Наказанная жена Дракона. Служанка Его Высочества

Тук. Тук-тук. Тук…

Просыпаюсь от звука, похожего на стук мокрой ветки о стекло. Опять за окном хлещет дождь.

Приоткрываю веки и тяну в себя густой обволакивающий воздух, наполненный запахами мускуса, тёплой мяты и недавней глубокой близости.

Волна горячей неги, как густое вино, играет сладостью на губах, растекается по телу и наполняет тяжестью ноги, между которыми немного болит и одновременно наливается приятной теснотой.

Райтфорд…

Дыхание перехватывает, когда его имя просачивается через сон.

Медленно поворачиваюсь, простыни мягко шелестят по обласканной поцелуями коже. Только огромная постель рядом пуста, простыни холодны с его стороны, но в складках ткани ещё теплится его аромат.

Уже ушел. Я опять проспала.

Он вернулся только вчера и сразу позвал к себе…

Эта ночь была не такой, как предыдущие.

За этот год Райтфорт никогда не касался меня так горячо. Его губы шептали непристойные откровения, а пальцы скользили по моей коже с отчаянной нежностью, будто он боялся, что я рассыплюсь как пепел.

“Райтфорт Морнфелл” на древнем языке драконов, который я изучала украдкой в пыльных фолиантах запретной библиотеки, означало “утреннее падение”.

Осторожно провожу пальцами по смятой подушке. По лопатке скользит щекочущее, как прикосновение пера, тепло, оно дарит волнующее ощущение. Я чувствую это уже неделю, но метка пока ещё не появилась.

Я знаю, что она вот-вот должна раскрыться. Может, после этой ночи…

“Тук-тук. Тук”, — снова настойчивый стук.

Открываю глаза, поворачиваюсь, отрываясь от подушки.

За толстым стеклом в тумане дождя и в самом деле смутная тень, мечущаяся в панике. Витражи искажают очертания, но ясно: что-то живое бьётся внутрь.

— Господи… — выдыхаю и подскакиваю, когда понимаю, что это.

Быстро тянусь к ночной сорочке, спешно одеваюсь, сунув стопы в мягкие домашние туфли-лодочки, подхожу к окну.

Распахиваю створку — и леденею, вовсе не от осеннего промозглого ветра.

На подоконнике сизый голубь!

Он хлопает, цепляясь когтями за камни, протягиваю руки и осторожно беру.

— Постой, а это что у тебя?

Только тут замечаю мешочек, прикрепленный к лапе. Развязываю верёвку.

Щупаю содержимое. Что-то ощутимое, круглое.

Нужно отдать Райтфорту, должно быть, что-то важное. Но странно, почему именно в покои, а не в его кабинет?

Внезапный шум за плотно закрытой дверью застает врасплох. Это не Райт, который почему-то решил вернуться, хотя обычно так никогда не делал. И не слуги.

Быстро выпускаю птицу на волю, и в тот момент тяжёлая дверь покоев резко распахивается.

Цепенею сжимая мешочек в кулаке, прячу за спину.

В супружескую спальню входят посторонние, сразу трое. Все мужчины: суровые мрачные стражники с холодным оружием.

Один из них выходит вперёд.

Я знаю его — железная рука императора Мартрук. Матёрый медведь со шрамом от щеки через тонкие губы к подбородку. В его взгляде вместо привычного безжизненного холода — хищный блеск стали. Его вид устрашает и даже отвращает.

Липкий пот проступает на моих ладонях.

— Что вы хотите?

— Взять её, — жестко командует он на мой вопрос.

Сердце пропускает удар и ныряет в ледяной омут.

— Что? — пячусь на немеющих ногах, но гул сапог и лязг оружия окружает с обеих сторон, заглушая бешеный грохот моего сердца.

Холодные жёсткие пальцы хватают меня.

— Лучше не оказывать сопротивления, — звенит сталью голос Мартрука.

Я вскидываю полный недоумения взгляд.

— Это приказ его величества, — добавляет он.

Слова словно удар ножом в грудь.

— Что? — срывается с моих губ, тело немеет, колени подгибаются.

Райт приказал меня схватить? Почему?

— Этого не может быть, — роняю я.

Мартрук лишь скептически кривит губы, будто я сказала какую-то чушь, и бросает стражникам:

— Увести.

— За что меня задерживают? Где Райтфорт?! Я хочу с ним поговорить!

Но стены проглотили мои слова, не удостоив ответом. Даже воздух застыл, боясь выдать тайну.

Слуги рассыпались по коридорам, как перепуганные тараканы от света, а стража смотрела на меня с немым укором — будто я была преступником. Их взгляды жгли кожу, и мне хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, сгореть дотла.

Меня вели молча, я думала, мы направляется дракону. Но коридоры сменялись один за другим, становясь уже, темнее, их низкие своды давили, гнали вниз, в чрево замка — туда, где царил сырой мрак.

— Где Райтфорт, куда вы меня ведёте?

Но никто не дает ответа, грубо толкают по каменной лестнице вниз. Холод облизывает лицо ледяным языком, втягиваю в лёгкие запах плесени и страха.

А потом тьма раскрыла пасть.

Подземелье дышало сыростью, пожирало каждого, кто осмеливался войти. Лишь факелы яростно бились против мрака, и от их дрожащего света по стенам плясали безумные тени.

Я очутилась в ловушке.

Сквозняки цеплялись за одежду, а темные земли пугали пустотой.

Кто они все? Что происходит? Где Райтфорт?!

Здесь одно квадратное окно, своды низкого потолка давят могильной плитой, света хватает, чтобы разглядеть массивный стол с какими-то железными предметами, цепи и ремни, висящие на стене. Засохшие капли крови на столе заставляют меня застыть.

Дышу часто, судорожно. Влажный холод наполняет лёгкие свинцом, пробирается под тонкую сорочку.

Вздрагиваю от очередного грохота двери.

Он шагает в камеру, заняв собой почти всё пространство двери своим сильным, тренированным в сражениях телом.

Красивый, высокий, с широкими плечами и узкими бёдрами, на нём распахнутая чёрная туника — как вторая кожа на теле, облегает мышцы, ремни на поясе чуть позвякивают от каждого шага. Райтфорт — бог войны в мужском обличии, проходит внутрь, будто он и этот мрак неотделимы.

Ком дурного предчувствия подкатывает к горлу — слова не могу произнести.

Райтфорт встаёт перед столом и наконец смотрит на меня.

Чужой, холодный, не тот, кто нежно любил меня всего пару часов назад. Не понимаю, что изменилось.

В его взгляде нет ответа, только холодная непроницаемая стена. Ни капли сочувствия и тепла в том, что я стою перед ним беззащитная.

— Что происходит, Райт… — облизываю пересохшие губы, называя его так, как называла по ночам. — Я ничего не понимаю, объясни, — в этой холодной тишине столько тяжести, даже колени подгибаются от бессилия.

Взгляд мужчины скользит по моим голым плечам, опускается на грудь.

Смотрю вниз, к щекам мгновенно приливает жар. Вершинки под тонкой тканью откровенно торчат. Я быстро обхватываю себя руками.

— Ты мне больше не нужна, Ливейн. С этого дня ты больше не моя жена.

Воздух застревает в лёгких осколками, стены сужаются, будто стремятся раздавить меня своей тяжестью, как и грудная клетка, что вытесняет воздух. Я сглатываю, моргаю, пытаюсь понять, выстроить цепочку последних событий и того, какой крах ожидает меня после этих слов.

Лихорадочно скольжу взглядом по цепям и ремням, морщусь и сжимаюсь. В империи расторжение связей — самое ужасное, что может случиться с женщиной.

— Но… почему? — с хрипом спрашиваю, язык с трудом ворочается во рту.

Райтфорт закатывает глаза, с пренебрежением и равнодушием. Да, я знаю, что прошёл год и метка истинности так и не появилась, а я так и не подарила ему ребенка. Но я знаю, что он ждёт, говорил, что не это важно для него. Что же изменилось?

— Райт… пожалуйста, мне нужно ещё немного времени, я уверена, что… — во рту пересыхает. — Всё получится, я исправлюсь, я чувствую, что истинность проявится.

— Наша связь оказалась ошибкой, Ливейн, ты пустышка, признай это.

Пустышка? Я? А как же чувства, как же…

Я морщусь, пытаясь справиться с эмоциями, но у меня плохо получается. Лёд медленно сковывает сердце.

Райтфорт напряжённо сжимает челюсти, будто всё это ему доставляет неудобство, обходит стол и приближается ко мне.

Я хочу отступить, не могу стоять рядом с ним, но ноги к полу приросли.

Аромат мяты и мускуса обдает меня, вызывая горький трепет, что пронимает вместе с ширящейся в моей груди тоской. Так, значит, пахнет предательство?

В лопатку отчаянно отдает импульсом, как будто что-то набухает, желает расцвести, но нет, что-то будто мешает. А теперь уже выжигает несправедливостью. Я знаю, что она должна появиться. Должна… Почему её нет?

Слёзы обиды подступают, но я с упрямством сдерживаю их.

Жду, что сейчас он объяснит всё и скажет, что я дорога ему, потому ночью он меня целовал, называл любимой, шептал признания, что скучал безумно. Почему он так жесток сейчас?

Смотрю на него, ожидая объяснений.

Райтфорт берёт меня за подбородок, надавливает большим пальцем на нижнюю губу, а потом сжимает жёстко моё плечо. Дрожу, хотя в холодном помещении его грубоватые прикосновения кажутся безумно горячими. Глупое тело отзывается на его прикосновения, помня всё, готовое утонуть в его объятиях. И я проснусь от страшного сна.

— Закончим с этим, — хрипло бросает он, — я и так потратил на тебя чересчур много времени, — он отдёргивает руку, будто коснулся грязи, чего-то липкого и омерзительного, морщится, затем резко разворачивается и берёт с края стола чёрный кожаный хлыст.

Я вздрагиваю. В горле першит, но всё же выдавливаю:

— Ты ведь говорил… что время для тебя неважно, что ты готов подождать… — морщусь, больно так, будто рану посыпают солью.

Он усмехается, презрительно, не отводя взгляда.

— Ты снова разыгрываешь трагедию. Опять эти страдания, — скалится Райтфорт. Его черты становятся резче, словно высеченные из мрамора, под глазами ложатся зловещие тени, взгляд становится хищным, пронзающим, как клинок, — всегда эта щенячья покорность. Утомительно.

Он приближается, не отводя взгляда:

— Ты — простушка, всю себя наизнанку выворачиваешь, чтобы остаться со мной. Ты не даёшь мне ничего: ни магию, ни истинность, ни наследника. Почему я должен держать тебя рядом с собой? Назови хоть одну причину!

Я отступаю, дрожа, но он давит дальше, голос становится громче, жёстче:

— Я — правитель. Власть. Мне нужно то, что ты не способна дать. Твоя красота? Приятная, но мимолётная. Твоя страсть? Воспламеняется быстро, но сгора, — он делает паузу, склонившись ближе. — Знаешь, сколько таких, как ты, жаждут попасть в мою постель? Ты — не исключение. Тебя легко заменить.

Словно плетью по сердцу. В ушах звенит. Воздух становится вязким, каждое дыхание — как глоток боли. Хочется что-то сказать, остановить, но губы не слушаются. Он действительно этого хочет. Он не остановится. И ему не жалко. Ни меня, ни того, что может возродиться между нами.

— Ливейн, — голос звучит ровно, но в нём сквозит ледяная решимость, — так как ты бракованная, я принял решение, окончательное и не подлежащее обсуждению.

Он медленно обводит взглядом орудия на стене — как будто выбирает не приговор, а способ его исполнения. Потом снова смотрит на меня, и его глаза полны холодного безразличия:

— Ты не справилась. Ни с собой, ни с обязанностями, ни со своей ролью. Ты должна была стать моей силой, продолжением, союзом, который укрепит трон. А ты? Ты обуза. Пустая оболочка с красивым лицом. Хватит. Я не намерен больше ждать. Этой ночью я ждал, что ты скажешь мне хорошую новость. Но нет.

Молчание как приговор.

— С этого момента ты — никто. Ты лишаешься всех титулов, привилегий, защиты. Все документы аннулированы. Все слуги будут знать — ты больше не госпожа. Но ты останешься в Лонгарте. Здесь. В этом замке. И не смеешь его покинуть, пока я не разрешу. У тебя будет крыша над головой, еда и одежда. Всё остальное забудь.

Он наклоняется чуть ближе, почти шепчет, как будто хочет обнять, и от этого его слова только больнее:

— Теперь ты — служанка. Ты будешь убирать, подчиняться, молчать. Ты ниже тех, кому вчера приказывала. Ты станешь тенью в коридорах, которую никто не видит. Это — твоя новая жизнь. Я так решил.

Он выпрямляется, с равнодушием глядя на мою побелевшую кожу, на то, как сжимаются мои пальцы.

— Это даже щедро, если подумать. За ту роль, которую ты так и не смогла сыграть.

— Райт… ты… не можешь так со мной поступить, — задыхаюсь. — Не можешь…

Он смотрит с усмешкой, будто я вещь, которую он использовал и выбросил.

— Ты чудовище, ты просто чудовище.

Молчание нависает как заточенная гильотина надо мной. В его взгляде впихивают злость, ярость и что-то тёмное, пугающее до дрожи в ногах.

— Закрой рот, — на губах оскал. — Ты как смеешь со мной так разговаривать, со своим повелителем? Или ты не поняла, где твоё место? — выносит жестокий приговор.

Страх окутывает разум холодным туманом.

— Не надо, прошу.

— По закону — шесть плетей, — голос громом разносится под сводами подвала. Я знаю дальнейший исход, заранее чувствуя физическую боль. — За бесплодие! За ложную истинность! Потраченное время! Отсутствие магии! Безродность! Моё терпение! — камнями осыпают его слова, Райтфорт замолкает, слышу скрежет его зубов, на скулах дёрнулись желваки, а на лице — тень невысказанных слов.

— Что-то ещё скажешь?

Мотаю головой, сжимаясь вся.

— К стене, — приказывает равнодушно он и отступает.

Стена дышит ледяным равнодушием, и её холод вцепляется в ноги, как цепи обвивает лодыжки.

Райтфорт подступает, грубыми движениями берёт мою руку и просовывают в петлю ремня, потом то же самое делает с другой рукой. Я распята перед ним и уязвима. Он собирает мои волосы на спине и откидывает за плечо, холод перчаток обжигает нежную кожу спины. Ткань сорочки натягивается, когда он собирает её в кулаки, треск прорезает тишину и оглушает, и вот теперь мне становится по-настоящему страшно.

Теперь я готова умолять его о пощаде, но слова застряли, потому что горло перехватило ледяными пальцами.

Его дыхание обжигает кожу на моей шее.

Я чувствую, как кожу прожигает его взгляд, от него исходит кипящая ярость.

Ремни крепко перетягивают запястья, холод врывается в плечи. Я слышу, как упругий кнут шелестит в руках моего мужа. Слышу, как он делает шаг, взмах — и упругая кожаная плеть рассекает воздух, хлёстко бьёт по спине, оставляя налитую огнём полосу.

Шок, неверие, ужас.

Распахиваю глаза, теряя воздух из груди.

Не успеваю опомниться, как прилетает второй дар. Ногти вонзаются в ладони, оставляя красные полосы.

Стискиваю зубы, чувствуя, как острая боль расползается по спине раскалённым железом. Брачный браслет в виде рун растворился на моём запястье, стёрся кровью и слезами, что жгут мои скулы беззвучно, капая на каменный пол.

Три… брызнули слёзы из глаз. Четыре, пять… что-то густое и горячее стекало по спине к пояснице, делая влажной сорочку.

В голове темнеет, стону, будто это может облегчить пытку.

Шесть… вскрикиваю.

Тишина наваливается плотным мешком, и в ней слышу, как плеть грохает на стол. Меня покидает сознание.

Визуал

Покои, где проснулась Ливейн

А это комната куда она попала

2.

Я не знаю, сколько прошло времени, быть может, миг или полчаса — время стёрлось, оставляя лишь горечь и боль.

Дверь открылась снова. Кто-то вошёл, быстро и осторожно освободил мои затёкшие руки, заботливо накинул что-то лёгкое и мягкое на плечи.

— Идёмте со мной, вот так, потихоньку, тут ступеньки, не споткнитесь, — женский добрый голос и мягкое плечо были последней каплей, я сдалась, чувства хлынули как прорванная плотина, накрыли меня отчаянием.

Камеры остались там, внизу, но всё равно мы шли по полуподвальным помещениям нижних этажей. Но хотя бы здесь дневной свет, он слепит, и я почти не вижу, куда мы идём.

— Отдельных комнат не имеется в этом скромном крыле, слуги живут группами.

Он решил сделать меня служанкой в своём замке, теперь я отвергнутая мужем чернь, никчемная, ненужная и опозоренная.

Толстые стены, как молчаливые великаны, сторожат тайны прошлого. Если на верхних этажах жизнь цвела роскошью и убранством, то здесь, внизу, где дымоходы голодно завывали сквозняком, а крошки хлеба сиротливо поедались мышами, замерла в спячке.

Запах кислого молока и мокрой шерсти въедается в кожу и волосы.

В комнате, куда мы вошли, так тесно, что кровати стоят почти вплотную, разделяют их прикроватные, грубо сколоченные тумбочки, несколько окон с тряпкой вместо шторы проливают мутный серый свет внутрь. В свободном углу — каменная кладка очага, в нём что-то шипит в чугунке. Но тепла будто всё равно недостаточно. Или мне так кажется.

— Вот ваше место, — женщина проходит к кровати у холодной стены и стелит мешковину.

Полные, но заботливые руки с закатанными рукавами серой рубашки с некогда чисто-синим, но давно выцветшим передником взбили подушку.

— Постель чистая. Садитесь, я сейчас спину вам полечу немного. Ночь придётся потерпеть, но завтра уже будет легче, сможете двигаться, мази у нас целебные, вот хорошо бы цветки тёмного лотоса, тогда бы даже следа не осталось, но нельзя… Сами понимаете, — смолкает.

Я сглатываю подступивший ком, покидаю порог и сажусь на самый краешек предложенной кровати. Спина тут же отдаётся болезненным жжением. Чтобы отвлечься и перестать лить слёзы, я смотрю на соседние койки.

Узкие, из досок, с перинами, набитыми соломой. Та кровать, что ближе ко мне, опрятно застелена, подушка будто с любовью поставлена треугольником. Её хозяйка нашла время, чтобы навести не только порядок, но и хоть какой-то уют.

А вот другая… отличается в корне — дорогим золотистым шёлком вместо простых холщовых простыней, бархатной подушкой и зеркалом на тумбочке.

— Меня Рена зовут, я лекарка.

Я бросаю взгляд на неё и отвожу. За год я так и не вникла в работу слуг, Райтфорт не поддерживал это, вопросы и задачи все перекладывал на своего советника. Единственная служанка, которая была в моём распоряжении, Климента. Она помогала мне в мелочах разных, волосы вымыть, одеться в сложные многослойные платья, еду приносила, когда я не хотела спускаться в обеденную.

Но что я о ней знала? За полгода — только имя.

— А работы в замке много, порой до ночи поздней, — разрезает ножницами светлые чистые лоскуты, складывает на стол аккуратно. — Вы меня не бойтесь. Привыкнете… — голос её звучит бодро, но улыбка слишком тревожная.

Я ведь теперь обуза, списанная бракованная вещь — ни нужды, ни чести, ни голоса.

Но, может, даже сломанные вещи находят своё место, если смотреть на них иначе. Видимо, так видит меня Рена.

— Климента здесь живет?

Рена мрачнеет, выливает из чугунка в медный таз горячую воду, черпает из ведра ковшом холодной.

— Пропала Климента… Уже третьи сутки пошли. Вечером ночевать не пришла, думала я, загуляла девка, молодая-пригожая, мужчин-то в замке много, ходили тут за ней несколько.

В груди у меня холодеет. Неожиданное известие, не знала я, не заметила даже, все мысли мои о приезде Райтфорта были…

— Может, ещё вернётся?

— Может, — открывает свой скраб, достаёт склянки, по запаху слышно, с мазями. — А может, и нет… Тут такое дело… пропадают у нас девицы часто, молодые особенно, — Рена приближается, ставит на тумбочку скраб и возвращается за тазом, сняв с верёвки полотенце.

— Будьте осторожны, госпожа, — поставив на приготовленный стул таз, женщина заглядывает мне в глаза.

— Я теперь не госпожа, обращайся по-простому, как ко всем, — отвожу взгляд, который заполняет влага.

— Да, беда, беда, — после недолго молчания сокрушается женщина. — Как же назвать-то? — искренне не понимает.

— Вейн, просто Вейн…

— Хорошо, — поворачивается к тазу Рена, продвигая его ближе, — поворачивайтесь, госпожа Вейн.

Так называла меня моя тётя. У моей матери было слабое сердце, и рожать ей категорически было нельзя. Мелания рассказывала, что я родилась синим комочком. Только благодаря ей я сделала первый вдох, а вот матери не стало… Мелания меня выходила, хотя сама уже была в преклонных годах. В те годы грянули враги, нам пришлось покинуть дом.

Вальдрии — страна, где туманы никогда не таят, покрывая золотистые и багряные леса, а гигантские горы сверкают своими седыми вершинами.

Наш небольшой народ смели аморы, полулюди-получудовища, проклятый богами дикий народ, давно превратившийся в варваров. Они уничтожили замки и храмы, оставив руины. Закупорили магию, обесточив силой алтари.

Леггерии больше нет, города зачарованных озёр с виноградными холмами. А вместе с ним было погребено и моё прошлое. Мелания совсем ослабла и покинула меня, когда мне исполнилось двенадцать лет. Так я осталось сиротой. Меня забрали в женский монастырь, при котором образовалась небольшая академия. Там я и училась и жила до совершеннолетия, пока меня не заметил новоиспеченный правитель восточных земель Вальдрии.

Он пожелал меня в жёны, девушку из провинции, сироту с запечатанным даром.

Я не могла в это поверить, почему именно я, среди множества сильных одарённых девушек? Я правда поверила, что между нами что-то произошло, искра.

Но метка так и не расцвела на моей лопатке, магия не проснулась, я оказалась бесполезной пустышкой. Брошенной, униженной, забытой всеми и никому не нужной. Он не дал мне ни малейшего шанса. Виновата ли я в том, что не могу родить?

— Ссс, — вода, попавшая в рану, полоснула по спине.

— Потерпи, милая, — утешает Рена. — Ничего, раны заживут. Забудете об этом как о страшном сне, леди Вейн.

Раны да, а вот сердце… никогда. Все кончено, он убил нашу истинность, не дав ей родиться. И я ничего не могу с этим поделать.

— Красивые у вас волосы, цвет дороже золота, — слышу, как улыбается, но тут же грусти.

Я опускаю голову, плечи сами собой сжимаются, чувствуя осторожные касания Рены, что смазывает кожу вокруг ран. Не хочу смиряться с тем, что мне придётся остаться в этой темнице. Нет, работа меня не пугает. Сама мысль о том, что там, наверху, Райтфорт продолжает спокойно жить, развлекаться, приглашать в постель других девушек — убивает.

Не хочу! Не хочу оставаться здесь.

Хотелось кричать, но не было даже на это сил.

Смотрю на свой сжатый кулак и вспоминаю, что всё ещё сжимаю в руке тайное послание для императора. Рука становится будто тяжёлой.

Я должна была отдать это Райтфорту. Что там может быть? Может, подарок от кого-то? Тайное послание любовницы? Райтфорт мог уже иметь кого-то, может, поэтому с лёгкостью избавился от меня?

Горечь обиды вновь душит. Сглатываю и разжимаю пальцы.

Развязываю узелок и вытряхиваю на ладонь содержимое. Крупный и тяжёлый, как зёленая слива, медальон упал на мою ладонь. Серебряный, в форме слезы, с вкраплениями красного стекла, напоминающего застывшую кровь. Выглядит зловеще. Я приглядываюсь, как вдруг стекло будто плавиться начинает, стекая на мою руку, растекаясь по пальцам.

Завороженно смотрела на происходящее, медальон исчез, а вот пальцы стали пугающе красными, будто я окунула руку в ведро с животной кровью, которая вдруг начала чернеть, кипеть на коже и проникать внутрь огнём, как кислота.

— Ааа! — вскрикиваю я и вскакиваю, встряхивая рукой, чтобы смахнуть с себя эту дрянь.

Таз, опрокинувшийся со стула, с горохом падает на пол, вода проливается лужами, за ним бухается краем стул.

Рена всплескивает руками, бормочет, сокрушаясь на свою неловкость, а я в ужасе смотрю на свои руки.

И… Ничего не нахожу.