. Учителя говорили родителям, что я очень способный мальчик. И действительно, учеба давалась мне легко и в общеобразовательной школе, и в музыкальной, где я учился игре на баяне.

Во многих учебных группах мне пришлось заниматься впоследствии, но, удивительно, – имена, лица однокурсников по институту стерлись, растворились в памяти. А вот ребят, с которыми пошел в первый класс, помню почти всех до одного. По именам, по фамилиям. Они навсегда остались для меня мальчишками и девчонками.

Ну как забыть Леньку и Гуся? Они жили в ближайших переулках. Мы часто мерялись силами. Однажды, после моего хвастливого утверждения, что смогу один справиться с ними обоими, они повалили меня и натерли снегом лицо…

Не забыть и Наташу – мою первую любовь. Никогда не заговаривал с ней на переменках, но каждый день после уроков провожал домой, плелся следом метров за сто. Она прекрасно училась, лишь по истории имела четверку. Часто учительница, после ее ответа у доски, спрашивала: «Кто может дополнить?» Сидя за последней партой и держа перед глазами раскрытый учебник, я был в постоянной готовности, поспешно поднимал руку и всякий раз дополнял Наташку, за что получал пятерку.

В первых четырех классах считался отличником, учителя ставили меня в пример, и я невольно сознавал себя лидером класса…

Детство для меня закончилось неожиданно, в один день. Придя первого сентября в школу, я сразу же узнал, что в нашем классе, теперь уже пятом, появились шесть второгодников. Они были крепче, выше меня ростом и почти все враждебно настроены.

Был у них и свой лидер – Женька. Ниже всех ростом, но именно он определял, что правильно и что неправильно.

После второй или третьей перемены он, определив во мне что-то ему не нравящееся, предложил «стыкнуться» один на один после уроков на школьном дворе.

Возможно, Женька был под впечатлением произведений Пушкина и Лермонтова, которые уже читал в пятом классе, и где описывались многочисленные поединки, и для него стыкнуться один на один было игрой в дуэль. Впоследствии не раз слышал от него слова «честь», «как дворянин».

Прежде доводилось участвовать в мальчишеских потасовках, и не однажды. Обычно проигрывал тот, кто оказывался внизу, на лопатках. Но в этот раз Женька вызвал меня на поединок, да ещё при всем классе, и это слышала Наташа, к которой был неравнодушен.

До этого никогда, никого не бил кулаком в лицо. Мой кулак просто не мог сжаться для удара, мозг категорически отказывался подать эту команду. Однако отказаться стыкнуться, не пойти драться не мог. Класс мог подумать, что я трус, боюсь, пожалуюсь учительнице, либо родителям. И я принял вызов.

Кончилось все довольно быстро. Мне удалось навязать Женьке приёмы обычной мальчишечьей борьбы. Мы сцепились, и он не мог пустить в ход свои кулаки.

Но, изловчившись, всё-таки ударил меня ногой в живот. Я упал, корчась на земле от боли, как рыба широко открытым ртом, пытался глотать воздух. Только потом я узнал, что этот приём называется удар под дых.

Не помню, как пришел домой, что делал в тот день, помню только тоску и страх, что завтра все может повториться.

После той «дуэли» ужасно боялся и ненавидел Женьку. Проходя мимо его дома, всякий раз думал: «Вот если бы его квартира взорвалась вместе с ним. А еще лучше – если бы он вообще исчез из моей жизни».

Дома тщательно скрывал от родителей свои школьные проблемы. Если бы мама появилась в школе, весь класс сразу понял, что я пожаловался. Для меня это был бы позор.

Наверное, как раз в это время, часто повторяемые матерью слова, что надо хорошо себя вести и учиться, быть хорошим мальчиком, стали казаться мне оторванными от реальности, вызывали раздражение.

Каждый день, идя в школу, я считал, что у меня есть дела поважнее, напряжённо решал задачу, как избавиться от страха и унижения.

Я по-прежнему продолжал учиться в музыкальной школе. Душа моя, как говорят музыканты, никогда не пела, и из всех, необходимых для занятий музыкой способностей, я обладал лишь одной: пальцы необыкновенно быстро передвигались по клавишам. Тем ни менее, меня считали лучшим учеником, и непременно включали в ежегодные концерты, которые проходили весной в малом зале Театра Советской Армии.

В тот трудный год, когда я учился в пятом классе, после отчетного концерта нас развозили по домам родители, имевшие машины. Мне, оказалось, по пути с одной девочкой, и нас высадили вместе. Она была еврейкой, и старше года на два или даже на три.

Я знал, что родителей нет дома, и мне вздумалось пригласить ее поиграть в настольный теннис. Для этого мы использовали большой обедненный стол, который еще и раздвигался.

Совсем не помню, как мы играли и даже ее имени не помню, но навсегда запомнил, о чем говорили. Она заметила мое подавленное состояние и спросила, что со мной. Конечно, я не стал подробно рассказывать о своих невзгодах, сказал только, что в моей жизни наступила мрачная полоса, и длится она уже почти полгода.

– Знаешь, – сказала она, – всему свое время в жизни: время печали и время радости, и ты еще много раз убедишься, что не от нас это зависит.

Это было для меня откровением. До сих пор дома и в школе все внушали как раз обратное: мол, моя жизнь, моя судьба зависят только от меня. Я верил, что оно так и есть. Если, например, подготовлюсь к уроку, получу хорошую оценку, а если нет – двойку.

С той девчонкой я никогда больше не виделся, но слова ее подействовали на меня, как если бы кто-то внезапно открыл форточку в душной комнате, и я ощутил дуновение свежего воздуха.

Учиться в компании с ребятами, влившимися в наш класс, стало необыкновенно легко. У доски они часто молчали, и потому учителя закрывали глаза на то, как я медленно шел к их столу с учебником в руках, по пути готовясь к ответу. Ставили четверку, наверное, в пример новичкам, чтобы и они хоть что-то говорили.

Моя энергия на уроке уходила на то, чтобы всем подсказывать, помогать списывать контрольные и придумывать различные оправдания за тех, кто не приготовил домашнего задания.

Среди учителей укоренилось мнение, что я очень способный, они открыто говорили об этом родителям.

Поводом для такого мнения стал один эпизод на уроке литературы.

Я сидел на задней парте, читал какой-то приключенческий роман, изредка поглядывая на учительницу. Заметил, что она наблюдает за мной, значит, в конце урока обязательно вызовет к доске и станет задавать вопросы по новому материалу. С этого момента я лишь делал вид, что увлечённо читаю, даже изображал на лице эмоции. На самом же деле внимательно вникал в то, что говорила Галина (так звали мы её про себя). Конечно, когда она вызвала меня, ей показалось невероятным, что я подробно изложил суть того, что она рассказывала.