- -
- 100%
- +
ГЛАВА 1. Видение
- Ксс-ксс, где ты, рыжая? Вылазь немедля! - шикнула Росья и на всякий случай вцепилась в замшелое дерево - мосток хлипкий, уже и мхом оброс, а ну как рухнет, ноги переломать можно.
По мосту этому уж почитай как век не хаживали - деревенские в лес далеко не забираются, побаиваются. А живность так и повадилась, вот и кошка бегает, будто её тут прикармливает кто.
- И чего ты тут ищешь? Разве мест нет поудобнее? Ну, негодная, поймаю, усы то повыдергиваю. Что же ты тут забыла, рыжехвостая? Забралась-то как глубоко.
Солнце уж скрылось. Быстро нынче деньки заканчиваются, на подходе Листопад - месяц девичьих венчаний. Через луну зима будет на пятки наступать, гнать люд по избам, к печам, руки греть, а она всё босой бегает, да всё в одном льняном платье - ей и не холодно. Мороз нипочём, иной раз голышом с истопки выскочит, да в реку бросится, только и слышен с берега визг Станиславы. Вспомнив о старшей сестрице, Росья поторопилась. Нужно вернуться в избу до темна да на трапезу успеть, а то ж влетит от отца.
Рухнув на колени, она потянулась рукой в холодную глубь. Внезапно дощечка под ней хрустнула, девица прямиком-то и ухнула вниз, в сухой папоротник, только охнуть успела. Стукнулась об острые камни, счесав колени, но боли не почувствовала, только страх объял, что платье испортила. Сестрицыно платье-то, за косы оттаскает, если испортить. Не видать ей тогда нарядов больше, донашивать старое до дыр придётся. Росья торопливо ощупала подол и замерла - ткань влажная то ли от сырости, то ли от стёсанных коленей - в темноте не разобрать. Если кровь, то не выстирать. Поджав досадливо губы, полезла дальше - чего уж теперь терять. Сырость и темнота окутали, но как глаза привыкли к мраку, заприметила кошку. Мутно блеснули зелёные глаза в тусклом жёлтом свете, что сочился через щели. Протянув руки, Росья таки нащупала меховой комок, потянула за мохнатые лапы, но тут из дебрей дремучих раздался треск, будто подкрался кто. Сердце дёрнулось да забилось галопом, она резко руки одёрнула, прижала к груди. Перепугавшись до онемения, задышала часто и глубоко, вдыхая еловую смолу и сырость земли. Завертела головой, но кругом никого, только густой полог леса. Не успела Росья опомниться, как поплыл из-за деревьев мутный туман, да не белый, как надо, а синий. Он тут же оплёл пояс. Так и заледенело всё в груди, и беспамятной сделалась от страха. Туман, словно чьи-то широкие ладони, скользнул по оголённым лодыжкам, будто ощупывал, и вдруг беспутно нырнул под подол. Росья попыталась отпихнуться, одёрнуть платье, но словно к земле приросла. Оплетая поясницу, туман хлынул морозцем вверх по спине, сжал шею - не вздохнуть, а в горло будто ледяных осколков насыпали.
Из ямы послышалось злое шипение и клёкот Рыжей. Хвоя над головой зашуршала, ветви вниз склонились, будто норовили схватить. Вздрогнула Росья, сбрасывая невидимые оковы, подскочила на ноги и стрелой вылетела из замшелого оврага.
Неглядючи пустилась через заросли, и заметив в густых сумерках тропку, по ней и поспешила бегом к деревне. Следом колыхнулся в листве ветерок, ринулся с веток и окатил моросью. Росья ещё пуще-то и припустилась, выбежала на вспаханное поле и прямиком к огонькам.
За окоёмом отгорал закат. Солнце пыхнуло, озарив алым светом деревья да холм, по которому девица бежала, но тучи скрыли его быстро, ещё больше страха напуская.
"Говорил же дед Лытко в лес далеко не уходить!"
Странные случаи происходят в последнее лето. Толкуют люди, что Лесной Хозяин разъярился сильно, разгневался, поговаривают, обидел его кто-то, да так, что не одному волхву ещё не удалось его задобрить ни словом, ни жертвой, ни щедрым даром. Морок напускает, тропки путает, а иной раз девиц крадёт. Вон из деревеньки уже одна побывала в его заточении. Нашли бедную, а она только глазами хлопает. До сей поры не вспомнила ни родичей, ни подруг любимых, ходит в беспамятстве и поныне. Никто так и не узнал, что с ней было. А как замуж отдали, оказалась и порченная девка, и кто теперь знает правду. Гуляла ли, или же леший что сотворил?
Густо покрыла темнота землю. Запыхавшись и едва не валясь с ног от непрерывного бега, Росья перешла на шаг, прижав руки к груди, унимая сбившееся дыхание, но спокойней не стало.
"Кто же это был там, в лесу? И Рыжая осталась ночевать", - горестно подумала девица, но обернуться побоялась.
Запустила руку в связку оберегов, сжала, какие попались. Железо в ладони быстро потеплело. Всё одно глубоко вкралось предчувствие недоброго. Оторвав глаза от окоёма, Росья повернула в сторону деревни. Елица погрузилась во мрак. Избы просели в землю, что видны были только кровли и тлевшие в окнах лучины.
Решив сократить путь, снова свернула и пошла через высокие заросли лопуха. Пусть и цеплялось за колючий бурьян платье, и рвали косу сухие ветви, а быстрее хотелось оказаться рядом с отцом и матушкой. Приблизилась к отшибу, откуда доносились уже голоса деревенских да блеяние коз, и страх схлынул. Теперь Росья ощутила, как колени от ушиба жгло. Глянула вниз - на подоле разводы бурые.
"Вот достанется от Станиславы, и матушка полезет в спор, выругает на чём свет стоит".
Выбралась на тропу - тут до родного терема и рукой подать, пошла шагом. Земля под ногами мягкая, ещё тёплая. Залаял грозно цепной пёс из двора деда Лытко. Кошка бы ощетинилась, испуганно бы смотрели жёлтые, как подсолнухи, глаза в сторону подворья. Но Рыжая осталась в лесу...
Повернула за плетень, и показалась высокая кровля. Хоромы широки, просторны, у других скромнее будут. Проскользнув к задворкам, чтобы быть никем незамеченной, Росья тихонько вошла в калитку и, миновав старый яблоневый сад, добралась до порога. Щёлкнула задвижкой и за дверцу нырнула. Поднявшись в полной тиши по лестнице, оказалась пред дубовой дверью. Взявшись за ручку и осторожно толкнув скрипучую дверь, нырнула за неё и почти впотьмах прокралась по переходу. Из глубины терема загудели, как из трубы, голоса - видно, уже за стол родичи сели. Всё-таки опоздала, теперь лучше и не попадаться на глаза. На этот раз не повернула в кухонную клеть, чтобы пустить кошку по полу, а та не поднимет хвост трубой да к миске молоко лакать не пустится, и не слышно будут громкое, раскатистое мурлыканье.
Горестно вздохнув, Росья поднялась в девичью светлицу, юркнула в просторную хоромину, понадеявшись, что сестрица в трапезной со всеми. Переодеться бы успеть, платье спрятать, а с зари попробовать отстирать.
В светлице, слава матушке Макоши, не было никого, тлела в светце лучина, освещая прибранные постели. И уж, было, выдохнула спокойно, как скрипнула за спиной дверь. Росья с испугу вздрогнула, обернулась. На пороге, уперев руки в бока, возвышалась Станислава, раскрасневшаяся, в глазах искры.
- Где тебя злыдни носили, Росья? Матушка все глаза проглядела, тьма какая на улице.
- Так светло ещё.
- Тебе что день, что ночь, - фыркнула Станислава. - Бродишь, что отшельница бездомная. Не страшно тебе в лесах околачиваться? Батюшка же запретил. Вот попадёшься лешему, будет тебе тогда!
- Не страшно, - буркнула меньшая, припомнив странный туман. - Это вы за засовы крепкие прячетесь, а в лесу куда спокойнее, нежели слушать днями напролёт бабью болтовню да сплетни.
Соболиные брови сестрицы сначала выгнулись, а потом грозно сошлись на переносице, в глазах серых гнев сверкнул, обжёг.
- Вот как значит! А как сама уши греть - так не прочь!
Росья, знамо дело, вспыхнула: "Когда же это я уши грела? Что за клевета беспутная?"
Но только она хотела возразить, как Станислава замерла, а потом шагнула вглубь светлицы, обходя Росью стороной. Та, не будь вольна над собой, сжалась.
- Росья, что с платьем сделала?! - охала старшая, вертясь вокруг, осматривая.
Младшая глаза закатила, взывая к заступнице Макоши. Всё за платье сестра волновалась, а что под ним колени разбитые нетерпимо саднили - это её не трогало. Вот уж горе-девка, только тряпьё на уме. Но Росья от чего-то почувствовала себя виноватой, голову пригнула.
- Прости, Станислава, - буркнула.
Та ерепенилась всё пуще, и раскаяние её не вразумило, глухая стала от гнева.
- Так и знай, больше не получишь ни одной рубахи от меня! - прошипела она, что змея. - Может, научишься беречь что имеешь, поймёшь, когда одеть больше нечего станет, тогда будешь хоть на долю ценить. Переодевайся скорее, нас отец к столу кличет.
Кивнув, Росья быстро прошла к сундуку, выуживая чистую рубаху, наспех стала раздеваться. Станислава уже девица на выданье, ей положено платье надевать да голову покрывать, а младшей ещё зимовать простоволосой да в рубахе девичьей носиться. Сердце защемило от того, что скоро, как и старшая, превратится в деву старую, ворчливую, хмурую и злую. Скукота несметная.
- Добегаешься ты, сестрица, околдует тебя кто в лесу, иль зверь утащит, - всё причитала Станислава. - Нельзя одной ходить в лес, нельзя, батюшка не велит. А ну всё расскажу, будет тебе встрёпка! Запрёт наверху в одиночку дни коротать, - роптала она, и с каждым её словом покой да уверенность Росья теряла.
И пока опоясывалась и из волос папоротник сухой да репей выбирала, всё не отступалась сестрица, разошлась в гневе, на лице уж и пятна багровые проступили. И ведь ясно, что за младшую волнуется, а оговоры её всё же обиду вызывают.
- Когда ты образумишься! Пусть боги мужа тебе пошлют такого, чтобы в ежовых рукавицах держал, спуску не давал! - грозила она, обжигая взглядом. - Батюшке всё расскажу, он выпорет тебя!
Батюшка был строгий, это верно, надо будет - и жгут в руку возьмёт, и по ногам стеганёт так, что расхочется не то, что в лес ходить, но и за частокол терёмной высовываться.
- Не рассказывай, - попросила Росья, глядя в глаза сестре, приблизилась. - Обещаю, не пойду больше по темноте.
Хоть и младшая, а благо ростом вровень были, и глаза одинаковые - серые с зеленцой речной, но у сестрицы всё одно ярче и волосы русые с серебристым отливом длиннее и гуще. Чертами Станислава чуть мягче была в лице, пухлые губы, ровные брови, а взгляд, когда надо, делался робким, губы складывались так, что всё отдашь, лишь бы улыбнулась она. Да и фигурка ладная на загляденье, талия узкая, бёдра округлые, не то, что Росья - щепа. Матушка утешала, что мол не дозрела ещё ягодка, ещё всё станется. А потом и сама учить начала, чтобы не смотрела, как волчица, и улыбку нацепляла чаще, потому как, по словам матушки, хороша больно становилась, когда улыбалась.
Сама не своя от прихлынувших не к месту беспокойных чувств, Росья шагнула вперёд и обняла сестру.
Станислава задеревенела, было, а потом так и обмякла, тоже обняла.
- Ты чего, Рось? Случилось что ль чего?
Верно, никогда не обнимала сестрицу просто так. И верно от того Станислава была в замешательстве.
Росья головой покачала отрывисто, резко, и глаза влажные стали. Сама себе подивилась. Видно, лес морок навёл, закат - тоску, да и сердце продолжало заходиться, не успокаивалось, предчувствуя, не дай боги, беду.
Выдохнув тяжело, Росья выпустила сестру.
- Пошли.
Сестры спустились в трапезную. Отец, что сидел во главе стола чин чином, завидев припозднившихся дочек, смял крупные кулаки. Ещё не тронутые сединой тёмные брови от извечной хмурости сошлись на переносице, под густыми усами сжались в суровой твёрдости сухие тонкие губы. Строгость в льдисто-голубых глазах расшатывала в девицах уверенность, и каждой сделалось не по себе.
"Неужто прознал, что в лес ходила?" - Росья виновато отвела взор и столкнулась со взглядом матушки.
И как бы гордо ни сидела Вельмира рядом с мужем, во взоре её гуляло прохладное беспокойство. Золотисто-карие глаза матушки блеснули, на губах вымученная улыбка мелькнула и снова пропала. В тени мужа Вельмира казалась ещё меньше. Нарядно одета была: на узких плечах плат лежал, вышитый нитью, височные кольца с кованными птицами, подрагивали, касаясь белых щёк. Косы толстые матушка всегда под повой прятала, как положено. Точёный носик, чуть вздёрнутый, придавал ей озорство и молодость, светлые брови и большие карие глаза делали её очень красивой женщиной. Росья пошла не в неё - ростом в батюшку, нос тоже его, тонкий и прямой, губы вовсе не маленькие. Хоть матушка и говорит, что улыбка её - глаз не отвести, но Росья губы поджимала каждый раз, когда вспоминала, как широко она улыбается. Иной раз на вечерних посиделках юноши забывались, смотря на неё неотрывно. Неловко тогда делалось девице, и серьёзнела в раз, не то, что сестрица - хохотушка, любившая привлекать к себе внимание нарядами да смехом звонким. При ней о Росье сразу и забывали. И радовалась младшая, что есть у неё Станислава.
- Чего оробели? Садитесь, - кивнул отец, потянувшись к крынке, наливая в корчик душистого, с укропом и зелёным луком, кваса.
Станислава чуть сжала в кулаки тонкие пальцы и, задержав дыхание, смиренно прошла к столу первой. Пристроившись рядом с сестрой, Росья всё больше чувствовала повисшее в воздухе тягостное напряжение, будто, пока она в лес бегала, тут случилось что-то важное. И Станислава молчала. Впрочем, сестра мало чем делилась с ней. О её возлюбленном Росья и то узнала от Руяны, чернавки.
- Ну что, Станислава, - начал Доброга, поглядывая с интересом на дочь, - дождалась ты суженого своего, пришла к тебе весточка.
Он умолк, зачерпывая деревянной резной ложкой кваса, поднёс к устам, отпил.
Станислава так и вытянулась вся, задубела, что берёзка молодая, на побелевших, было, щеках тут же багрянец вспыхнул, как маковый цвет. И только Росье было видно, как сестра сцепила под столом на коленях пальцы в замок. Понятно теперь, что матушка по случаю важному приоделась. Вот же досада - подругам старшая делилась, что по сердцу ей Верлад, с ним она и хороводы водила всё лето, и он норовил её поймать в Купальскую ночь. Сестрица хоть и не делилась, а Росья догадывалась, что поцелуй юноша всё же сорвал.
- Ивар своего сына сватает нам, Станила, - сказал Доброга, подобревшими глазами глядя на старшую дочь. - А выбирать нынче не приходится, год неурожайный, да и сама знаешь, на весенней пахоте одного вола лишились, и земли теперь вдвое меньше досталось. А Ивар в вдвое больше, чем мы, собрал зерна.
- Твоя воля, - ответила тихонько Станислава, выслушав отца, кротко и смиренно опустив глаза, хоть и было видно, как кричит её сердце.
В груди Росьи сжалось всё, но воле отца нельзя перечить. Станил, сын мельника, был юношей видным. Пусть и волос с рыжиной, зато мастер на все руки - и косу подточит, и седло подлатает. Давно знали, что приглянулась ему Станислава. Только бы не вспылила она в последний миг. И только Росья подумала об этом, как сестрица резко повернула голову в отцову сторону.
- Мне другой по сердцу, - выпалила она.
Доброга в раз посуровел, схлынуло и довольство с его лица. Матушка плечи расправила, прожигая Станиславу укоризненным взглядом. Чернавки, что на стол собирали, попрятались, но Росья знала, что уши они пригрели за дверью.
Есть перехотелось, да и повисла такая тишина, что зазвенело в ушах. Но отец вдруг ослабил плечи, буркнул:
- Верлад хороший. Только в мужья тебе Станил больше подходит. У него и изба богата, и полны короба зерён да муки, зимой голодать не будешь. Да и замёрзнуть не даст. Он давеча вот с торгу приехал. Привёз и шубы с черно-бурой лисы, и тканей цветастых. В общем, я всё решил, за него пойдёшь, такова моя отцова воля.
Станислава поджала дрожащие пухлые губки и, вздёрнув брови в мольбе, вскочила с лавки.
- Знамо мне, как ты заботишься, за мешки зерна отдаёшь, - выпалила она жарко, ярясь.
Доброга так же твёрдо и терпеливо продолжал смотреть на неё, видно, заранее ждал, что дочь перечить начнёт, но желваки на его впалых скулах заходили. Матушка за руку его схватила крепко, сжала, призывая к спокойствию. Яркие зелёные глаза Станиславы увлажнились, не дождавшись никакого ответа, она всхлипнула и бросилась из трапезной прочь. Росья хотела, было, за ней припуститься, но, столкнувшись со строгим взглядом отца, осталась.
Вечеряли молча, в тусклом счете лучин. Никто больше и словом не обмолвился о замужестве Станиславы. Росья понимала, что нынешняя зима для них испытанием будет. Запасов мало, чтобы прокормить себя, не то, что чернь, которую, по-видимому, Доброга распустит. Однажды уже случалась такая напасть в Елицах, Росья хорошо запомнила, как три года назад была засуха и неурожай. Многих в ту зиму Мара[1] прибрала к себе. Вспоминается, и дрожь по телу. В то время они как-то перебились. Было тяжело, тогда на её долю перепало много забот, приходилось и работу тяжёлую выполнять, и ночами не спасть, сидя за пряжей да полотнами. Станислава и тогда всё руки не желала марать, мозоли натирать, а отец и не настаивал, жалел. Росья запомнила, как всю зиму кормились ячменём, но и сестрицу жаль - сердцу ведь не прикажешь. А любовь, говорят, такая, что ей ни смерть, ни голод не страшны, но младшая об том не знала, может ли такое быть. Едва справившись с двумя ложками пшённого варева, Росья отложила ложку и только поднялась, было, уходить, спеша утешить Станиславу, как отец остановил.
- Погоди, - отёр он усы, и голос его не был уж таким дробяще-жёстким, стал мягким и разморённым от сытости, видно, отлегло.
- Слушаю, батюшка.
- Разбаловал я её, - начал, будто оправдываясь, он, избегая долго смотреть в глаза.
Повисло молчание, матушка ласково погладила руку Доброга.
- Ничего, придёт в себя и поймёт, что ты правым оказался, - в утешение сказала она, наклонившись к мужу.
Росья только в очередной раз подивилась доброте и смирению матушке. Ведь рассказала она однажды, что выдали её против воли. Не сразу приглянулся ей Доброга, а потом свыклась. После многих лет пришла и привязанность глубокая, и чувства сильные крепли с каждым годом. И сколь помнила Росья, говорила мать, что любовь настоящая появляется, когда вместе проходишь многое. И младшая видела, как любит матушка, как лучатся молодо её глаза, а лик светится, что полная луна. Лытко учил, что только терпение и смирение приносят дары.
- Ступай, - позволил уйти отец, обращая на неё задумчивый взгляд.
Росья чуть преклонила голову в почтении, поднялась с места и неспешно покинула трапезную. Едва очутившись за дверью, припустилась бегом в светлицу, на лестнице чуть не сшибла с ног Руяну, помощницу старшую. Ту, видимо, Станислава погнала прочь, и в глазах её Росья успела прочесть тревогу.
Сестрицу она застала рыдающей, ещё никогда не приходилась видеть старшую в таком отчаянии. Бесшумно пройдя вглубь, Росья взяла со стола светец и, присев на край лавки рядом с лежащей Станиславой, поставила кованую подставку на сундук. Девица притихла, было, но потом плечи её вздрогнули, и Станислава вновь зашлась в рыдании. Росья, не зная, как утешить, протянула руку, погладив сестру по мягким волосам, так и не возымев смелости что-либо сказать. Да и что тут скажешь. Любит она Верлада, из души такое не выдернешь, словно сорняк. Дед Лытко говорил, чтобы забыть любовь, времени много нужно. Но впрочем, Росья всё равно не понимала, с чего бы по юноше вот так убиваться.
- Ну будет тебе, может, со Станилом слюбится ещё.
Сестра замолкла, а потом повернула голову. Лицо её уж всё мокрое стало от слёз, растрепавшиеся волосы облепляли красивый лик девицы.
- Тебе почём знать, каково это? У тебя не сердце в груди, а сухарь. Не лезь лучше, ложись спать, - огрызнулась она и снова отвернулась, задушив рыдания в подушке.
Росья убрала руку с горячего плеча сестры. Слова сказанные задели, и уйти бы подальше, но осталась сидеть на краю лавки.
- Наверное, и мне недолго оставаться в отчем доме, - вдруг проронила она.
Станислава замерла и вновь повернулась, позабыв о своём горе, с подозрением глядя на младшую.
- Чего ты такое мелешь? Срок твой ещё не вышел, рано думаешь о таком.
И в самом деле, можно было послушать Станиславу, но чутьё не обманешь.
Говорить вслух о том, как почувствовала, что о ней узнал кто-то, только смешить лишний раз. Станислава, выждав в молчании, вдруг подобрала ноги и, спустив ступни на прохладный пол, села.
- Признавайся, о чём ты говоришь? - утёрла она ладонью щёки.
Росья подняла на сестру взгляд, пожалев, что сболтнула лишнего. Ведь это она напророчила старшей встречу с Верладом, и после того сестра начала прислушиваться к каждому её слову. Только младшая зареклась говорить о том, что не быть сестрице долго с возлюбленным. Что отец отдаст дочь за другого.
Росья, думая обо всём этом, смотрела будто сквозь сестру, но та ждала-таки ответа. Младшая смолчала - чего худое кликать, может, уляжется ещё всё. Да защитит Макошь от беды.
- Не бери в голову, - отмахнулась Росья, поднялась, направилась к своей лежанке.
Стянув с волос накосник[2], она сняла платье, оставшись в белёной сорочке, осмотрела раны. Сильно сшибла, но благо, подсохли. А Рыжая так и в лесу осталась, не подберётся к её ногам ночью, комочком свернувшись, только бы не растерзали злые псы. Станислава, наблюдая за сестрой, как та укладывается спать, молчала, но вспомнив о своей недоле, вновь всхлипнула, заходясь рыданием.
Забравшись под одеяло, Росья расплела косу, отвернулась к стенке, закрыв глаза, и ещё долго слышала глухое сопение старшей сестры. Пусть плачет. Чтобы дальше жизнь была слаще, девке лучше сейчас оплакать свою вольную жизнь. Так дед Лытко говорит.
Росья спала беспокойно, то проваливалась в чёрную яму, то вздрагивала, просыпаясь, пока не оказалась на берегу реки. Тёмные воды накатывали грязно-серой волной и с шумом отходили от берега. Босые ступни утопали в холодной глине. Хлестал по лицу ледяной ветер вместе с дождём. Росья всё вглядывалась через мутный шквал вдаль, будто ждала кого-то, и среди полотна марева она различила лодку. Даже издали она увидела седые косы Бреславы. Сердце в похолодевшей груди дрогнуло, девица шагнула навстречу, и тут же по колено захлестнула вода, потоком отталкивая её назад к берегу, едва не сбив с ног. Росья не сдалась, снова сделала попытку идти навстречу приближающейся лодке, на этот раз накатило по пояс, намокшее платье прилипло к груди, подол раздувался в серых волнах парусами. Росья махнула рукой и хотела было крикнуть, что она тут, чтобы Бреслава увидела её, но наконец, сумела привлечь внимание. Старица повернула голову, приметила Росью, и уже совсем скоро лодка причалила к берегу, ткнувшись носом в глиняное дно.
- Что ты тут делаешь? - Бреслава, казалось, была не рада её видеть.
Росья растерялась, смахивая с лица мокрые волосы, дрожа от холода. В лодке сидел старец в серых грубых одеждах, на девицу он не смотрел, сжимая в посеневших от холода руках весло, ждал.
- Уходи, Росья, рано тебе ещё сюда. Уходи.
- А как же ты? Я тоскую по тебе.
Бреслава вздохнула, лицо её разгладилось, а глаза стали такими глубокими и мутными, как вода под ногами.
- Я больше не вернусь, уплываю в последний путь, ждут меня мои предки. А ты, ступай.
- Как же? - встрепенулась Росья, не веря своим ушам. - Лытко нагадал зиму холодную, запасов мало. Вот и Станиславу батюшка отдаёт за мельника, в печали она от того, не хочет за Станила, - сказала Росья, но вспомнила вдруг и о своей собственной судьбе, добавила: - Пугают меня видения разные, лезут в голову. Что это, Бреслава, расскажи?
Гребец чуть повернул голову, но лица его под тенью одежды не увидела Росья. Старица сжала бесцветные губы, раздумывала.
- Вот что, дочка, я тебе скажу, - помолчав, сказала она. - Жди гостя, он многое откроет тебе.
- Какого гостя? - не поняла Росья.
- О том узнаешь в свой срок, - нахмурилась Бреслава, и девица почувствовала, как тяжело ей даётся говорить, - ...бедствовать вы не будете...
- Не понимаю ничего, - замотала головой Росья, и так холодно стало, что зуб на зуб не попадал.
- Дар в тебе просыпается, Росья. Время твоё подошло, - вздохнула старица тяжело и замерла. - Пора мне...
Только тут Росья почувствовала, что буря стихла. Чавкнуло в воде весло, и лодка вновь отошла от берега. Бреслава села спиной к гребцу, и ещё долго Росья видела её, пока туман не поглотил их, а сердце разрывалось от тоски.