Моя любимая мышь

Моя любимая мышь

Глава 1. Дорога

Андрей открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок.

За окном уже было утро. Не яркое летнее, которое сразу вытаскивает человека из сна и куда-то гонит. Осеннее. Спокойное.

Свет пробивался сквозь неплотно закрытые шторы и ложился на пол длинными полосами. Солнце то появлялось, то снова уходило за тонкие облака. Начало осени — лето вроде ещё здесь, а воздух уже знает, что всё меняется.

Он повернул голову к часам.

Девять двадцать.

Улыбнулся.

Нормально.

Сегодня можно было не торопиться.

Заказы, висевшие на неделе, были закрыты. Оборудование, которое нужно было запустить, работало. Одному клиенту он восстановил блок управления, у другого разобрался с механизмом, который на предприятии уже собирались списывать.

Третий ещё вчера с сомнением спросил:

— Ты уверен, что оно вообще заработает?

Андрей пожал плечами.

— Если нет, значит, найдём почему.

Он не любил обещать невозможное. Если брался — делал.

Работа была всегда. Пока есть руки, голова и люди, способные угробить исправный механизм, механик без заработка не останется.

А люди, надо признать, старались.

Андрей зарабатывал хорошо. Не потому, что деньги сами к нему липли, — просто много работал и умел то, за что платили.

Содержать две квартиры, машину и собственную жизнь стоило денег. Родительскую квартиру он не сдавал и сдавать не собирался. Поэтому к деньгам относился спокойно: есть возможность заработать — заработает.

Хвататься за всё подряд необходимости не было. Он мог выбирать.

Вот это в деньгах нравилось ему больше всего.

Свобода.

Ночевал он не у себя.

После тяжёлой недели Андрей приехал в родительскую трёшку, выключил телефон и остался. Такое случалось нечасто, но именно сюда он уходил, когда хотелось, чтобы никто не искал и ничего не требовал.

Своя однокомнатная квартира была другой: современной, удобной, устроенной им самим. Там была обычная жизнь — друзья, работа, женщины.

Родительская квартира оставалась другой.

Он ещё немного полежал, потом всё-таки поднялся и босиком прошёл на кухню.

Квартира встретила привычной тишиной.

Не пустотой.

Именно тишиной.

Он давно научился различать эти вещи. Пустота давит, заставляет включать телевизор хотя бы ради чужих голосов. Тишина ничего не требует. Может быть уютной. Может быть тяжёлой.

Смотря с чем в ней остался.

Андрей достал турку, насыпал кофе, налил воды и поставил на плиту.

Через несколько минут кухня наполнилась густым тёплым ароматом кофе.

Он остановился у стола с кружкой в руке.

Запахи почему-то хранили память лучше фотографий.

Кофе.

Свежий хлеб.

Дерево старой мебели.

И радио.

У них дома по утрам всегда звучало радио.

Отец включал его первым. Каждое утро. Даже в выходные. Негромко — просто чтобы где-то на фоне шёл человеческий голос, музыка, новости, какая-нибудь старая передача, которую он слушал годами.

Мать обычно ворчала:

— Ну зачем с утра? Люди ещё спят.

Отец смеялся:

— Дом должен просыпаться.

И дом действительно просыпался.

На кухне звенела посуда. Что-то кипело. Мать открывала шкафчики, ставила чашки, возилась у плиты. Отец сидел за столом, поправлял очки, слушал ведущего и обязательно находил повод прокомментировать всё услышанное. Иногда спорил с радиоприёмником так серьёзно, будто тот мог ему ответить.

Андрея это тогда раздражало.

Как любого подростка.

Родители слишком много говорили, слишком много спрашивали, слишком много присутствовали в его жизни.

Куда пошёл?

Во сколько вернёшься?

Почему куртка опять лежит чёрт знает где?

Хотелось пространства.

Свободы.

Он её получил вполне обычным способом.

Бабушки не стало примерно тогда, когда Андрей вернулся из армии и начал работать. Её однокомнатная квартира досталась ему.

Родители были живы, отношения оставались хорошими, но жить отдельно казалось совершенно естественным. Он собрал вещи, переехал и очень быстро привык к тому, что дома всё лежит так, как удобно ему.

Ну или не лежит.

Тоже его дело.

Через несколько лет свобода приобрела совсем другой смысл.

Родители однажды вышли из дома вдвоём и больше в него не вернулись.

У отца была научная конференция за границей. Профессор, человек, большую часть жизни проведший между кафедрой, студентами и бесконечными докладами, вдруг настоял, чтобы мать поехала с ним.

— Хватит всё откладывать, — сказал он тогда. — Хоть посмотрим что-нибудь вместе, кроме аэропорта и гостиницы.

Они улетели.

И не вернулись.

Авиакатастрофа оставила после себя слишком много официальных слов и почти ничего, с чем можно было проститься по-человечески.

Саму новость Андрей вспоминать не любил.

Не потому, что не пережил.

Пережил.

Человек вообще способен пережить гораздо больше, чем ему кажется. Потом встаёт утром, чистит зубы, отвечает на телефон, едет работать.

Вот это сначала и удивляет больше всего.

После их смерти квартира не стала музеем.

Андрей менял то, что требовало замены: проводку, сантехнику, технику, матрас. Но хорошие вещи не выбрасывал только потому, что они старые.

В гостиной стоял кожаный диван — мягкий, потемневший, с мелкими царапинами на подлокотниках. Поскрипывал и всё равно был удобнее половины новых.

Тяжёлый стол из тёмного дуба пережил несколько ремонтов и одну глубокую царапину, которую Андрей оставил ещё пацаном.

Высокие резные книжные шкафы занимали почти всю стену. В отцовском кабинете остались книги, атласы, словари, старые издания, лампа и два глобуса.

Японскую вазу когда-то привезла мать.

— Она нам необходима.

— Для чего?

— Красиво.

Отец кивнул:

— Аргумент.

На кухне стоял старый импортный радиоприёмник, который отец привёз из Германии после лекций. Радио до сих пор работало.

Когда-то Андрей помогал его переставлять и ворчал на вес.

— Хорошая вещь не бывает тяжёлой, — сказал отец.

— Это как?

— Вырастешь — поймёшь.

Андрей тогда ничего не понял.

Сейчас подозревал, что старик просто не хотел тащить радио один.

Уголок рта дёрнулся.

Вот ведь профессор.

Мать была ботаником, работала в университетской среде и любила растения. После неё в квартире остались большой фикус Бенджамина, сансевиерия и ещё несколько горшков — не джунгли, просто часть дома.

У Андрея они каким-то образом выжили. Со временем он запомнил, когда полить, где повернуть к свету и что подрезать, если начинало сохнуть.

Квартиру он сохранял не потому, что хотел заморозить прошлое.

Просто здесь были хорошие вещи, хороший дом и тишина, в которой никто его не искал.

Он подошёл к окну.

Во дворе уже шла своя жизнь. Кто-то прогревал машину. Женщина тащила ребёнка за руку, ребёнок упирался. Сосед снизу курил у подъезда и что-то горячо объяснял собеседнику по телефону. Дворник сгребал первые листья в кучку, которую через десять минут снова разнесёт ветром.

Всё было правильно.

И у него всё было правильно.

Ему было тридцать шесть.

Большинство ровесников давно жили по семейным расписаниям: дети, школы, кредиты, жёны, ремонты, отпуска. Кто-то жаловался на тёщу, кто-то мечтал хотя бы один вечер провести в тишине.

Андрей над ними ржал.

Они в ответ интересовались, не пора ли ему наконец перестать изображать вечного холостяка.

Нет.

Не пора.

Собственная жизнь его устраивала. Работа, друзья, машина, возможность распоряжаться собой и своим временем.

Отец когда-то сказал:

— Лучше быть одному, чем вместе с кем попало.

С возрастом эта фраза нравилась Андрею всё больше.

Однажды он спросил:

— А вы с мамой долго встречались?

Отец задумался.

— Две недели.

— Ты её хоть узнать успел?

— Я сразу понял, кого встретил. Что мне ещё год проверять?

Из соседней комнаты донеслось:

— Не слушай его! Он три дня собирался пригласить меня в кино!

— Я работал! — отозвался отец.

Потом посмотрел на Андрея:

— Видишь? До сих пор помнит.

Андрей тогда рассмеялся.

Семейная байка.

Так ему казалось.

У родителей любовь никогда не была громким словом. Она была в том, как отец ставил матери чашку именно туда, куда ей удобно, и как мать по одному движению понимала, что он устал.

Они могли спорить, сердиться, хлопать дверьми, но вечером всё равно оказывались за одним столом.

Вот это Андрей понимал.

А бесконечные игры взрослых людей — кто кому должен позвонить первым, кто кого заставит ревновать, кто чего добивается молчанием и намёками — раздражали его почти физически.

Женщин в его жизни хватало.

Случайных — почти не было.

Не из высокой морали. Андрей просто не любил случайностей там, где последствия были вполне настоящими. Женщина, которую впервые увидел два часа назад за соседним столиком, могла быть сколько угодно красивой — желания проверять, что ещё прилагается к этой красоте, обычно не возникало.

Уж лучше не сегодня.

Не последний день живём.

Иногда всё складывалось проще с женщинами замужними.

С теми, кому от него тоже ничего не требовалось, кроме нескольких встреч, хорошего секса и возможности ненадолго выпасть из собственной правильной жизни.

Мужей они бросать не собирались.

Андрей никого уводить тоже.

Удобно?

Удобно.

Благородно?

Он усмехнулся.

Мачо, блядь.

Зато без утреннего:

«А что мы сегодня делаем?»

Вот это загадочное «мы» Андрей не любил особенно.

Кофе — пожалуйста. Завтрак — если в холодильнике что-нибудь есть. Можно ещё раз забраться в постель, если обоим хочется.

Но почему из вчерашнего «нам хорошо» утром вдруг должен возникнуть совместный план на субботу?

С какой стати?

Секс и совместную жизнь он различал прекрасно.

И взрослые вещи предпочитал не пускать на самотёк — ни женщин, ни защиту, ни возможные последствия.

В свою однушку женщин он приводил.

В родительскую трёшку — ни одну.

Не из священного запрета.

Просто не хотел.

Андрей отпил кофе и мельком увидел своё отражение в стекле.

Красавцем он себя не считал.

Он вообще редко думал о собственной внешности. Знал, что женщины смотрят. Знал, что выглядит хорошо. Этого хватало.

Высокий, крепкий, широкоплечий. Не качок и не человек, который живёт в спортзале. Тело сделали работа и привычка постоянно быть в движении.

Сильные руки механика. На пальцах — мелкие следы старых порезов, ладони жёсткие.

Русые волосы чуть длиннее, чем принято у тех, кто стрижётся «под машинку». Слегка вились и постоянно падали на лоб. Андрей машинально отбрасывал их назад, а через несколько минут они возвращались.

Одевался он примерно так же, как выбирал инструменты и машину: хорошая вещь должна быть качественной, удобной и не орать о своей цене.

Добротная куртка. Хорошая обувь. Нормальная кожа.

Мать когда-то ворчала:

— Ну причешись нормально хоть раз.

— Они всё равно сделают, что хотят.

Отец, не отрываясь от газеты, сказал:

— И правильно. Не всё в жизни должно лежать ровно.

Тогда Андрей рассмеялся.

Сейчас всё чаще вспоминал эту фразу.

Светлые голубые глаза смотрели обычно спокойно, но внимательно.

Замечать детали его, наверное, научила работа.

Механизм редко сообщает о проблеме прямым текстом. Сначала меняется звук. Потом появляется едва заметная вибрация. Запах. Слишком высокая температура.

Мелочь, которую большинство пропустит.

С людьми примерно так же.

Кто-то слишком громко смеётся. Кто-то слишком много объясняет. Кто-то старательно не смотрит в глаза. Кто-то улыбается раньше, чем услышал шутку.

Андрей замечал.

И потому считал, что людей читает неплохо.

Особенно женщин.

По крайней мере, до сегодняшнего вечера он в этом не сомневался.

Кофе закончился.

Он поставил кружку в мойку и включил радио.

Когда-то легко говорил отцу:

— Заведу собаку. Или кота.

Отец отвечал:

— Завести легко. Потом это член семьи. Взял — отвечаешь.

Теперь Андрей посмотрел на тихие комнаты.

Хоть мышь какую-нибудь.

Мышь, может, и выживет.

Потом подумал.

Нет.

И за неё отвечать.

Вот ведь старик.

Опять оказался прав.

Андрей выключил радио и пошёл собираться.

* * *

Первая половина дня прошла в обычной суете. Нужно было заехать к одному клиенту, проверить вчерашнюю работу, забрать заказанную деталь, по пути заглянуть в магазин.

К четырём всё закончилось.

Даже слишком закончилось.

Вчера он закрыл последний нормальный заказ, сегодня разобрался с мелочами, и на ближайшие несколько дней ничего не висело.

Андрей проверил телефон.

Тишина.

Долго без дела он не умел. Первый свободный день ещё радовал. На второй уже начинало тянуть чем-нибудь заняться.

Он заехал в свою однушку, бросил ключи на тумбу, снял куртку и подошёл к окну.

Во дворе стоял Passat.

Отцовский Volkswagen.

Старый, но ухоженный настолько, что возраст замечал скорее тот, кто разбирался в машинах. Для остальных — просто добротный автомобиль, каким-то образом переживший несколько поколений более модных соседей по парковке.

Отец выбрал Passat именно поэтому.

Никакого желания производить впечатление.

Профессор мог позволить себе вещь заметнее, но всегда повторял:

— Нам нужна машина не у дома стоять. Нам на ней жить.

И на ней действительно жили.

Дача. Сумки. Рассада. Банки. Инструменты. Доски, которые каким-то чудом помещались в салон.

Мать каждый раз собирала вещей больше, чем требовалось.

— Мы на неделю или эмигрируем? — спрашивал отец, глядя на очередную сумку.

— А вдруг понадобится.

— Что именно?

— Всё.

И спор заканчивался, потому что с этим аргументом отец бороться не умел.

Passat стал семейной рабочей лошадкой. Надёжной, спокойной, без понтов.

Когда родители погибли, машина осталась ему вместе со всем остальным.

Перед той последней поездкой отец сказал:

— Присмотри за ней.

Не «забирай».

Не «теперь твоя».

Просто:

«Присмотри».

Он и присматривал.

Сам обслуживал. Знал каждый звук. Если появлялась новая вибрация, слышал её почти раньше самой машины.

Отец любил повторять:

— Машина должна ездить. Всё, что стоит без дела, начинает умирать.

— Пап, какая разница? Постоит неделю.

— Большая.

— Почему?

— Потому что дорога — это жизнь. Движение. Машина создана ехать.

Тогда Андрей считал, что отец опять умудрился из обычного железа сделать философию.

Теперь думал иначе.

Не только про машину.

Он посмотрел вниз ещё раз.

Вокзал.

Если повезёт — хороший дальняк.

На дальняке можно было хорошо заработать.

— Давно ласточку не выгуливал.

Он взял ключи.

* * *

К вокзалу Андрей приехал ближе к вечеру.

Именно в это время ему здесь нравилось больше всего.

Утром вокзал был резким и нервным. Все куда-то бежали, тащили сумки, смотрели на часы.

Вечером он становился отдельным маленьким миром.

Гудели прибывающие поезда. Из динамиков время от времени разносился спокойный женский голос. Двери открывались, и из вагонов выплёскивались люди — сонные, радостные, раздражённые, нагруженные сумками.

Кто-то встречал с цветами.

Кто-то целовался прямо у выхода.

Кто-то ругался по телефону, одновременно пытаясь поймать машину.

В воздухе смешивалось всё: бензин, выхлоп, горячий металл, кофе из маленького киоска, запах шаурмы от палатки неподалёку. Где-то тянуло табаком, где-то сладкой выпечкой.

Жизнь.

Не самая изысканная.

Зато настоящая.

На привычном месте стояли машины. Возле них собрались знакомые бомбилы.

Один грел руки о металлическую кружку, наливая чай из старого термоса. Другой сидел боком на капоте. Юра, как всегда, что-то с жаром доказывал сразу двум собеседникам.

— Я тебе говорю, туда сейчас ехать вообще без смысла. Обратно пустой пойдёшь.

— А я тебе говорю, вчера оттуда дальняк поймал.

— Вчера — это вчера.

— А сегодня будет сегодня.

— Философ нашёлся.

Кто-то первым заметил Passat.

— О, гляньте-ка. Не может быть.

Юра обернулся.

— Смотрите, наш машинный доктор приехал.

Андрей чуть прикрыл глаза.

— Началось.

Пожал руки одному, второму, третьему. Кого-то коротко хлопнул по плечу.

Здесь его знали давно. Появлялся он редко, но практически каждому хоть раз помогал с машиной.

Один звонил ночью, когда двигатель начал троить за городом. Другому Андрей на слух определил неисправность после двух бесполезных сервисов. Юру несколько месяцев назад просто вытащил из истории, где тот уже собирался платить за ненужный ремонт.

Сбоку хмыкнули:

— Он не лечит. Он сначала молчит, смотрит, а потом сообщает, сколько жить осталось.

Андрей посмотрел на Юрину машину.

— Тебе сообщать?

— Даже не начинай.

Мужики заржали.

Так ему нравилось больше всего.

Без церемоний и длинных разговоров о дружбе. Каждый знает: если понадобится — позвонит, другой приедет.

Потом разговор вернулся в привычное русло. Кто куда ездил. Где перекрыли дорогу. Кто поймал хороший дальняк.

Один жаловался, что жена уже третий день требует приехать домой пораньше. Другой собирал деньги на ремонт и поэтому хватал почти всё подряд.

— Ну что, ты сегодня куда? — спросил Юра.

Андрей пожал плечами.

— Не знаю. Посмотрим.

— Опять твой любимый ответ.

— Работает же.

— Ты бы хоть молодую какую взял, — поддел кто-то. — Дальняк, вечер, романтика. Всё польза.

Андрей рассмеялся.

— Вам своих жён мало?

— Мы за тебя переживаем.

— Вот это пугает больше всего.

Компания снова загудела.

Молодую им, значит.

Романтику.

Сводники, блядь.

Андрей покачал головой.

Он постоял ещё немного, выслушал очередную байку и вернулся к Passat.

Погода держалась удивительно тёплая. Настоящее бабье лето. Днём солнце ещё грело почти по-летнему, а сейчас в воздухе уже проступала вечерняя прохлада.

Андрей открыл дверь, сел за руль и некоторое время оставил её приоткрытой.

Снаружи гудел вокзал. Кто-то выкрикнул цену поездки, хлопнул багажник, рядом протащили чемодан на дребезжащих колёсиках.

Слишком шумно.

Он прикрыл дверь.

Мир сразу стал тише.

Салон Passat всегда действовал на него почти как отдельная комната. Здесь всё было знакомо до мелочей.

Руль, который много лет держал отец. Посадка. Запах старого, но ухоженного салона. Даже небольшая царапина на пластике, появившаяся ещё в те времена, когда мать пыталась запихнуть в машину очередную дачную покупку.

Андрей провёл ладонью по рулю и включил музыку.

Как назло — или наоборот, как надо — почти сразу заиграла одна из любимых мелодий.

Сделал чуть громче.

Откинулся на сиденье.

За стеклом продолжал двигаться вокзал.

Люди проходили совсем рядом. Кто-то останавливался, заглядывал в сторону машин, кто-то шёл дальше. Прибыл ещё один поезд, и площадь перед вокзалом снова на несколько минут вскипела.

Андрей почти этого не замечал.

Музыка унесла куда-то в сторону от происходящего.

Редкое состояние, когда мысли перестают цепляться одна за другую.

Ни работы.

Ни планов.

Ни обязательств.

Просто тёплый осенний вечер, знакомая машина и впереди неизвестная дорога, если подвернётся хороший пассажир.

Он действительно жил хорошую жизнь.

Свою.

Такую, какую сам себе выбрал.

Работа есть. Деньги есть. Машина ездит. Никто над душой не стоит.

В общем, небесная канцелярия пока работала без нареканий.

Андрей усмехнулся и прикрыл глаза.

Где-то совсем близко прошли люди. Звук очередного объявления растворился в музыке.

Кто-то остановился возле машины.

Первого лёгкого стука он не услышал.

И вдруг по боковому стеклу пришёлся сильный удар.

Андрей открыл глаза и медленно повернул голову.

Глава 2. Доктор

За боковым стеклом стояла женщина.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Она выглядела так, будто сама не вполне понимала, как умудрилась устроить этот грохот. Одной рукой прижимала другую; костяшки уже наливались красным. Круглые очки чуть съехали на нос.

Андрей перевёл взгляд с её руки на стекло и обратно.

Музыка играла громко. Он убавил звук и опустил окно.

В салон сразу ворвался вокзал — голоса, объявления, хлопанье дверей, гул машин.

— А я уж подумал, мой Passat наконец начал пользоваться успехом у женщин.

Она моргнула и поправила очки.

— Я вообще-то стучала.

— Я заметил.

— До этого. Нормально.

Андрей снова посмотрел на её руку.

— А это, значит, уже ненормально?

Она быстро оглянулась на поток людей за спиной.

— Меня толкнули.

— Машина?

— Человек. С чемоданом.

Сказала так серьёзно, что уголок его рта дёрнулся.

— Пальцами пошевелите.

— Ничего страшного.

— Вот и проверим.

Она послушалась. Поморщилась, но пальцы двигались.

— Жить будете.

— Очень обнадёживает.

Вот.

Уже лучше.

Теперь Андрей рассмотрел её внимательнее.

Прямое тёмное пальто, длинная юбка, круглые очки. Волосы собраны и почти полностью спрятаны за воротником; ясно только, что короткой стрижкой там и не пахнет. На плече небольшая сумочка, у ног — мягкая дорожная сумка.

— Вы Доктор?

Андрей на секунду замер и медленно повернул голову к компании бомбил.

Ага.

Засранцы.

Катя успела обойти почти всю стоянку. После двух дней конференции и поезда оставаться в чужом городе до утра ей хотелось меньше всего. До дома — триста с лишним километров. Прямого транспорта на вечер уже не было: либо ждать и добираться с пересадками, либо искать машину.

Первый бомбила отказался — обратно идти пустым. Второй посмотрел на часы и тоже не взялся. Третий прикинул расстояние и покачал головой.

Катя не торговалась и никого не уговаривала. Просто спросила, кто ещё поедет.

Юра показал на тёмный Passat.

— Доктор у нас сегодня на дальняк идёт.

Катя подошла к машине и постучала в стекло.

Мужчина за рулём не шевельнулся.

Она шагнула ближе, собираясь постучать ещё раз. В этот момент мимо стал протискиваться пассажир с чемоданом на колёсах. Он задел её плечом, нога соскользнула с края бордюра, и Катя рефлекторно выставила руку.

Костяшки с силой встретились со стеклом.

Боль пришла сразу.

А следом мужчина за стеклом открыл глаза.

— Куда? — спросил Андрей.

Катя назвала город.

Он посмотрел на часы.

Триста с лишним километров.

Вот тебе и дальняк.

— Ночь прихватим.

— Я знаю. Домой хочу.

Андрей назвал цену.

Катя посчитала и кивнула.

— Хорошо.

Ни торга, ни вздохов.

Андрей открыл дверь и вышел.

Катя невольно подняла голову.

Крепкий, широкоплечий, в хорошей тёмной куртке. Сильные руки. Русые волосы чуть вились и падали на лоб; он привычным, отточенным за годы движением отбросил их назад.

Потом улыбнулся, и выяснилось, что рот у него тоже совершенно зря такой.

Катя поймала себя на том, что рассматривает незнакомого мужчину посреди вокзальной площади.

Прекрасно.

Она наклонилась за дорожной сумкой.

— Я сама.

Сумку он всё равно забрал. Не вырвал, не стал спорить — просто взял, будто вопрос уже решён, и поставил в багажник.

Катя села.

В салоне было тепло. Пахло старой ухоженной машиной и табаком от его куртки. После вокзального шума закрытая дверь почти отрезала внешний мир.

Андрей устроился за рулём.

— Адрес?

Катя поправляла ремень и не сразу ответила.

Он покосился на неё.

И совершенно без всяких оснований сказал:

— Тогда, может, ко мне?

Тишина.

Блядь. Что ты несёшь? Это вообще что сейчас было?

Андрей на секунду зажмурил глаза и тут же открыл.

Понесло.

Катя так и застыла, глядя на него. Он успел увидеть, как за долю секунды расширились её глаза под круглыми очками, а сами очки съехали почти к кончику носа.

Андрей медленно провёл языком по внутренней стороне щеки.

— Шучу. Адрес.

Катя поправила очки и назвала.

— Едем.

Passat тронулся.

В зеркале Андрей увидел Юру с совершенно довольной рожей и, не оборачиваясь, поднял от руля средний палец.